К третьему съемочному дню Карла поняла, что ненавидит кино.

Не сами фильмы, разумеется. Их она любила по-прежнему. Ненавидела она то, как их делают.

Подъём в пять, гримёрка в шесть, павильон в семь. Дальше двенадцать часов работы с коротким обедом, и хорошо, если к девяти вечера её отпускали. Фотосессии для журналов и билбордов рядом с этим выглядели курортом. Там её снимали три часа, подносили холодный сок и интересовались, не устала ли сеньорита. Здесь никто ничем не интересовался. Здесь звучало «на отметку» и «ещё дубль», и все послушно начинали сначала.

Усталость Карла ещё могла стерпеть.

Хуже было другое.

После того разговора о душе к ней стали относиться иначе.

Уловить перемену оказалось непросто. Актёры на то и актёры, что по их лицам не прочитать наверняка. Все улыбались, все здоровались, да и на площадке, с ней так же перекидывались парой фраз. И всё же что-то поменялось. Карла чувствовала это кожей, чутьем, которое ни разу не подводило её при сьемках.

Она прокрутила в памяти собственные слова про дедушкин бассейн и вынуждена была признать, что сказанула лишнего. Рядом с рассказом Катрин про полтора года без горячей воды история о подогреваемом бассейне прозвучала не так, как задумывалась.

Хотя что в ней не так?

Неужели она виновата в том, что богата? Нет, конечно. Она эту жизнь не выбирала. Её родили в семье дэ Леон, как других рожают в семьях шахтёров или рыбаков, и ее мнения о том, хочет она носить эту фамилию, или другую, у неё не спрашивали.

Эта мысль упиралась в стену.

Она стояла между ней и остальной группой, и Карла решила сломать её единственным способом, который знала.

Подарками.

Утром четвертого дня она заказала кофе на всех. Настоящий, из кофейни в Верхнем городе, а не ту горькую жижу, что булькала в кофемашине на съемках. Водитель внёс подносы, и по гримерному коридору поплыл запах свежей обжарки. Следом он выложил на столик семь маленьких пакетиков с лентами. Три женских, четыре мужских.

Внутри лежали часы.

Актриса, игравшая мать, развязала ленту первой.

— Дева Спасительница… Это же «Верани».

Все притихли. Главный герой взвесил свой пакетик на ладони и приподнял брови.

— Да, да, друзья, — Карла обвела всех улыбкой. — Я решила сделать своим коллегам небольшой подарок.

И да, ее благодарили искренне. по честному. На грим Карла возвращалась в отличном настроении и до самого вечера была уверена, что стена рухнула.

Прошёл день. Ничего не изменилось.

Вернее, изменилось, но не туда. На перекурах с ней не заговаривали. В перерывах она по-прежнему сидела в кресле одна. Но все стали ещё вежливее чем раньше. Раньше она хотя бы ловила взгляды спиной. Теперь на неё вообще перестали смотреть, и от этого на душе становилось еще поганее.

Зато Катрин группа приняла как родную.

За обедом вокруг неё собирались все. Осветители подтаскивали стулья, техники подсаживались с кружками, даже молчаливый оператор устраивался с краю. Катрин рассказывала истории, и её слушали, забыв про еду.

Карла пару раз подсаживалась к ним.

Стоило ей опуститься на стул, разговоры постепенно менялись. Из них уходило живое, и оставались ровные обмены фразами, каким Карла была сыта на светских раутах с детства.

Однажды она досидела до конца обеда и послушала, о чём же таком говорит Катрин.

Рассказы оказались разными. Про военные операции выходило и вправду интересно, историю о том, как их «звезда» трое суток просидела в болоте, была захватывающей. Но по большей части речь шла о какой-то ерунде. Как у Катрин потек кран и мастер явился лишь на следующий день. Как соседка с четвертого этажа сушит бельё над чужим балконом.

И все смеялись.

Актриса, сыгравшая мать, закивала и завела свою, про то, как к ней в автобусе приставал какой-то тип, а оказалось, что он слепой, и искал поручень.

Смеялись ещё громче.

Карла сидела с чашкой остывшего кофе и не понимала, что тут смешного. У неё за всю жизнь не случилось ни одной подобной истории.

