ПОЛКОВНИК БУРЫЙ БОИТСЯ

Вдоль всей Карл-Маркс-Аллее развевались красные флаги. Запущенная теплым августовским ветерком алая волна как будто указывала путь многочисленным гостям города. Альбина замерла у края тротуара, едва не задев плечом проходящего мимо чилийца в ярком пончо. Тот обернулся, белозубо улыбнулся и крикнул что-то гортанное, размахивая оригами — маленьким бумажным голубем.

— Костик, ты только посмотри на это! — Альбина обернулась к мужу, придерживая рукой соломенную шляпку, которая никак не хотела держаться на пышных белокурых волосах. — Такое ощущение, что сюда съехался весь земной шар.

— Десятый всемирный, милая. Город официально открыт для всех, даже для тех, кого в обычных условиях ГДР-овские пограничники на пушечный выстрел не подпустили бы к своей стране, — советник подошел ближе, аккуратно взял ее под локоть и увлек в сторону от шумной колонны кубинских студентов.

Кубинцы били в барабаны так неистово, что, казалось, стеклобетонные фасады новых зданий на Александерплац вот-вот пойдут трещинами. — Наслаждайся, на завтра у нас совсем другие планы и будет не до фестивальных красот. Только смотри внимательно по сторонам, в эти дни обычные правила не работают.

Стрельцу и самому было безумно интересно. Попав в семьдесят третий год из XXI века он открывал для себя события, о которых до этого знал только из учебников по истории и кинофильмов о советском прошлом. Вот и Х-й Всемирный фестиваль молодежи и студентов, который проходил под девизом: «За солидарность, мир и антиимпериалистическую дружбу», стал для него настоящим сюрпризом.

В те дни в ГДР собралось около тридцати тысяч молодых людей из ста сорока стран. Представители разных расс, культур и политических систем без труда находили общий язык друг с другом. А Берлин в эти дни даже несмотря на беспрецедентную активность восточногерманских спецслужб выглядел совершенно свободным. «Не зря событие вошло в историю как „Красный Вудсток“, — подумал Стрелец, оглядываясь по сторонам. — Атмосфера здесь действительно уникальная».

Стрелец внимательно рассматривал толпу. В его глазах читался интерес не только к фестивальному веселью, но и настороженность. Враг мог оказаться совсем рядом. Однако атмосфера праздника затягивала и советника: беззаботная улыбка не сходила с его лица.

Влекомые толпой, они вышли на Александерплац — главную площадь социалистического Берлина. Изначально она называлась Площадью Королевских ворот, однако в тысяча восемьсот пятом году была переименована в честь русского царя Александра I, заключившего в Берлине антинаполеоновский союз с Фридрихом Вильгельмом III.

Больше всего народу крутилось около часов «Всемирное время». Десятиметровая конструкция представляла собой покрытый алюминиевыми пластинами вращающийся цилиндр, который показывал время в двадцати четырех преимущественно социалистических столицах. Пол под часами был выложен мозаикой, изображающей розу ветров, а венчали композицию металлические кольца с шарами, символизирующими собой орбиты планет.

«Какое прямолинейное свидетельство времени, — пронеслось в голове у Стрельца. — Пройдет меньше двадцати лет, и разделение на социалистическое и капиталистическое перестанет существовать, а два Берлина снова станут одним городом. Но рассказать об этом я не могу даже жене».

С Александерплац они пошли в сторону Унтер-ден-Линден. Движение в центре было перекрыто и пешеходы заполонили не только тротуары, но и проезжую часть. проходя мимо. Возле фонтана «Дружба народов» группа расслабленных длинноволосых ребят из Франции пела под гитару.

— Костик, купи мне мороженого. Пожалуйста. Вон там, в круглом киоске, — попросила Альбина.

Стрелец усмехнулся, полез в карман брюк и достал несколько монет — марок ФРГ.

— Боюсь, милая, не выйдет, — он растерянно развел руками. — Я забыл поменять деньги.

Привычка из ХХI века за все рассчитываться карточкой уже не в первый раз играла с ним злую шутку.

— Кажется, мы с тобой останемся сегодня не только без мороженого, но и без обеда, — продолжал он. — Надо будет спросить у Орловского, как выпутаться из этой неприятной ситуации.

— Эх, Костик, а я-то думала, что тебе все нипочем, а, оказывается, ты не можешь угостить жену мороженым, — поддела она советника.

