Равновесие. Я всё же достиг его. Точно достиг.

У меня ничего не болело, и ещё я мыслил, а следовательно — существовал. Продолжал жить и дышать, несмотря ни на что.

Только не мог открыть глаз, не был способен пошевелиться или даже повернуть голову. Просто… существовал. Если чуть точнее — то пребывал в горизонтальном положении. Лежал.

Где? Кто б мне сказал. Но не в гробу — точно, для гроба тут было слишком шумно.

Подумал так и сообразил, что вновь способен слышать звуки и даже различать голоса. Понимать слова — уже нет. Мой разговорный нихонский был откровенно плох, а говорили поблизости именно по-нихонски.

Беда. Ничего ещё не кончилось. Я просто всего лишь не умер. Пока что не умер, но ещё вполне могу оказаться хоть в неглубокой могилке, хоть на дне реки, целиком или по частям, сразу или предварительно помучившись…

Мысли начали бегать по кругу, и лишь невероятным усилием воли я подавил приступ паники. Успокоил дыхание, погрузился в поверхностный транс, обратился к внутренней энергетике и с ужасом обнаружил, что та перекроена самым радикальным образом. Сколько ни насиловал ясновидение, так ничего толком и не разобрал.

Случившиеся изменения сделали бесполезными все старые шаблоны и заготовки, а ещё во мне больше ничего не дрожало и не резонировало, не было никакой возможности ориентироваться на вызываемые излучением энергетической аномалии колебания.

И — ни доли сверхджоуля. Я был пуст.

Захотелось завыть с тоски, едва себя скрежетом стиснутых зубов не выдал. Тогда осознал, что вновь обрёл контроль над лицевыми мышцами, и как-то сразу полегчало.

Я — оператор. Пока я жив, для меня нет ничего невозможного.

Мне всё по плечу!

От уныния бросило в противоположную крайность, но сдержался, не стал пороть горячку. Так и продолжил лежать, изображая бесчувственное тело. И даже, когда вслед за стуком двери смолкли голоса, я воздержался от попытки оглядеться.

Мало ли кто в комнате остался? Сидит тихонько в уголочке, начну ворочаться — нехорошо выйдет.

И потому перво-наперво я стал незаметно напрягать и расслаблять разные группы мышц. Раз за разом, раз за разом. Усилия не канули втуне, пусть не сразу, пусть мучительно медленно, но контроль над телом понемногу вернулся.

И — тишина: никто не сопит, не шуршит одеждой, меняя позу, не скрипит стулом. Живому человеку столь продолжительное время сохранять подобную неподвижность совершенно невозможно, так что я приоткрыл веки и полюбовался едва различимым в полумраке потолком, потом рискнул оглядеться.

Пустая больничная палата с зарешёченным окном. Солидная дверь. Конторка с какими-то бумагами. Шкаф невесть с чем. Железная койка. Я — на ней, голый. Ещё и прикован к массивному основанию ручными кандалами.

Оператору с такими справиться ничего не стоит, а вот я оператор или уже не совсем?

Поисковое воздействие пробежалось по коже неприятной щекоткой, и я мигом бросил вертеть головой по сторонам, улёгся ровно и принялся считать про себя: сто двадцать один, сто двадцать два, сто двадцать три…

Едва слышный металлический шорох от двери донёсся на счёте «двести сорок восемь». Ещё три секунды — и кружок-заслонку глазка вернули обратно; надзирателя ничего не насторожило.

Да ничего и не могло насторожить, но я враз испариной покрылся. Сердце забилось с удвоенной скоростью, погнало по жилам кровь, и в объективных ощущениях начало проявляться нечто похожее на боль.

Только бы не скрутило в самый неподходящий момент! Только бы не скрутило!

Я поднял правую руку, легонько лязгнул звеньями цепи и повторил это действо с левой. Приподнял и согнул в колене одну ногу, затем другую. Но садиться на кровати пока что не стал, вместо этого обратился к сверхсиле. И — ничего, ничего, ничего…

Ничего! Ноль! Зеро!

Тут уж я не просто испариной покрылся, тут весь так и начал обтекать.

Нет, нет, нет!

В голове застучали молоточки, дёрнул на себя правую руку, потянул левую — чёрта с два! — звенья кандалов в палец толщиной, их не порвать. И стальные браслеты плотно к коже прилегают — не высвободиться.