После этого она стала обедать отдельно.

Чтобы одиночество не бросалось в глаза, она делала занятой вид и отвечала на сообщения в Виде. Писали ей много. Незнакомые девочки признавались в любви и расспрашивали про марки косметики. Мужчины постарше предлагали встретиться. Кто-то просил скинуть денег на лечение бабушки, на учёбу, или на мечту. Пара сообщений пришла с фотографиями, от которых Карла брезгливо поморщилась и нажала на жалобу.

Раньше она просматривала всё это раз в неделю, со скукой. Теперь читала подряд, лишь бы экран светился и никто не заметил, что ей не с кем перекинуться словом.

Съёмки продолжались, и напряжение росло вместе с усталостью.

К вечеру у неё гудели ноги и садился голос, а от жара прожекторов плыл грим. Катрин же словно не уставала вообще. И люди ходили за ней, как овцы за пастухом.

Карла наблюдала за этим из своего угла и чувствовала себя белой вороной, но с самыми дорогими часами на площадке.

К вечеру Карла ужинала одна.

Их с Катрин сцены закончились раньше, чем у остальных, и под навесом небольшой кухни было ещё пусто.

Катрин взяла поднос и опустилась напротив.

Ела она молча, одной рукой листая сообщения в Виде. Карла ковыряла вилкой рагу, поглядывала на неё и наконец не выдержала.

— Давай серьёзно, — она отложила вилку. — Мне кажется, я не нравлюсь остальным.

— Не кажется, — Катрин даже не оторвалась от экрана. — Ты им действительно не нравишься.

Карла замерла с открытым ртом.

Повисла пауза.

Катрин вздохнула, положила телефон экраном вниз и подняла глаза.

— А почему ты должна им нравиться?

— Ну… я же стараюсь понравиться. Я не плохой человек. Кофе заказываю, подарки дарю.

— В этом и проблема. Ты стараешься, а тебе должно быть всё равно.

— Но мне не всё равно, — Карла подалась вперёд. — Почему они меня избегают?

Катрин отодвинула поднос и сцепила пальцы на столе.

— Подобное тянется к подобному. Люди сходятся, если находят между собой что-то общее. С тобой им искать нечего.

— Как это ничего общего?

— Ну, разве что вы люди, — Катрин развела руками. — И вот тебе совет: больше ничего им не дари.

— Почему?

— Они считают тебя богачкой, а такими дорогими подарками ты только подтверждаешь их выводы. Не мне тебе объяснять, но мы из разных миров, ты должна это понимать.

— Да понимаю я, — досадливо отмахнулась Карла. — Но…

Слова не нашлись.

— Ты тоже человек, — кивнула Катрин. — И тебе хочется простого человеческого общения. Вот это я как раз понимаю.

— Ну вот, почему они этого не понимают? — Карла всплеснула руками.

— Потому что они не богаты.

— Но ты же тоже не богата, — начала Карла и осеклась. Закончила она уже тише: — Ну… не так, как я.

Взгляд Катрин говорил яснее слов: вот про это я и толкую.

Карла смутилась и потупилась.

— Прости.

— Подобное тянется к подобному, — мягко повторила Катрин. — Когда люди общаются, они общаются на общие темы. С тобой не общаются, потому что общих тем у вас нет.

— Но если я хочу с ними общаться, что мне делать?

Вопрос прозвучал совершенно искренне.

— Стать бедной ты уже не сможешь, — Катрин на мгновение задумалась. — Зато сейчас у нас есть общий интерес. Мы снимаемся в одном фильме, вот про него и говори. И сними этот кулон.

— Почему? — Карла машинально накрыла кулон ладонью.

— Это бриллиант?

— Конечно!

— Мне было проще жить, когда я думала, что бриллиантов такого размера не существует.

— Но зачем мне его снимать?

— Ах… — Катрин вздохнула. — Да потому что сложно говорить о работе с человеком, у которого на шее висит целая киностудия.

Дожёвывали они уже в тишине.

Потом съемки закончились и у остальных, и под навес начали стягиваться люди.