— Ну уж нет, — Стрелец принял вызов. — Будет тебе мороженое.

Советник внимательно оглядел улицу.

— Черт, что он делает? — заволновался офицер восточногерманской наружки. — Первый, Первый, я — Седьмой. У нас нештатная ситуация.

— Доложите по форме, — прошипело в рации.

— Клиент вступил в контакт с валютчиком, — ответил Седьмой.

В эфире установилась тишина. Такого подвоха не ожидал никто. Оборот иностранной валюты в ГДР был категорически запрещен, западногерманские марки и доллары нельзя было даже хранить. Полученные из-за границы деньги требовалось в обязательном порядке сдавать государству. При этом, как и в СССР, существовали валютные магазины «Интершоп», где можно было рассчитываться чеками, которые государство выдавало в обмен на капиталистические деньги. Товары в подобных магазинах были разнообразнее и повыше качеством.

Но даже несмотря на строжайший запрет, черный рынок валютного обмена работал. А в период Фестиваля он и вовсе расцвел буйным цветом. Власти и сами сделали послабление и открыли передвижные пункты обмена, но курс в них был в три раже хуже того, что давали валютчики, которые не могли не воспользоваться такой уникальной возможностью для обогащения.

— Седьмой, я — Первый, — наконец, раздалось в наушнике. — Проследи, чтобы все прошло без сучка, без задоринки. Мы не заинтересованы в том, чтобы объект попал в каталажку.

Ни Альбина, ни Стрелец даже на минуту не задумались, причиной какого напряжения для агентов Штази, приставленных к советнику и его жене, стало простое желание попробовать берлинского пломбира. Через пару минут Стрелец вернулся, держа два хрустящих рожка с ванильными шариками.

— Держи, и пусть только оно тебе не понравится!

Они устроились на невысоком парапете, наблюдая за нескончаемым людским потоком. Мимо тащились украшенные плакатами грузовики IFA, из кузовов которых молодые люди разбрасывали листовки, на которых красовалась эмблема фестиваля — пятилистный цветок с глобусом в центре.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Альбина, слизывая быстро тающее на солнце мороженое, — я никогда нет видела подобного братания. Смотри, — она показала рукой, — вон тот парень в форме Народной армии только что отдал свой ремень с бляхой какому-то парню в джинсовой куртке.

— Время меняется прямо на глазах, — Стрелец усмехнулся, его взгляд на мгновение замер на бетонной стене, которая виднелась в отдалении, перегораживая одну из улиц. — Наступит день, и ее не будет.

— Ну прямо-таки, не будет, — возразила Альбина. — Еще как будет.

— Неужели ты думаешь, что стороны не смогут договориться? — удивился он.

— Почему не смогут? — она уставилась на него своими прекрасными глазами. — Смогут, наверное… Но как это может разрушить стену? Я не понимаю.

— Через сотрудничество, через культурные и экономические связи, — заметил Стрелец. — Да возьми хоть этот фестиваль. Ты же сама обратила мое внимание на солдата и хипаря. Делить им, как будто нечего.

— Им, возможно, и нечего, — рассудительно произнесла Альбина, — а тем, кто сидит в кабинетах, есть что.

— В логике тебе не откажешь, милая, — Стрелец обнял жену. — Но мы с тобой здесь ради мира, и послали нас сюда как раз люди, которые сидят в кабинетах. Так что в моих словах тоже есть логика!

— Как думаешь, завтра все пройдет гладко? — спросила она, глядя на Стрельца.

— С Терешковой? Сто процентов, — уверенно ответил он. — Военные ее боготворят. Для солдат в Вюнсдорфе ее приезд — огромное событие. Все-таки первая женщина-космонавт! Отказать в посещении части ей не смогут. Об этом не переживай. Переживай за то, чтобы у тебя ноги не отвалились сегодня. Мы ведь еще хотели дойти до Бранденбургских ворот.

— Хотели!

Они брели по Унтер-ден-Линден, прячась от солнца под сенью старых лип. Фестиваль изменил и эту обычно строгую, парадную магистраль, превратив ее в сплошной пешеходный бульвар. Повсюду стояли лотки с сувенирами, пахло сосисками-карри, пивом и кофе. Звуки джаза, политических песен и декламации стихов, которые читали прямо с импровизированных трибун, сложенных из ящиков, сливались в один многоголосый фон.

