РАЗБОР ПОЛЕТОВ
Советский Генсек принимал председателя КГБ на своей даче в Заречье-6. Леонид Ильич едва сдерживал ярость. Масштаб заговора, случайно вскрывшегося после угона истребителя, ошеломлял. Действовать нужно было немедленно, пока внутренний враг не успел среагировать. В следующий раз такого жизнелюбивого исполнителя, как техник Гордеев, может не оказаться.
— Присаживайся, Юрий Владимирович, в ногах правды нет, — Брежнев грузно опустился в глубокое кожаное кресло и потянулся к портсигару, но вовремя вспомнил про запрет врачей и раздраженно оттолкнул его в сторону. — Рассказывай, что там наворотили. Как под самым твоим носом вызрела эта мерзость?
Председатель КГБ аккуратно поправил очки в роговой оправе и занял место напротив. Даже его обычно непроницаемое лицо в этот день не было бесстрастным. Информация, которую он персонально получил из Бонна, переворачивала все с ног на голову.
— Что же это такое делается, Юра? Войны им снова захотелось? — Брежнев распалялся все больше и больше. — Люди только жить начали! Так в этот раз в окопах долго сидеть не придется… Шарахнем друг друга ядеркой, и поминай как звали. Этого они хотят? Весь народ, партия поддержали Программу мира, а им все гонки на ракетах подавай! Когда ж они поймут, что надо и о трудящихся подумать!
Андропов выждал короткую паузу, давая Генсеку остыть, и лишь затем заговорил. Его голос на контрасте с эмоциональной речью Брежнева прозвучал подчеркнуто спокойно:
— Леонид Ильич, устремления заговорщиков выходят далеко за рамки усиления роли армии, сегодня я могу уже с полной уверенностью сказать, что они хотят сломать систему.
Брежнев замер. Рука, до этого нервно постукивавшая по подлокотнику, остановилась. В кабинете установилась неприятная тишина. Слышно было только, как в углу мерно и равнодушно тикают напольные часы. Брежнев медленно перевел взгляд с замершей руки на Андропова.
— Значит, говоришь, мятеж готовят, систему решили сломать? — заметил Генсек, который хорошо помнил, как смещали Хрущева. — Замахнулись, значит, на святое — на партию? На советскую власть? Кто из наших их поддерживает?
Брежнев рассвирепел. В сердцах махнув рукой, Леонид Ильич все-таки нарушил запрет и закурил.
— Думать, Юра, помогает, — как обычно, слегка в нос произнес он. — Они что же там решили, если я Программу мира подписываю, так слаб стал? Только сильный смотрит на перспективу, зрение слабого ограничено тем, что лежит под ногами. Кто эти смертники? Фамилии!
Андропов неторопливо открыл папку, но не стал читать с листа. Он помнил каждую. Когда прозвучала фамилия Дятлова, Брежнев перебил председателя.
— Так, ты говоришь, генерал Дятлов — один из основных закоперщиков? Как же, помню, — Генсек прикурил новую сигарету, напрочь позабыв о запретах. — Петр Вацлавович. Жена у него еще из балетных. Красивая женщина… Не думал, что он до такого докатится. Не думал! А выше кто?
— Выясняем, — негромко ответил Андропов.
— Что-то медленно вы шевелитесь. Если бы не громыкинские, так и вовсе могли просмотреть, что под носом делается, — недовольно проворчал Брежнев.
— Советник Басов работал в тесном контакте с резидентурой, Леонид Ильич…
— Что, Юра, «Леонид Ильич»? — махнул рукой Брежнев. — Я уже шестьдесят семь лет Леонид Ильич. Мазил гоняете, писак шерстите, а настоящий заговор просмотрели! — Генсек поднял голову и жестко посмотрел на председателя КГБ. — Ты же понимаешь, что всю эту плесень надо удалить быстро и по-тихому, пока дерьмо не выплыло наружу! Немцы будут молчать до последнего, спасибо канцлеру и Истомину. Но и они не всесильны. У них там, знаешь ли, пресса, черт бы ее побрал.
— Леонид Ильич, достигнута договоренность: перебежчик получает убежище и новую биографию взамен на полную информационную тишину, — уверенно ответил Андропов. — Немецкие коллеги засунут его так далеко, что ни один журналюга не догадается.
— Ну а угонщик этот… как его?
— Гордеев. Лейтенант Гордеев.