Актёры разбирали подносы, рассаживались, разговор пошел сам собой. Исполнитель главной роли поставил на стол тарелку с горой гарнира, сел и блаженно прикрыл глаза.

— Я сегодня так голоден, что съел бы даже муляж, — признался он. — Честное слово, весь день смотрел на бутафорский окорок и облизывался.

Он развалился на стуле, и вокруг засмеялись.

— А я пробовала, — не подумав, сообщила Карла. — Он невкусный.

Смех стих. На неё уставились со всех сторон.

— Мы вчера поздно закончили, и очень хотелось есть, — пояснила она. — Я взяла яблоко со стола в декорации и откусила… Случайно…

— Так они же из пенопласта, — изумился главный герой.

— Я знаю. Только поняла я это слишком поздно. Выплюнула, а яблоко положила откусанной стороной вниз, чтобы никто не заметил… — Карла запнулась и что-то вспомнила. — Ага, сейчас…

Она сорвалась с места и убежала. Вернулась через минуту и торжественно выставила на середину стола бутафорский фрукт со следами зубов.

По столу прошелся хохот.

Мимо как раз проходил мужчина, отвечавший за декорации.

— Святая Дева, я так устал делать эти яблоки! — он остановился и схватился за голову. — Отдайте мне это!

На этот раз к хохоту присоединились аплодисменты.

Декоратор забрал улику и пошёл прочь, ругаясь себе под нос.

— Но оно выглядело как настоящее! — крикнула ему вслед Карла. — Вы и правда отлично делаете свою работу!

— К сожалению, — обернулся тот. — Если бы мне платили по песо за каждое испорченное яблоко, я бы стал миллионером.

Смех только усилился.

Вечер пошел дальше легко. До конца ужина рассказывали истории со съемок, одна нелепее другой, и Карла смеялась вместе со всеми. Впервые за неделю она чувствовала себя своей.

Катрин поймала её взгляд, одобрительно кивнула и подмигнула.

* * *

Хулио проснулся в прекрасном настроении.

Со дня выставки прошло двое суток, а он до сих пор просыпался с улыбкой. Перформанс удался, и настолько, что признали это даже самые придирчивые из его круга.

Нет, простонародье, конечно, смеялось. В Виде писали глупости, кто-то склеил карикатуру, или припомнил, что отец устроителя владеет Семвиком. Но эти голоса быстро потонули в общем шуме, и про сеть отца уже никто не вспоминал. Зато люди искусства, его люди, оценили жест по достоинству. Критик из «Эвенто» назвал инсталляцию самым смелым высказыванием сезона, а телефон в кабинете галереи не умолкал второй день.

Значит, он действует правильно.

Окончательно его убедило в этом письмо.

Оно пришло на рабочую почту вчера вечером, но Хулио вчитался в него только за утренним кофе, когда Линда разливала сливки.

Писала крупнейшая в Валентии компания по производству видеотехники.

Хулио придирчиво изучал подпись, потом не поленился, открыл их сайт и промотал страницу до самого низа. Адрес отправителя совпадал с официальной почтой, указанной мелким шрифтом в разделе контактов. Всё сходилось.

Они были в восторге от его выставки.

Прямо об этом и писали: восхищены смелостью, следят за откликом публики и видят в сеньоре дэ Фуэго человека, который понимает язык нового маркетинга. Перформанс-маркетинга, как выражался автор письма. И они хотят заказать ему нечто похожее. Как с Вифоном, только ярче и масштабнее. Что-то грандиозное!

Хулио перечитывал эти строки, и в груди у него теплело.

Техническое задание прилагалось отдельным листом и было составлено по-деловому коротко. Подать всё в лучшем виде. Центром мероприятия станет интерактив с сейфом, который привезут уже к обеду: гость один раз выбирает комбинацию, и если она верна, сейф открывается. Угадавший получает первый в стране экземпляр новинки.

Четыре грузчика заносили сейф на ремнях в галерею, переругиваясь вполголоса, пока стальной ящик не встал на отведенное место. Хулио обошёл его кругом и тронул ладонью холодный бок. Дверца с наборным диском, полированные грани. Солидно. Они даже не поленились искусственно состарить его, чтобы он выглядел так, как будто ему было за сотню лет.