А вот и Бранденбургские ворота! Они оказались на самой границе двух миров. К ним нельзя было подойти вплотную — доступ был ограничен зоной безопасности, но даже отсюда, с разрешенного расстояния, смотрелись внушительно.

К ним подбежала группа немецких пионеров в белых рубашках и красных галстуках. Девочка с тоненькими косичками, смущаясь, протянула Альбине маленькую открытку с изображением берлинского медведя и надписью «Freundschaft!».

— О, danke, danke schön! — расцвела Альбина. Она полезла в сумочку и достала припасенный набор открыток с видами Москвы. — Держи! Из Москвы с любовью.

Когда солнце стало садиться и небо над Берлином окрасилось в багровые и глубокие золотые тона, город засветился праздничной иллюминацией. На площадях начались вечерние концерты. Воздух стал прохладнее, принеся долгожданную свежесть после дневного зноя.

Басовы сидели на летней веранде небольшого кафе на берегу Шпрее. Перед ними стояли две кружки легкого немецкого пива и тарелка с традиционными колбасками. По реке медленно проплывали мимо прогулочные теплоходы, заполненные поющими на всех языках мира и танцующими делегатами Фестиваля.

— Устала? — спросил Стрелец, глядя, как Альбина откинулась на спинку деревянного стула.

— Ноги гудят, но это приятная усталость, — ответила она, глядя на отражение неоновых огней в темной воде реки.

Внезапно раздался грохот, и над Шпрее взлетели первые залпы праздничного салюта. Небо расцвело зелеными, красными и синими брызгами. Толпа на набережной выдохнула единое восторженное «Ах!».

Стрелец протянул руку через стол и накрыл ладонь Альбины своей.

— Красиво?

— Очень, — тихо ответила она, глядя ему в глаза.

Завтра их ждал сложный день. Но сегодня этот город принадлежал им.

* * *

Новенький «Икарус-250» вишневого цвета, выделенный посольством СССР, скользил по шоссе, ведущему на юг от Берлина. Асфальтовое покрытие прерывалось на въезде в населенные пункты, переходя в традиционную немецкую брусчатку, на которой даже комфортабельный венгерский автобус основательно потряхивало. Сквозь росшие у самой трассы вековые деревья мелькали ухоженные немецкие деревни, аккуратные полоски полей и густые сосновые леса. Фестивальный шум Берлина остался позади. Вюнсдорф, куда направлялась советская делегация, был закрытой зоной, его даже называли негласной столицей СССР за пределами самой страны.

Впереди «Икаруса» шла черная посольская «Чайка» в сопровождении группы мотоциклистов Народной полиции ГДР. Там, на заднем сиденье, сидела Валентина Терешкова — живая легенда, признанная всем миром.

В салоне автобуса царила рабочая атмосфера. Журналисты «Красной звезды» и ТАСС проверяли тяжелые фотокамеры «Киев» и «Зенит», делали заметки в рабочих блокнотах. Альбина устроилась на третьем ряду у окна. После западногерманских красот пейзаж за окном не казался ей таким уж нарядным. Граждане Федеративной Республики жили побогаче, а их маленькие городки и деревни выглядели куда живописнее и ярче, чем те, которые она сейчас наблюдала за окном. Стрелец выбрал место рядом с женой. Он расслабленно откинулся на сиденье, но его взгляд, направленный в окно, оставался цепким.

Напротив них, через проход, расположился майор Орловский — помощник и сопровождающий советника офицер КГБ. На его лице сияла все та же ослепительная улыбка, которая пленила Басовых еще при первой встрече. Как неоднократно отмечала для себя жена советника, на представителя спецслужб Федор Юлиевич был похож меньше всего.

— Командование группы войск до последнего тянуло с согласованием, — тихо, чтобы не слышали корреспонденты, проворчал майор Орловский, наклоняясь к Стрельцу. — Упирались, как могли. Дескать, Вюнсдорф — это вам не Александерплац, это сердце всей Советской армии на Западном направлении. Для них все гражданские — нежелательные люди на территории. Но… Терешковой отказать не придумали, как. Первая женщина-космонавт, Герой Советского Союза, член ЦК партии. Однако тянули резину во всю…

— Послушай, Федор, надо будет, чтобы эта братия, — Стрелец сделал широкий жест в сторону журналистов, — вела себя как можно более нагло, чтобы, чтобы вояки растерялись, не зная, как удержать их всех под контролем.

