— Смотри…

В начищенной до блеска бронзе щита отражается его лукавая улыбка. Он ласкает её грудь, раздвигает коленом бёдра. Жар и влага. Сумасшествие. Жажда плоти, жажда быть растерзанной, как птичка, в его клыках и когтях, чтобы брал её тело и душу, чтобы от криков и стонов болело горло.

Есть ли в этом мире кто-то греховнее, чем она в объятьях Кощея? Есть ли кто-то, кого бы так же жадно он целовал?

Мужчины и женщины не творят подобного в постели… Даже если потушить все свечи и лучины, под оком неба не смыть всей грязи с их тел!

— Смотри…

Он надавливает коленом на её промежность, добираясь до влажного и нетерпеливого жара. Этого мало, и он это знает. Толкается в неё коленом. Но не даёт обещанного.

— Смотри…

Проклятье и нелепость! Что же ты забыла, что должна кричать и звать на помощь, а не ублажать этого бесноватого злодея? Забыла, что он сотворил с той деревней, с тобой? Следишь за коварной игрой его слов и не помнишь, что должна любой ценой уничтожить своего противника?

— Смотрю, — говорит Марена и вонзает в грудь Кощея нож. — Позволь мне убить тебя.

И проснулась.

Вчерашний ночной гость сидел на уголке стола — чёрный, жирный, лоснящийся — и следил за ней синими глазами. Звали гостя Баюн. Один из бессмертных. Что ж… Пускай. Может, если будет с ним ласковой, он ей поможет?

— Что тебе такое снилось? — спросил Баюн, прищуриваясь. — Трепетала, как кролик.

— Будто я падаю в пропасть и погибаю, — ответила Марена.

— А мне показалось, что-то, наоборот, жизнеутверждающее, — мурлыкнул Баюн. — Сладкое, как парное молоко.

— Поди прочь! — крикнула Марена, тут же забывая, что надо быть ласковой с ним.

Оставшуюся ночь она не сомкнула глаз. Казалось: как только она их закроет, упадёт в ненавистные объятья и не захочет уходить.

***

Василиса продолжала болеть. Даже удивительно, как она — такая иссушенная, истерзанная какой-то болью — всё ещё носит в своём чреве жизнь.

Марена зашла в её покои и застала мужчину: ни старого, ни молодого, волосы собраны в грязный пучок, загнутый нос, маленькие пронизывающие глаза с золотым блеском. Его шею и щёки покрывали перья; даже тряпьё на нём было пернатое и висело, как старая кожа.

Марена схватила кочергу для углей и стала красться к нему со спины.

— Я слышу тебя, — сказал он.

Она вздрогнула, и по телу побежали холодные мурашки.

— Кто пустил тебя в покои царевны?

— Ш-ш-ш… — Он приложил палец с загнутым когтем к губам; кисти его рук и запястья покрывали перья. Заговорил хриплым, едва разборчивым голосом: — Не пугайте её, она с таким трудом уснула.

— Кто ты?

— Я — Ворон, — сказал он, — глаза и уши Кощея. Я пришёл по его поручению узнать, как тяжело больна царевна.

— И?

— Травками здесь не обойтись, колдунья. Я не обладаю силой ведьмовства, но слышу что-то, чую гниль и смрад.

— Я тоже почувствовала: думала, её плохо моют.

— Какая глупая! Что-то пьёт её жизнь. Что-то цепляется за неё, как за жилу, и скоро иссушит досуха. Нужна сильная ведьма.

— Но я не ведьма… Я…

— Тогда она умрёт. В ней осталось так мало, но всё, что есть, она отдаёт своему ребенку. Какой жадный ребёнок… — Ворон задержал руку над её утробой и нахмурился. — Как давно она носит это дитя?

— Я не знаю. Я сама лишь недавно узнала об этом.

— Набирайся мужества, — неожиданно сказал он и, обратившись в ворона, как осенний лист, вылетел в окно.

«Кажется, Кощея окружают лишь дети нави… и никто из людей…»

Марена рухнула на краешек кровати и смотрела, как беспокойно мечется на постели Василиса. Протянула руку, чтобы поправить одеяло, и ощутила озноб. Что-то окружало её. Такое скользкое, неприятное, тягучее.