Следом привезли камеры.

Десять штук, от первого громоздкого аппарата на треноге со светонепроницаемым покрывалом, до современной серийной модели, которая легко помещалась на небольшой постамент. Их следовало выставить в ряд, по убыванию, чтобы гость прошёл вдоль всей линейки и своими глазами увидел путь, который проделала техника. А новинка, если верить письму, вышла такой маленькой, что помещается в карман пиджака.

Единственное условие показалось Хулио странным. Никаких логотипов. Заказчик просил не зацикливаться на бренде, не вешать вывесок и не называть компанию до самого финала. Впрочем, поразмыслив, Хулио нашёл в этом даже изящество. Интрига. Публика любит интригу, а мир искусства тем более. В первую очередь гений инженерии, а уж потом тот, кто это изобрел.

От счастья хотелось танцевать.

Вот оно. К нему, к человеку, которого в родной семье держат за декорацию, обращаются крупнейшие техногиганты страны. Не к Джозефу с его статейками, и не к Виктору с его телефонами и соцсетями. А к нему. Может, и вправду податься в рекламу? Чутьё на красивое у него есть, связи в прессе есть, галерея есть.

Конечно он согласился на это предложение!

Ответ пришёл быстро, а следом банк подтвердил перевод. Два миллиона песо на рекламу и организацию. Хулио смотрел на выписку и улыбался. Действительно крупный заказчик!

Мероприятие назначили на ближайшие выходные.

Оставалось пять дней.

Подготовку Хулио начал с расчистки помещения.

Арт-пространство следовало освободить под нового заказчика целиком. С утра к галерее подогнали два грузовика, и грузчики принялись выносить экспозицию. Полотна заворачивали в упаковочную бумагу, перекладывали войлоком и по одному сносили вниз. В залах скрипела клейкая лента, с улицы хлопали борта машин, и с каждым часом стены становились более голыми. Хулио ходил следом и лично следил, чтобы ни один угол рамы не задел какой-нибудь косяк или угол.

Смотреть на пустеющие стены было тревожно и сладко одновременно.

Дальше требовалось объявить о перформансе, и как можно громче.

Текст анонса Хулио никому не доверил. Сел за стол прямо посреди опустевшего зала, где ещё пахло воском и упаковочной бумагой, написал несколько вариантов, перечитал, вычеркнул те, которые меньше понравились и остановился на одном. Приглашения ушли во все известные редакции, от крупнейших до отраслевых листков про искусство. Чем больше прессы, тем громче эхо.

Потом он позвонил помощнице Джозефа и заказал рекламный пост в «Периодике». Девушка ничуть не удивилась и пообещала поставить модуль в ближайший номер. Для семьи место найдется всегда.

Следом ушли запросы в ближайшие арт-школы и рекламные агентства. Пусть присылают студентов, оформителей, кого угодно, лишние руки на таком событии не помешают. Заказчик должен остаться доволен. Не просто доволен, а максимально, и ради этого Хулио готов был поставить на уши половину столицы.

Своей помощнице он поручил обзвон.

Список получился внушительный: ВИП-клиенты, постоянные гости его вернисажей, коллекционеры, меценаты, все, кто хоть раз оставлял в галерее деньги или полезное знакомство. Помощница вооружилась телефонной книгой и засела за аппарат на весь день.

— А сеньор Тайрон? — уточнила она, дойдя до последней страницы. — Его тоже обзванивать?

— Семью я приглашу сам, — важно ответил Хулио.

Это удовольствие он уступать никому не собирался. Хотелось посмотреть на лицо младшего брата, когда он объявит о мероприятии. Надо только решить, звать Виктора или нет?

Дел навалилось столько, что обедал он стоя, между звонками от крупных спонсоров, а вечером уже плохо помнил, успел ли он забронировать все билборды в двух кварталах вокруг. И всё же усталость его не тяготила. Главное он понимал: этот перформанс возвысит его до новых высот. Отец увидит галерею, полную первых людей города, увидит очередь из репортёров и поймёт наконец, что даже Виктор, которым его пугали, не такой уж и страшный.