Образумиться помогла боль в ссаженных запястьях. Я мыслю, а следовательно…

Нет, не то! Я почувствовал энергетическое воздействие не далее пяти минут назад, значит, что бы ни произошло со мной во время заезда в источник сверхсилы, своих способностей я не утратил и остаюсь оператором. В той или иной мере, но остаюсь.

От этого и станем плясать. Я — оператор. Точка.

Почему не чувствую сверхсилы? Заблокированы мои способности медикаментозно или это стало следствием кардинальных перемен во внутренней энергетике? Дело точно не в спазме — прежде я сверхсилу чувствовал, просто не мог набрать потенциал. А тут — словно её и нет вовсе.

Итак, блокиратор или… Или подстройка на новый источник?!

Я ведь сразу после инициации тоже не чувствовал сверхсилы. Для этого мне потребовалось установить связь с Эпицентром, поймать его ритм. Едва ли нихонцы располагали аналогом нашего «Нейтрал-С», скорее я перестроился на местный источник и уподобился радисту, который выходит на связь на неправильной частоте.

Требовалась синхронизация с местным источником сверхсилы, надо было начать существовать с ним в одном ритме. И пусть в ходе неконтролируемой подстройки моя мощность могла уменьшиться в разы, сейчас это никакого значения не имело: спасительными станут даже сущие крупицы сверхсилы.

А ещё я доподлинно знал, что первоначальную синхронизацию с источником вполне реально осуществить без использования гипнокодов. Требовалось лишь ощутить пульсацию энергии, войти в нужный ритм. Но попробовал и — ничего.

Тогда я погрузился в медитацию, повторил попытку и ничего стало абсолютным. Я вглядывался в пустоту, которой не было до меня ровным счётом никакого дела. Её и самой не существовало в реальности, этой пустоты…

Но неудача не заставила опустить руки, и я крепко-крепко зажмурился, а когда перед глазами заплавали светящиеся круги, привычным образом мотнул головой, но и этот проверенный способ входа в резонанс не сработал. Только шейные позвонки хрустнули, да в темечко болью стрельнуло.

Зараза!

Я полежал немного, переводя сбившееся дыхание, и попытался припомнить тот изматывающий своей чудовищной неправильностью ритм, который изводил меня все последние дни. Попытался мыслить в такт нему, но эксперимент потерпел фиаско. Дело-то было не в мозгах, а в центральном энергетическом узле и входящем канале…

Вот тут-то меня и осенило. Я ведь пытался воздействовать на них, пытался подстроить под пульсацию местного источника! Так не получится ли достучаться до энергетической аномалии с помощью уже отработанной техники?

Не получилось.

Пока лежал, собираясь с мыслями, вновь ощутил поисковое воздействие, а потом, на три секунды позже прошлого раза, в камеру заглянул надсмотрщик.

К лешему его! Пока не до него.

Ну же! Разгадка близка! Точно знаю — близка. Уверен в этом.

Точнее — просто верю. Очень уж не хотелось подыхать.

И я начал разбирать шаблон своего воздействия и править его, оставляя неизменными внешние константы и внося изменения в переменные, относившиеся к моей внутренней энергетике. После составления каждой новой схемы я погружался в транс и пробовал дотянуться до источника, но никакого отклика раз за разом не получал.

Ничего. Ничего. Ничего!

За окном окончательно стемнело, и ещё четырежды до меня доносились поисковые воздействия, прежде чем в душе ворохнулось нечто схожее с прежними ощущениями. Не зазвучал в голове чуждый ритм, не потекла и даже не засочилась сверхсила, но что-то во мне определённо изменилось. Дело сдвинулось с мёртвой точки!

Это было на одиннадцатой попытке, а ещё через две проявилось знакомое покалывание в кончиках пальцев. И пусть воздействие на энергетический узел не привело к полноценной настройке на источник, и я всего лишь ощутил присутствие разлитой в пространстве сверхсилы, здесь и сейчас вполне могло хватить и этого.

Именно что — здесь! До аномалии было рукой подать, излучаемая ею энергия не успевала окончательно рассеяться, и я вполне мог попытаться её вдохнуть и втянуть в себя вместе с воздухом, дабы растворить в крови и направить на восполнение потенциала. Помочь с этим должна была техника двойного вдоха.

Никогда её не практиковал и понятия не имел, на каких принципах она базируется, но название говорило само за себя, поэтому именно к управлению дыханием я и приступил.

Вдох-выдох. Вдох-выдох.

Транс.