— Ты выглядишь напуганной? — раздался за спиной голос Баюна.

— Напомни-ка, когда я разрешила тебе ходить за собой по пятам? — раздражённо заметила Марена.

— Какая бледная, худенькая, тощенькая, — бормотал кот, кругами вышагивая по животу Василисы. — И есть-то нечего.

— Тебе что, мало крыс?

— Тьфу! — Кот сморщил нос. — Во мне течёт благородная кровь, я такое не ем. Между прочим, о самом важном… У тебя в избе последний паук сдох. Загляни в поварню, попроси бочку селёдки и тридцать куропаток.

— Сколько? — ужаснулась Марена.

— Так это же не только для тебя. А я молодой, всё ещё расту и люблю покушать.

— Ты что, собрался жить со мной?

— Ты разве ещё не возжелала оставить меня себе? Не чувствуешь этот сбивающий с ног трепет при виде моих мягких лапок?

— Мягких лапок?

— Хм… — Баюн заглянул ей в глаза. — Почему с тобой не работает? Ты больная, хворая? Может, юродивая? Я всех очаровываю… Как это может не работать? Я же похож на кота! Это мой дар. Сила. Я великолепный, обворожительный. Это не обсуждается!

— Не знаю, кого ты там очаровываешь… Но люди подумают, что я жру, как кабан! Тебе придётся добывать корм самому!

— Самому!? — возмутился Баюн. — Я шёл за тобой от самих хором боярина Омелова, а ты предлагаешь мне охотиться на крыс?

— Я тебя не звала. Понятия не имею, зачем ты за мной шёл.

— Какой ужас! — вскрикнул Баюн. — Она хочет быть ведьмой без кота! Какой стыд! Какой позор! О моё бедное сердце!

— Я не ведьма. А ты сейчас царевну разбудишь, — недовольно заметила Марена.

— Ведьма, ведьма, ведьма! — вскрикивал он, прыгая на животе Василисы, как на подушке.

— А ну кыш отсюда! — не выдержала Марена, замахнувшись рукой.

Василиса резко распахнула глаза, в которых клубились тени. Но царевна была не здесь. Где-то далеко, за пределами покоев. Точно спала с открытыми глазами.

— Навь, — сказал Баюн. — Это Навь.

— Навь, — прошептала Марена.

«Кажется, это будет сложнее, чем я думала».

— Ну вот… А все говорили, что я бесполезный, — мурлыкнул Баюн.

«А что, собственно, изменилось?»

На её руках умирающая царевна, а за спиной маячит Кощей со своими бредовыми желаниями. Как спасти Василису, Марена не знала. И как очаровать Ярослава так, чтобы он забыл о своей невесте, — тоже.

Она могла бы выпросить у него красивые наряды, прыгнуть в койку, стать в конце концов его полюбовницей, любимой и красивой игрушкой, родить ему бастардов, но не стать соперницей дочери боярина!

Разве Ярослав похож на дурака? К чему ему гробить свою жизнь ради опальной девки?

Мирон Куратов, как Марена узнала, глава оружейной палаты.

А из записей Кощея следовало, что Весена — дочь опального вождя Чудских гор, да к тому же проклятая, рождённая от какой-то немытой басурманки. Мать Весены Ратибору подарили после набега. Кто на кого совершил нападение, Марена не знала — да и какая разница? Женщина оказалась в руках белоглазых: какая-то шаманка, одегон, ведунья — даже старые боги не разберутся во всех этих тонкостях. Дерзкая, дикая, своенравная, она была подарена вождю белоглазых, как дикая лошадь.

Он и воспитывал её как лошадь: объезжал трёххвостой плетью, брал силой, держал взаперти.

А потом она полюбила Ратибора или смирилась с тем, что живёт хуже собаки. А может, и то и другое. Иного пути у неё не было: для своего племени та, чьего тела коснулась чужая рука, становилась хуже паршивой суки.

Родив Весену, Гаура Хашад взглянула в лицо своего ребёнка и сказала:

— Это не моё дитя. Дух смерти украл её тело. Это не моё дитя.