— Он до конца понимает, какая ответственность на нем лежит? — засомневался Брежнев.
— Парень хоть и простой, да и годочков ему совсем ничего, но оказался умнее генералов, — признался Андропов. — Когда он машину на лес уводил, хотел только одного — выжить и не потянуть за собой гражданских.
— А некоторые… товарищи, чтоб им пусто было, считают наш народ незрелым, — язвительно заметил Леонид Ильич. — А мы тогда кто? Из какого народа вылезли?
Брежнев тяжело вздохнул. В минуты особых раздумий Леонид Ильич подумывал об отставке, надеясь, что судьба еще подарит ему несколько лет жизни, не связанной с выполнением долга перед страной. Он даже изредка мечтал о тихой пенсионерской жизни вдали от кремлевских интриг и интриганов. Но эти несмелые фантазии быстро разбивались о бетонную стену реальности. Генсек по природе своей был человеком ответственным и позволить себе отдыхать, пока существовала угроза новой войны, он просто не мог. Кроме того, Леонид Ильич прекрасно знал: система устроена так, что, достигнув определенных высот, с них уходят только вперед ногами.
Андропов был благодарен Леониду Ильичу за то, что тот не стал поднимать вопрос о качестве комитетского коллектива в Карлсхорсте. Аппарат Уполномоченного КГБ в ГДР являлся самой мощной, элитной и многочисленной зарубежной структурой Комитета — на территории республики постоянно действовало около двух с половиной тысяч кадровых советских оперативников. Без преувеличения, это ведомство само по себе претендовало на статус отдельной спецслужбы. Сердцем этой шпионской империи оставался административный комплекс в берлинском районе Карлсхорст. Там имелась даже собственная внутренняя тюрьма.
Именно из Карлсхорста координировалась разведывательная деятельность в Западной Европе. Здесь же располагалась и мощная контрразведка. Каждый советский гражданин на территории ГДР находился под двойным колпаком: за ним присматривали и комитетчики, и Штази. Андропову еще предстояло выяснить, как так получилось, что под самым носом у этой мощнейшей и отлаженной машины вызрел и осуществился заговор. Ведь только угон советского истребителя на Запад привлек внимание к злодеям.
Перед председателем стояла жесткая дилемма: накрыть всех известных участников запланированного путча или сначала проследить всю цепочку до политического верха. От ответа на этот вопрос зависел выбор оперативной тактики.
— Леонид Ильич, имеется нюанс, — Юрий Владимирович неторопливо снял очки и принялся протирать их носовым платком в клеточку, глядя не на Генсека, а куда-то в сторону окна. — У нас все готово, чтобы изолировать банду прямо сейчас. Но тогда голова останется на свободе.
Брежнев с пониманием посмотрел на председателя КГБ. Он видел, что тот хотел разделить ответственность.
— Если мы произведем аресты немедленно, останется только надеяться на то, что кто-то из исполнителей сдаст инициаторов. А если их имена неизвестны даже Дятлову? — убедительно продолжал Андропов, водрузив очки обратно на переносицу. — Да и потом, те, кто стоит выше, мгновенно поймут, что произошло. И вычислить их станет невозможно.
— И что ты предлагаешь?
— Я предлагаю другую тактику: взять их под тотальное наблюдение, посмотреть, что будут делать, к кому побегут.
Брежнев нахмурился, его густые брови почти сошлись у переносицы. Он поднялся, подошел к окну и замер, глядя на темные силуэты подмосковных сосен.
— А если не побегут, Юра?
Андропов и сам испытывал некоторые сомнения, поэтому и решил посоветоваться с Генсеком. Особую сложность представляло то обстоятельство, что большинство из известных ему реваншистов находилось в ГСВГ. А это было то еще государство в государстве, куда даже его парням доступ был ограничен.
Брежнев медленно повернулся от окна. Тень от тяжелой портьеры перерезала его лицо пополам. Он слишком хорошо знал, что такое ГСВГ — без малого полмиллиона солдат, тысячи танков и генералы, привыкшие чувствовать себя хозяевами на немецкой земле.
— ГСВГ, говоришь… — тихо произнес Леонид Ильич. — Это аргумент. В политику решили поиграть? Подумали, раз они за границей, так до них рука ЦК не дотянется?
Генсек подошел к столу и уперся в него кулаками.