Погрузиться в медитацию получилось без всякого труда, а дальше я сосредоточился на втягиваемой вместе с воздухом энергии, попытался усилием воли её удержать, и очень скоро в груди потеплело, а мне удалось поднять потенциал на сотую долю сверхджоуля.

Капля в море? Да и пусть! Вода камень точит.

Я отбросил сомнения и продолжил аккумулировать крохи энергии, рассеянные в пространстве. Не единожды из-за перенапряжения темнело в глазах и едва не угасало сознание, но всякий раз получалось вынырнуть из забытья прежде, чем успевал рассеяться набранный потенциал.

Усталость вкупе с мизерной эффективностью грозила обернуться катастрофой, и я взял паузу, начал раздумывать над сложившейся ситуацией и очень скоро пришёл к выводу, что излишне буквально понял название задействованной техники. Сверхсила не была связана с воздухом, она пронизывала само пространство, да я и сам, задействуя технику алхимической печи, выдавливал её из себя для ускорения регенерации буквально через поры кожи. Так не получится ли дышать всем телом сразу, не только лишь одними лёгкими?

И вновь я погрузился в медитацию, и вновь потянул в себя энергию. Поначалу будто пытался всасывать воздух через пережатый шланг противогаза, но мало-помалу приспособился и дело пошло на лад. В этой ситуации смешно было говорить о какой-то там мощности, но увеличил скорость восполнения потенциала сначала до десятых долей сверхджоуля, а потом и до нескольких целых.

Приятное тепло сконцентрировалось в районе солнечного сплетения, затем стало растекаться по всему телу, а потом я довёл потенциал до десяти килоджоулей и спёкся. Просто после очередного приступа дурноты, понял, что на большее не способен чисто физически. Иначе потеряю сознание и упущу из-под контроля уже набранный заряд. И без того пульс под две сотни ударов в минуту загнал!

Какое-то время я отдыхал и успокаивал дыхание, заодно выравнивал потенциал, свернувшийся в груди клубком колючей проволоки, напрягал и расслаблял отдельные мышцы, прокачивал через них крохи сверхсилы, не ускоряя регенерацию даже, а просто снимая боль от множества микрорастяжений. Ну а когда худо-бедно очухался, то поднял, на сколько позволила короткая цепочка, правую руку и пристально уставился на охватившие запястье кандалы.

Замок наручников при некоторой сноровке можно было отомкнуть и простой шпилькой, но будь он даже много сложнее, справился бы и в этом случае — благо учили. Едва слышно скрежетнул механизм, и вот уже разомкнутый браслет соскользнул с запястья на кровать, даже не лязгнул особо цепочкой. За ним упал второй, а энергии на это ушло — крохи.

Накатила эйфория, но поддаваться ей не стал. Перевалился набок и слез с койки, выпрямился и зашипел от боли, ещё и дурнота накатила, пришлось навалиться на спинку. Но постоял и пришёл в себя, несколько раз на пробу даже присел, а потом наскоро проделал простенький комплекс разминочных упражнений, синхронно управляя и телом, и набранным потенциалом. Поначалу движения выходили корявыми и сохранять равновесие получалось с превеликим трудом, а потенциал жёг и рвал изнутри, но время утекало как песок сквозь пальцы, поблажек себе не давал.

После двинулся к двери, намереваясь отпереть её и выйти в коридор, но вовремя обуздал этот опрометчивый порыв и подступил к незашторенному окну, глянул через частую решётку на улицу. Вид оказался знаком — насколько удалось разобрать в ночной темени, меня поместили в тот самый корпус, где прежде держали с сокамерниками, только эта комната была на втором этаже. И поскольку я имел некоторое представление о заведённых тут порядках, то крепко задумался.

Когда нас приводили в камеру или уводили на работы, на первом этаже неизменно дежурил один-единственный караульный. А кто присматривает за порядком здесь? Он же? Или отдельный надзиратель?

Если предположить, что караульные дожидаются поискового воздействия и лишь после этого начинают обход камер, то более реальным представлялся второй вариант. Слишком мало времени проходило между улавливанием энергетических помех и скрежетом сдвигаемой заслонки дверного глазка.

И что самое поганое — совсем уж бесшумно из камеры не выбраться: врезного замка нет, а с засовом могу не справиться, упадёт — своим грохотом дежурного по этажу точно всполошит. И даже если тот тревогу не поднимет, мне с ним в открытом противостоянии не совладать. Я сейчас не москит даже — комаришка полудохлый.