— Ну знаешь, — заметил Орловский. — У нас хоть и выпускают за границу самых проверенных, но просто так шататься по гарнизону им никто не позволит. Мало что они там нафотографируют… Даже без злого умысла! Тут мы несколько ограничены в действиях.

— Но ты все-таки постарайся, не хотелось бы, чтобы полковник Бурый внезапно попал под машину или что еще они там придумают. Это наша последняя возможность прояснить ситуацию и выйти на Грека, кто бы он там ни был.

Автобус притормозил. За окном показался КПП. Над дорогой красовался огромный плакат на русском языке: «Привет участникам X Всемирного фестиваля молодежи и студентов!». Дежурный быстро пропустил автомобиль, в котором ехала Терешкова. Журналистов держал перед шлагбаумом долго, словно намекая, а не отправиться ли им восвояси. Но в конце концов солдат открыл шлагбаум.

Внутри все было как на родине, как в какой-либо типичной воинской части где-нибудь в Подмосковье. Неуютные казармы, окрашенные в белое бордюры, обилие наглядной агитации. Все вокруг было свое, родное, на русском языке.

Гарнизонный Дом офицеров, переживший и балы кайзеровской армии, и строгие совещания генералов вермахта, сегодня напоминал растревоженный улей. Огромный зал на полторы тысячи мест был забит до отказа. Белые воротнички парадных кителей офицеров смешивались с защитными гимнастерками солдат-срочников. На сцене, на фоне бордового бархатного занавеса с золотыми кистями и огромного портрета Ленина, стояла Валентина Терешкова. Ее сильный, уверенный голос разносился из динамиков, заставляя замирать сердца восемнадцатилетних парней, некоторые из которых и сами еще не распрощались с детской мечтой стать космонавтом.

— … И когда земля уходит из-под ног, а в иллюминаторе ты видишь лишь бездонную черноту космоса, ты понимаешь: там, внизу, за тебя держит кулачки вся страна, — рассказывала Валентина Владимировна, и зал взрывался шквалом аплодисментов. — Разве я могла даже подумать, чтобы подвести этих людей? Товарищей по отряду, семью, народ, партию…

Альбина заняла место среди журналистов. В руках у нее была пачка фотографий для автографов. Майор Орловский стоял рядом с начальником политотдела армии, о чем-то оживленно перешептываясь.

Стрелец воспользовался моментом, когда общее внимание было приковано к сцене. Он выскользнул в коридор, миновал тяжелые дубовые двери служебного выхода и оказался на задворках Дома офицеров. Воздух здесь приятно пах сосновой смолой и неприятно — свежим асфальтом.

Ему нужно было найти полковника Бурого. В зале среди офицеров, собравшихся на встречу с Терешковой, Бурого Стрелец не заметил. Сверяясь с планом, который ему предоставил майор Орловский, советник прошел по тенистой аллее мимо служебных пристроек и направился к флигелю, в котором располагались кабинеты тыловых служб. Толкнув массивную дверь с табличкой «Полковник Бурый Н. Н.», он вошел внутрь.

В кабинете, густо заставленном шкафами с картонными папками, пахло табаком и растворимым кофе. За широким дубовым столом сидел изможденный нервный мужчина в форме. Услышав шаги, полковник поднял голову. Появление незнакомца не на шутку встревожило Николая Никаноровича. Любой незваный посетитель вызывал в нем приступ панического страха, с которым он, после задержания никак не мог совладать. Стрелец заметил, как по шее тыловика пробежала едва заметная судорога, а левый глаз начал дергаться.

— Что вы здесь делаете, товарищ? — спросил полковник, медленно опуская руку к телефону внутренней спецсвязи. — Вход в Тыловое управление — по пропускам.

— Полковник Бурый? — тихо произнес Стрелец, закрывая за собой дверь на защелку. — Вам привет от Анны Никаноровны. Так что не торопитесь тянуться к трубке.

— Не впутывайте мою сестру, — просипел тыловик. — Она здесь не при чем.

Было видно, что полковник боится. И не верит гостю и не ждет ничего хорошего от его визита.

— Николай Никанорович, я действительно виделся с вашей сестрой и приехал специально, чтобы встретиться с вами по ее рекомендации. Я — дипломат. Меня зовут Константин Иванович Басов, — Стрелец протянул полковнику свое служебное удостоверение.