— Значит так, Юрий Владимирович. Мы не станем играть с ними в кошки-мышки. В ГСВГ собрана главная ударная сила. Если командующие дислоцированных там частей дрогнут или, не дай Бог, поддержат Дятлова — у нас под боком начнется не путч, а третья мировая. Медлить не будем. Твой план с «тотальным наблюдением» в Москве оставляем — всех под бдительное око, без исключения. Но по Германии работаем на опережение.
Тяжелая входная дверь брежневской дачи «Заречье-6» бесшумно закрылась за спиной председателя КГБ. Ночной воздух Подмосковья приятно холодил лицо. Напряжение, вызванное непростым разговором, постепенно отступало. Андропов стремительно спустился по ступеням к ожидавший его на дорожке черной «Чайке». Охранник вытянулся в струнку и заученным движением услужливо распахнул заднюю дверь.
Лимузин медленно тронулся, шурша шинами по гравию. Как только силуэт правительственной дачи растаял в темноте, Юрий Владимирович откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. В голове, словно на магнитофонной ленте, прокручивался каждый нюанс последнего разговора с Генсеком.
Больше всего Андропова поразил сам Брежнев. Председатель КГБ ехал в Заречье с тяжелым сердцем. Он реально оценивал, насколько сильно недоработали его подчиненные из Карлсхорста, и не снимал с себя вины за произошедшее. Юрию Владимировичу, наверное, впервые было стыдно за вверенное ему ведомство. Он снова и снова задавался вопросом: как могло случиться, что самая подготовленная, щедро финансируемая и технически обеспеченная структура Комитета оказалась абсолютно слепа?
Но Леонид Ильич! В критическую минуту, когда под угрозой оказался не просто партийный пост, а вся созданная им система и хрупкий мир на континенте, этот немолодой уже человек мгновенно преобразился. Он не стал цепляться за второстепенные детали, искать виновных и требовать крови, а сумел сразу оценить масштаб угрозы во всем ее многообразии и выработать простой, понятный план спасения страны.
Приказ Генсека сработать в Германии на опережение был абсолютно верен, но дьявол крылся в деталях исполнения. Контрразведчики из Третьего главного управления КГБ, конечно, сидели в каждом полку ГСВГ, но они были оторваны от Москвы и ежедневно варились в специфической армейской среде. Хватит ли у ведомства ресурса? И не заблокируют ли армейские все каналы связи Особых отделов?
Андропов понимал: Брежнев дал ему карт-бланш и шанс исправить берлинский прокол, но этот кредит доверия не бесконечен. Если схема даст сбой — система сломает его самого. И сломает безжалостно. «А что, если мы поступим иначе?» — подумал Андропов, и сомнения окончательно покинули его.
Когда за Андроповым закрылась дверь, в кабинете правительственной дачи «Заречье-6» снова воцарилась тишина. Леонид Ильич не двинулся с места. Он так и остался стоять у массивного дубового стола, уперевшись в столешницу кулаками, тяжело и прерывисто дыша.
Прошедший разговор отнял у него слишком много сил. В его возрасте и с его букетом заболеваний такие эмоциональные качели — от холодной ярости до прагматичного расчета — бесследно не проходили. Сердце глухо и неровно стучало в груди, отдаваясь неприятным шумом в ушах.
Генсек медленно опустился в кресло и посмотрел на хрустальную пепельницу, где все еще дымился сигаретный окурок. Он нарушил запрет медиков. В очередной раз. Но в этот вечер плевать он хотел на врачей, на их таблетки и на их строгие консилиумы. На кону стоял мир. На кону стояло все, что они строили долгие годы. Вся эта красота, которой он привык любоваться из окна.
«Юра, Юра… — с досадой подумал Брежнев, прикрыв глаза. — Просмотрел-таки. Такую махину подмял под себя, вся планета трепещет, а у себя под носом, на передовом рубеже змею проглядел».
Леонид Ильич был уже немолод, но это не значило, что он был глуп, как его все чаще пытались выставить в анекдотах. Он прекрасно видел, как изменилось лицо Андропова, когда зашла речь о ГСВГ. Председатель КГБ испугался. Впервые на памяти Брежнева этот хладнокровный, рафинированный интеллектуал в роговых очках выказал искреннюю, человеческую растерянность.
Армия всегда была для Комитета полузапретной зоной, священной коровой, к которой на кривой козе не подъедешь. А ГСВГ — и вовсе отдельной планетой со своими законами. Вот и доигрались, не заметили, как начал формироваться новый политический центр. Неконституционный политический центр!