Нет, залог успеха — внезапность.

Я подошёл к конторке, сгрёб лежавшие на ней бумаги и вернулся к окну. В отсветах ближайшего фонаря попытался различить написанное, но на белых листах чернели иероглифы, изредка перемежаемые какими-то таблицами и схемами. Ни черта не понять, но это мне, а специалисты точно сумеют полезную информацию почерпнуть.

Их бы с собой прихватить, но как?

Прошлёпав босыми ступнями по скрипучим половицам, я распахнул шкафчик, там обнаружились медикаменты, бутыльки с растворами для инъекций, шприцы, упаковка ваты, а ещё — несколько мотков бинтов. Ими я к себе стопку листов и примотал.

На глаза попались стальные ножницы, и, откромсав излишки бинта, я взвесил их в руке и кивнул, соглашаясь с собственными мыслями.

Сгодятся!

Пришлось повозиться, но всё же разломал ножницы на две половинки, стал обладателем хоть какого-то оружия. После замер у двери и повёл ладонью по щели между полотном и косяком, попытался определить положение засова и вроде бы даже успешно.

Но горячку пороть не стал, вернулся в кровать, и нёсшееся до того галопом время, сразу замедлилось, начало ползти со скоростью улитки. Навалились сомнения, неуверенность и даже страх, стали разъедать своим тлетворным влиянием волю, да только слабину давать я не собирался.

Нет, нет и нет! Всё решено уже. Всё решено!

Но настрой настроем, а когда уловил поисковое воздействие, вздрогнул так, что подо мной кровать заскрипела. Пора!

Сердце лихорадочно заколотилось, я подскочил к двери, хоть никакой необходимости в такой поспешности и не было.

Две минуты. В среднем караульный добирался до моей камеры за две минуты.

Так вышло и на этот раз. Включился свет, ушёл в сторону кружочек-заслонка, и я выждал показавшийся безумно долгим миг, давая возможность дежурному по этажу приникнуть к глазку, прежде чем со всего маху ткнуть в него половинкой разломанных ножниц. Пережёг часть сверхсилы в кинетический импульс, и сопротивления плоти даже не почувствовал, лишь чавкнуло выколотое глазное яблоко.

Импровизированный клинок вошёл до упора, венчавшее рукоять ножниц кольцо застряло, и — ни вскрика, ни шума рухнувшего тела; насаженный на остриё караульный не упал, повис. Напряжением всех своих невеликих способностей я сдвинул засов в сторону, навалился на дверь, и та поддалась, начала открываться. Тело соскользнуло с клинка, я едва успел просунуть в щель руку и ухватить его за плечо. Сумел самую малость смягчить падение, шума вышло немного.

Я немного постоял, прислушиваясь, затем вернул себе окровавленную половинку ножниц, протиснулся в коридор, огляделся. Караульный оказался ниже меня сантиметров на двадцать, что делало попытку завладеть его формой попросту бессмысленной. Дубинка тоже не заинтересовала, а на полноценный обыск я не стал тратить время, поскольку уже пошёл обратный отсчёт. И ещё я не знал, сидят дежурные по ночам каждый сам по себе или же собираются после обхода этажа в караулке, вот и поспешил по коридору, напряжённо вслушиваясь в звенящую тишину.

Камера и камера. Камера и камера. Камера и… простая деревянная дверь без засова.

Оставлять за спиной непроверенное помещение было слишком опасно, и я скользнул внутрь с уже занесённой для удара рукой. Там никого не оказалось, да и была это не караулка, а раздевалка для медперсонала.

Я схватил первый попавшийся белый халат, слишком узкий в плечах и короткий, натянул его и выскочил в коридор, застёгиваясь на ходу. У лестницы остановился и задумался. Подняться или спуститься? Внизу выход. Вверху ещё один караульный.

Деваться было некуда, начал подниматься, но пролёт упёрся в запертую дверь. Тогда я с некоторым даже облегчением вернулся обратно, а на площадке между первым и вторым этажами замер и осторожно глянул вниз. Караульного не разглядел, но, если он уже вернулся с обхода, то должен был сидеть непосредственно за углом. И там же под потолком висела лампочка…

Перехватив половинку ножниц остриём к себе, я продел большой палец в кольцо, отыскал взглядом электрическую проводку и сосредоточил на ней своё внимание, но не пережёг, лишь заставил замерцать свет на этаже. И сразу бесшумно сбежал по ступеням, дальше — рывок.