Она вышла в поле и бросилась под копыта лошади вместе с девочкой на руках. Мать погибла, девочку смогли выходить. Однако росла она странной, пугающей, злобной и немой, жуткой, как бесовка. И все сторонились её, как чумы.

Как только Марена закрыла записи Кощея, в ней появилось стойкое желание отыскать Весену — хоть живой, хоть мёртвой.

Марена принесла в покои Василисы травы и настойки: втирала, поила, омывала. Но сначала раздела царевну донага и искала на её теле хоть амулетик, хоть браслетик, хоть обломок проклятущей Нави. Заставила вынуть серьги из ушей, снять кольца, расплести ленты, переодела в чистое, чужое — и наблюдала. Казалось, царевна даже порозовела, а потом снова погрузилась в тяжёлый, болезненный кошмар Нави. И краска вмиг покинула её щёки, а дыхание стало тяжёлым и прерывистым.

— Не мучайся, — говорила Василиса, — это всё пустое.

— Жить хочешь? — разозлилась Марена.

— Ах… лекарка, ты с ума сошла. Любому ясно: моя жизнь отмерена. Лихо меня съедает.

— Кто это с тобой сделал? Может, муженёк твой?

Василиса лишь поджала губы да лежала беззвучно, а слёзы скатывались с уголков глаз за уши.

«Так ничего не выйдет!— злилась Марена. —Не вижу я… ничего. Нужно мне изнанку мира увидеть… Переходят же как-то ведьмы в астрал?»

Пришёл Гордей Горзный. Охал, стонал, рыдал над кроватью дочери. Приказал отправить гонцов во все края Навийского царства и послов за море, чтобы отыскали дочери умелого лекаря. Пришла и царица — молодая, младше Василисы, совсем девочка. Сложив руки на животе, из-под полуопущенных ресниц взирала на происходящее. Кокошник, обшитый драгоценными каменьями, жемчугами, золотыми нитями, так оттягивал её голову, что глаза казались неестественно узкими.

Звали царицу Людимилой Васильевной, и было ей пятнадцать весен. Она гладила Гордея по спине, пока он страдал над дочерью.

— Не переживай, любовь моя, мы найдём способ исцелить твою дочь. Я уже вчера послов в Циан отправила. Говорят, там самые лучшие лекари.

Марена решила им не мешать. Спустилась с верхнего терема, села на крыльцо и позвала:

— Баюн…

Кот помедлил, но появился и обиженно подвигал усами; один клык торчал выше другого.

— Что? Решила, что недостаточно гадостей наговорила?

— Я? Наговорила? — искренне не поняла Марена.

— Вот оно что? Думаешь, твои жестокие слова уже забылись мною?

— Жестокие слова?

— Выгоняла! Сказала, что я жирный! Что много ем… А я молодой, в самом расцвете лет! Мне и тысячи не исполнилось — всего-то восемьсот прожил. И чтобы ловил крыс, говорила! А я крыс не ем! Что я, тварь какая бездомная? Я бессмертный! Баюном меня кличут, и всяк знает. Только ты вот со мной… Оскорбила, обидела!

— Старые боги! — простонала Марена. Она хотела взять его на руки, но он не дался, отвернулся, надулся, как лохматый шар, которым дымоход почистили. — Ну прости! Ты такой милый пушистик! Очаровательный. — Она провела пальцем по его носу между глазищ, горящих синим огнём. — Красавец! Ты мне поможешь?

Баюн заурчал, заходил кругами, настырно тыкаясь в её ладошку. И когда она его нагладила, наласкала, он заявил:

— Понятия не имею, как взглянуть на изнанку.

— Ах ты чёрт блохастый! — разозлилась Марена. — Я его тут глажу…

— Блохастый! Возмутительно! Я тебя не просил. Всё было у нас с тобой по обоюдному согласию, то бишь от всего сердца, рыбонька! А пузико почешешь?

— От всего сердца ты у меня сейчас пинок под зад получишь! Мне Василису спасать надо! А Кощей приказал очаровать Ярослава. И что мне делать?

«Мне нужны люди в тереме. Нужна Василиса! Хоть кто-нибудь на моей стороне…»

— Что можешь, то и делай.

— Да что я могу?

— Ну если ничего не можешь, заберёт твою молодость или красоту Кощей и будешь век старой и кривой доживать.