Генсек устало уставился на плотные портьеры. Мысли его невольно вернулись к генералу Дятлову. Петр Вацлавович… Ну надо же! Ведь Брежнев помнил его еще молодым, исполнительным полковником, лично продвигал по службе. А теперь этот орденоносец решил поиграть в Бонапарта.
«Войны им захотелось. Порядка им мало, — горько усмехнулся про себя Леонид Ильич. — Забыли, как сами в окопах гнили и вшей кормили, как боевых товарищей хоронили, как отступали почти до самой Москвы. Ракеты им народ дал, так они думают, что теперь все можно? А если на той стороне встрепенутся такие же авантюристы?»
Брежнев почувствовал свинцовую усталость. На мгновение дал слабину, представив себя за простыми обывательскими удовольствиями. Невозможно!
Уйти сейчас — значило отдать Советский Союз на растерзание фанатикам войны. Брежнев обреченно вздохнул, протянул руку к настольной лампе, нажал на выключатель. Кабинет погрузился в глубокий ночной полумрак.
В небольшом, наглухо зашторенном кабинете пахло застоявшимся табачным дымом и остывшим кофе. На массивном деревянном столе выстроились две чистые чашки, кофейник и пепельница, доверху забитая окурками, рядом лежала стопка фотоснимков.
Советский резидент в Бонне, полковник КГБ Игорь Прокопьевич Кузнецов, устало потер воспаленные от бессонницы глаза и откинулся на спинку кресла. Напротив него расположился политический советник Константин Иванович Басов — человек, чье настойчивое желание разобраться в истории с угоном советского истребителя дало весьма неожиданный побочный результат.
— Ну, Костя, и заставил же ты меня поволноваться, — грозным голосом произнес полковник. — Тебе удалось пройти по самому краю, да еще и Альбину подверг риску. В который уже раз смотрю на тебя, Басов, и вижу: не ту ты себе профессию выбрал, не ту!
— Но ведь удалось же, — рассмеялся Стрелец. — Да и результат того стоил. Уж в этом-то ты точно не сомневаешься.
— Это с какой стороны посмотреть, — Игорь Прокопьевич живо представил, как выглядели лица его московского начальства, когда на Лубянке узнали о заговоре.
— Я правильно расшифровал твои мысли? — советник находился в превосходном расположении духа.
Кузнецов в принципе понимал друга. То, что тот сделал для страны, было достойно самых высоких правительственных наград.
— Если ты о том, что контору оставили с носом, то — да, — невесело ответил полковник. — Шутки шутками, но не заметить заговор такого масштаба — это надо было постараться.
— Ну, тут уж пусть ваши теперь разбираются у себя во внутренних органах, — снова пошутил Стрелец. — Бурого жаль.
— Бурый сам виноват. Это ж надо было быть таким кретином, чтобы доложить о твоем визите!
Игорь Прокопьевич был вдвойне зол на незадачливого тыловика. Он обещал его сестре присмотреть за братом, помочь вытащить его из переделки, в которую тот попал по глупости, а вышло так, что сам стал невольным виновником его гибели. От этого на душе скребли кошки. И хотя вины Кузнецова в том, что глупость победила, не было никакой, перед Анной Никаноровной ему было неловко. Теперь эта не избалованная судьбой женщина осталась одна на всем белом свете. Сможет ли она с этим справиться и как — он не знал.
— Зачем? — продолжал задавать вопросы советник. — Сначала он дал мне список жертв подозрительных несчастных случаев, а потом пошел и донес на самого себя? Абсурд!
— Судьба, — едва слышно ответил полковник.
— А если мы ошибаемся, и за ним просто следили?
— А как же тогда быть с расширенным списком, который товарищ Гомер всучил Альбине? Не получается, — заметил Кузнецов. — Если бы его допрашивали с пристрастием, ликвидатор угрохал бы его раньше. А его убивали почти что на глазах Орловского. Майор уверен, что когда он нашел тело, убийца прятался совсем рядом.
— Выходит, что так, — вынужден был согласиться Стрелец, — просто не хочется признавать, что человек погиб по собственной глупости.
— Ну знаешь, таких, как он, к сожалению, больше, чем нам хотелось бы, — ответил Кузнецов.
— Невесело как-то выходит.
— Зато Василий Васильевич Гомер действительно существует.