Расчёт оправдался на все сто: караульный стоял с запрокинутой головой и пялился на мигающую лампочку. В один миг я очутился рядом с ним и зажал левой ладонью рот, ткнул в грудь импровизированным клинком. Черноволосый коротышка оказался чертовски проворен, он успел заблокировать удар предплечьем и сразу перехватил моё запястье, резко откинул голову назад. Будь противник самую малость выше — точно выбил бы мне зубы, а так затылок шибанул по ключице, не сумев ошеломить.

Я не позволил коротышке вывернуться, заплёл ему ноги и повалил на пол, рассчитывая воспользоваться своим преимуществом в весе, будто им ещё располагал. Будто не отощал до крайности!

Нихонец был жилистым и тренированным, при падении насадить его на остриё ножниц не вышло, но и сам он дотянуться до меча на поясе теперь не мог, не рискнул даже врезать мне локтем, продолжал отводить мою руку да выворачиваться, а ещё обратился к сверхсиле, и я уловил… — именно что уловил! — отголоски ритма, который никак не мог припомнить и который больше уже не казался чудовищно неправильным и чуждым.

Я без промедления включился в сверхэнергетическое противодействие и, памятуя о рассказе Василя, при первых же сложностях принялся на ходу вносить изменения в стандартную технику, подстраивая её под ухваченный такт. В итоге передавил входящий канал противника предельно легко и чисто, но только лишь этим я не ограничился, потянулся дальше, стиснул своей волей чужой потенциал и выжал его, будто попавшую под пресс консервную банку.

Много сверхсилы в себя не втянул — да там и были набраны крохи! — преимущественно энергия расплескалась и рассеялась, зато удалось не просто ошеломить и обезоружить караульного, но ещё и выдрать из него некую гармонию, начать мыслить, дышать и существовать в одном ритме с местным источником сверхсилы. Я не подстроился к нему, лишь уловил намёк на связь — будто ветер обрывок мелодии принёс, вот и начал повторять эти несколько нот, не в силах ни расслышать, ни вспомнить мотив целиком.

Нихонец запаниковал и задёргался, и я потратил часть вырванной из него сверхэнергии на незначительное воздействие, которое перекрыло доступ воздуха в лёгкие, а дальше просто удерживал это давление до тех пор, пока караульный не обмяк. Тогда уже загнал половинку ножниц в ещё продолжавшее биться сердце, отпихнул от себя труп и перевалился на спину, уставился в потолок.

Мне бы отпирать камеры, а вместо этого я сосредоточился на гармонии, которую вытянул из убитого оператора, постарался перевести её из разряда смутных ощущений в нечто более стабильное и придать эти свойства своему потенциалу. И пусть выжечь эту мелодию и этот ритм в своей нервной системе не вышло, но я и не упустил их, удержал и получил шанс не забыть.

А потом я перевалился набок, вытянул из ножен покойника короткий меч и уже с ним поплёлся по коридору. Добрёл, пошатываясь, до нужной двери, сдвинул засов, потянул на себя ручку.

— Все на выход! Только тихо! Не шуметь!

К счастью, внутри обнаружились мои бывшие сокамерники, а не совершенно незнакомые военнопленные или тем паче жители Харабы, которые устроили бы гвалт в силу особенностей национального менталитета и банального непонимания моих слов.

— Ты? — охнул усевшийся на циновке Родион Перовский. — Но как?!

Я постарался не выказать радости при виде пилота, без которого план побега отправился бы прямиком псу под хвост, и шикнул:

— Тише вы! Не гомоните! И шевелитесь! У нас от силы пятнадцать минут!

Тут уж Перовский колебаться не стал, сорвался с места. За ним поспешили остальные, разве что одного болезного пришлось выволакивать в коридор товарищам.

— Ты где неделю пропадал? — пристал с расспросами дядя Миша, но мне было не до того.

— Всё потом, — сказал я, вручая ему трофейный меч. — Отпирайте камеры и ждите меня. Только не шумите: третий этаж не зачищен!

Я поспешил к лестнице, и Перовский рванул следом, заметил заколотого караульного, но дурацких вопросов задавать не стал, поинтересовался о насущном:

— Ты куда?

— Осмотрю камеры на втором, — ответил я, поднялся на пролёт, прислушался и взбежал к следующему. В душе продолжало подрагивать ощущение причастности к чему-то невероятно могущественному, оно дарило уверенность и нашёптывало, что теперь-то всё будет хорошо. Разумеется, бессовестно врало.