Марена вскинула на Баюна слегка ошарашенный взгляд.

— Он так может?

Баюн прищурился, внимательно заглядывая в глаза Марены, точно думал о чем-то:

— Может. И жить тебе старухой длинноносой веками. А потом ты так возненавидишь весь мир, что решишь его уничтожить. Но этому не бывать, потому что я здесь, — он расплылся в кошачьей улыбке.

Марена непонимающе смотрела на кота.

«Что это он такое говорит? Пугает? Брешет?»

Возле конюшни внезапно поднялся шум и лай собак. Вооружённые мужчины шли, болтали, смеялись, и среди них шёл Ярослав. Марена замерла, не зная, как подойти, чтобы не показаться навязчивой и нахальной.

Он увидел её сам.

— Весена! — вскрикнул Ярослав.

Как мальчишка, вскочил сбоку на крыльцо, ухватившись за перила, балансировал на одной ноге.

— Как это ты здесь оказалась? — удивился он, но выглядел счастливым. Глаза сияли.

— Нас с Василисой Кощей к царю отвёз, ваше сияние. Чтобы она поправлялась. Теперь мы здесь живём, а я вон в той избушке.

«Это было слишком или не слишком… Вдруг что не так подумает?»

Ярослав проследил за её взглядом, прикусил губу и едва слышно, украдкой выдохнул — точно мысли жгли его, как огонь.

— Ого, какой жирный котяра! Тигр! — бросил он неловко.

— Жирный? Кто это жирный? — закричал Баюн, но Ярослав его не слышал.

Марена чуть вскинула брови, но молчала. К чему ему знать, что она слышит кота?

Ярослав хотел было погладить Баюна, но тот зашипел и спину коромыслом выгнул.

— А ну не лапать!

Марена отодвинула Баюна, чтобы он не поцарапал княжича.

— А вы куда собираетесь?

— На охоту.

Никто не смотрел на неё так бесхитростно. Марене даже неловко стало.

«Такой искренний, такой тёплый мальчик. Что же мне его обманывать?»

Если бы просто немного одурачить, развести на бусики, но не так… Чтобы он время и имя своё позабыл, пока Кощей какие-то свои каверзы учиняет.

И тут она поняла! Ей надо в лес — к травам, к болоту, к природе! Травы, ей нужны особенные травы.

— Ваше сияние, возьмите меня на охоту, — слова прозвучали дерзко, как приказ, и Марена не могла ничего с этим поделать, хоть и пыталась сложить в голове учтивые фразы — язык превращал их в щелчки по лбу.

Ярослав чуть дёрнул бровью и стёр рукой улыбку с лица. Вокруг послышался гогот, скабрезные замечания и реплики — оказывается, мужичьё вокруг уже уши пригрело.

— Бери, бери её, Ярослав! Нам одеял мало, грелка в поле нужна!

— Давно с мордой квашеной не ходил, Девидов?

Марена аж вздрогнула от силы в голосе Ярослава, который тут же повернулся к ней и засиял, как солнце.

— Зачем тебе, краса моя? Это не для женских глаз.

— Мне нужны травы для Василисы, а одну меня не отпустят.

— Ты скажи, какие, я тебе всё привезу.

Марена отрицательно замотала головой.

— Это сложно. Можешь напутать… — Она замерла на полуслове, замечая, что Кощей тоже собирается в дорогу. — Неужели бессмертный с вами едет?

— Угу, — недовольно буркнул Ярослав. — Хрен его понёс.

— Так возьмёте меня?

Ярослав выдохнул, явно взвешивая все проблемы, что сулит эта поездка.

Женщина на охоте! Немыслимо!

— Такое только Агафье Стрельничихе позволялось, — сказал Ярослав. — Лучше любого мужика дичь стреляла.

— А я не для дичи. Для лекарских нужд еду, на базаре таких трав не найдёшь… Умрёт она, Ярослав. Недолго осталось.

Ярослав потёр шею и кивнул.

— Только смотри, далеко не отходи, я тебе сокольничего приставлю.

— Благодарю, ваше сияние, — мило поблагодарила Марена, кротко улыбнувшись, а сама подумала:

«На кой чёрт мне сокольничий?»