— Откуда вы знаете Аню? — недоверчиво посмотрел на посетителя Бурый.

— Она проверяла наше посольство, так мы и познакомились, — продолжал Стрелец, — как раз тогда, когда вас задержали в связи с… известным инцидентом.

— Я ничего не знаю, — военный занял оборонительную позицию. Я совершенно ничего не знаю. Покиньте, пожалуйста, мой кабинет.

— Странно, Анна Никаноровна рекомендовала вас как умного и осмотрительного человека.

— Как бы не так! — внезапно сорвался Бурый. — Вы лжете. Она всю жизнь считала меня доверчивым недотепой, за которым должна заботиться до сих пор. Не было раза, когда она не назвала меня…

— «Ведомым»? — уточнил Стрелец.

— Ну вот, а я что говорил⁈ — полковник поднял испуганные глаза на дипломата.

— Теперь вы верите, что я встречался с вашей сестрой?

— Верю — не верю, какая разница? Уходите, вам здесь делать нечего и говорить нам с вами не о чем, вы — дипломат, я — интендант, о чем речь?

— Николай Никанорович, ваша сестра беспокоится за вас, она полагает, что вы находитесь в опасности.

Бурый задержал взгляд на посетителе, нервно постучал кончиками пальцев по столешнице и потянулся за сигаретами. Стрелец видел, что руки полковника дрожат.

— Откуда мне знать, что это не провокация? Да и это ваше удостоверение — тоже не доказательство, — не сдавался мужчина.

— Да что же вы за человек такой? — Стрелец начинал злиться.

Времени у него было в обрез. Он понимал: чем больше будет тянуться этот словесный пинг-понг, тем выше вероятность, что кто-то заметит отсутствие советника в актовом зале. К тому же он не был уверен в том, что никто не приглядывает за Николаем Никаноровичем. Меньше всего советник хотел подставлять Бурого. Во-первых, ему было жаль этого не самого умного мужика, а во-вторых — Бурый это их единственная ниточка, которая вела к заговорщикам.

— Анна Никаноровна тогда обратилась к нам за помощью, — продолжал советник.

— Только не говорите, что это вы или ваши товарищи вытащили меня из клетки…

— Нет. Это не наша заслуга, — спокойно ответил Стрелец. — Это заслуга ваших покойных товарищей.

— Что вы несете? — Бурый даже привстал с кресла.

— Я говорю, что их гибель оказалась как нельзя кстати. А вы, я вижу, боитесь стать следующим безвременно ушедшим, не так ли? Николай Никанорович, — Стрелец постучал указательным пальцем по своим наручным часам, — время работает против нас. Так что вас связывало с полковником Сизовым?

— В бане вместе парились. Устраивает такой ответ?

— Не вполне. Я еще не видел, чтобы за березовый веник отправляли на тот свет, — продолжал давить советник.

— Я вас не понимаю.

— Кто такой Грек? — очень тихо спросил дипломат.

— Н-не знаю, — в глазах тыловика проскочило выражение ужаса. — Уходите, прошу вас.

— Послушайте, полковник, мне не так просто было попасть сюда. И я не собираюсь возвращаться, не добившись результата, — произнес Стрелец, глядя собеседнику в глаза. — Вы не уверены? — советник сделал соответствующий жест рукой, намекая на прослушку. — Тогда давайте прогуляемся, если вам душновато.

— Как же вы мне надоели, — ответил Бурый. — Повторяю, я ничего не знаю.

— Да что вы заладили, как попугай, — не сдержался Стрелец. — Ваше молчание может быть как гарантией жизни, так и гарантией того, что ее отнимут. Неужели вы не понимаете, Николай Никанорович?

На лице полковника Бурого отражалась такая красноречивая гамма смешанных чувств, что Стрельцу стало даже жаль мужика, но он не мог себе позволить поддаваться эмоциям. С улицы, со стороны Дома офицеров понеслись отголоски бурных оваций. Советник понял, что выступление Терешковой приближается к концу. Разводить церемонии больше не было никакой возможности. Он решительно подошел к тыловику и прошептал ему в самое ухо.

— Вас пытала военная контрразведка. Хотите проверить, как выводят на чистую воду на Лубянке?

* * *

От автора:

Магадан 1984 года, а только что был 2026-й. Опять молодость и конец великой красной империи, спасти которую не удастся. Но можно подготовиться к грядущему лихолетью https://author.today/work/471199