— Серьезно? Это его настоящее имя?
— Настоящее… но не его, — ответил Кузнецов.
— То есть?
— Василий Васильевич Гомер — пенсионер из Адлера лет.
— И что этот мерзавец так и уйдет от ответственности? — взволнованно спросил советник.
Он отлично понимал, что этот липовый Гомер профессионал — и не станет впутывать в это дело личное, но чувствовать за спиной дыхание такого опасного человека не хотелось. Тем более, что они с Орловским все-таки обошли злодея. «Элегантно обошли», — подумал Стрелец и рассмеялся.
— Анекдот вспомнил? — поинтересовался резидент.
— Да нет, представил просто, финт с пленкой. — Мы с Альбиной уже были в Западном Берлине, а вояки все еще потрошили журналистов.
— Вообще-то, Костя, вам очень сильно повезло, — сурово произнес Кузнецов. — Весы судьбы могли качнуться совсем в другую сторону.
— Игорь, согласись, результат того стоил, — улыбнулся советник.
— Результат всегда стоит риска, Костя, но только тогда, когда ты остаешься жив, чтобы этот результат увидеть, — Кузнецов устало покрутил в пальцах сломанный карандаш. — Гомер ведь не просто наемник. Это штучный ликвидатор. Из тех, кого годами взращивают на случай тотальной войны. И то, что вы с Орловским оставили его с носом в Берлине, этот волк не забудет. Для него это личное оскорбление, как бы он ни прикрывался профессионализмом.
Стрелец помрачнел. Веселье от удачного «финта с пленкой» понемногу улетучивалось, уступая место трезвому рассудку.
— Ты думаешь, когда все закончится, он останется в Европе? — спросил дипломат, глядя на стопку фотографий.
— В ГДР ему делать больше нечего. Там сейчас идет такая чистка, не позавидуешь. Малейшего сомнения достаточно, и любая карьера под нож, независимо от званий, связей и крыш, — продолжал Кузнецов.
— Хотелось бы верить, — произнес Стрелец.
— Андропов прислал таких волкодавов, мышь не проскочит. Гордеев под надежным крылом БНД. Да он им и не нужен, только если ради мести. Но его сначала надо найти. В Москве тоже все под колпаком. Нет, Гомер залег на дно. Сменит паспорт, лицо, легенду. Благо, пенсионеров в Адлере хватает, — мрачно пошутил Кузнецов.
Полковник поднялся с кресла, подошел к сейфу в углу кабинета, открыл его и достал запечатанную бутылку армянского коньяка и два стакана с тяжелым дном.
— Ничего, что посуда для виски? — поинтересовался он у друга.
— Да ладно тебе, Игорь Прокопьевич, пока Серафима Павловна не видит, можем и из таких, — отшутился Стрелец.
Альбина с нетерпением ждала мужа. Она закончила смотреть новости, и то, что там показали, вызвало у нее шквал вопросов. Основные новостные каналы наперебой вещали об исчезновении с радаров ключевых игроков ГСВГ. Репортеры и политические обозреватели строили различные предположения о том, куда могли деваться облеченные могуществом генералы, но советская сторона отказывалась от каких-либо комментариев, ссылаясь на то, что немцы оперируют слухами и непроверенными фактами.
Единственная новость, которая не вызывала сомнений, — это репортаж о гибели генерал-майора Дятлова и его знаменитой жены Екатерины Рувимской. Кадры роковой автокатастрофы, в которой разбились супруги, произвели на Альбину сильное впечатление. Чуть больше суток назад она мило беседовала с этими людьми и даже мысленно подтрунивала над царственными манерами Рувимской. И вот их больше нет в списке живых. Альбина поймала себя на мысли, что даже и после смерти лицо Рувимской, запечатленное бездушной камерой, оставалось прекрасным.
Она услышала, как в замке повернулся ключ.
— Костя, ну наконец-то, — она обняла мужа. — Ты уже знаешь?
— Что?
— Дятлов погиб…
— Вот как⁈ — Стрелец не был удивлен.
Он ожидал чего-то подобного. Представить себе, что в Москве семидесятых состоится суд над высокопоставленными заговорщиками, он не мог при всем своем желании. Никакого мятежа не могло быть просто потому, что его не могло быть. Он с любовью посмотрел на жену. Все-таки ему досталась потрясающая женщина! Хотя, стоило признать, это была заслуга предыдущего хозяина его нового тела.