В раздевалку я заглядывать не стал, сразу распахнул дверь напротив и обнаружил внутри прикованного кандалами к больничной кровати Глеба. Сумевший пережить заезд в энергетическую аномалию парень выглядел краше в гроб кладут, но был жив, его надсадное дыхание услышал прямо от двери.

Первым делом я отпер кандалы, потом сгрёб с конторки жиденькую стопочку исписанных иероглифами листов, сноровисто примотал её к торсу благоразумно прихваченными с собой бинтами и рванул на выход.

В следующей палате обнаружился ещё один военнопленный — не прикованный, просто под капельницей. Проникавшего из коридора света оказалось достаточно, чтобы узнать парня, летевшего с нами в одном самолёте из лагеря временного содержания. Его анамнез или что это такое было тоже оставлять не стал, примотал к себе и побежал дальше.

Комната напротив встретила столь мощной вонью нечистот и гниющей плоти, что я даже не сразу сумел перебороть отвращение, замер на пороге, разглядывая не кровать, но скорее операционный стол, на котором лежало тело с ампутированными конечностями и вскрытой брюшиной. Чудовищное подобие жизни в нём поддерживалось системой шлангов, по которым поступали то ли медикаменты, то ли питательный раствор. Мерно работали помпы, горели какие-то разноцветные огоньки.

Тут уже было ничем не помочь, я заскочил, зажав пальцами нос, схватил попавшиеся на глаза записи и пулей выскочил обратно.

Дерьмо! Вот дерьмо!

Вот вам и древний народ с уникальной культурой!

Руки дрожали, чуть все листы не разлетелись, пока приматывал их к себе бинтами. Но успокоился каким-то совсем уж запредельным усилием воли, поспешил дальше. В палате напротив моей пахло хлоркой и ещё какими-то дезинфицирующими средствами, в ней тоже вместо кровати стоял операционный стол. Гудела помпами и нагнетавшими воздух в лёгкие мехами система жизнеобеспечения, а очередная жертва вивисекции лежала безвольным обрубком, из обритого наголо черепа торчали стальные спицы. Прибор, соединённый с ними проводами, с размеренным шорохом исторгал из себя бумажную ленту — будто из телеграфного аппарата, только с неровными чёрточками.

Меня даже передёрнуло, сразу фантастический роман об отрезанной голове одного профессора вспомнился.

Я сгрёб все попавшиеся на глаза бумаги и уже двинулся на выход, когда некое наитие заставило присмотреться к подопытному повнимательней. Кожа болезненно обтянула худое лицо, исказив его практически до неузнаваемости, но…

Матерь божья! Это был Платон!

Узнавание приморозило меня к месту, более того — показалось вдруг, будто аспирант пребывает в сознании и смотрит на меня. Именно на меня, а не куда-либо ещё!

В коридоре послышался звук шагов, и я подскочил к двери, но тревога оказалась напрасной: прибежал Родион.

— Ты где пропал? — зашипел он на меня. — Всё готово, ждём только тебя!

— Сколько человек набралось?

— Двадцать три. Надо уходить!

Я вышел в коридор и указал ему на распахнутые двери.

— Там Глеб и ещё один наш. Надо их забрать.

— А дальше?

— А дальше — прорвёмся. — Я поднял руку и между пальцами проскочила сияющая нить электрического разряда. — Это беру на себя. И я контролирую время, у нас ещё есть восемь минут. Иди!

Перовский глянул мне через плечо, судорожно сглотнул и убежал к лестнице.

Другое крыло. Ещё оставалось второе крыло. Стоило бы поспешить и незамедлительно проверить те палаты, но я не мог просто взять и уйти отсюда. Очень хотел, только не мог.

Вернулся в надежде, что всё рассудил правильно и не совершаю чудовищной ошибки, не лишаю Платона шанса на спасение и не лишаю шансов на спасение нас самих.

А ну как активирую своим необдуманным вмешательством сигнализацию?

Но, чёрт возьми, я просто не мог тут его оставить!

— Прости, — шепнул я и, боясь потерять решимость и передумать, резким движением вогнал половинку ножниц в выпученный глаз Платона. Вытягивать не стал, сразу развернулся и бросился на выход. За спиной замигали разноцветные лампочки, запищали аппараты.

Восемь минут превратились в пшик!

Из палаты уже вынесли Глеба, а со вторым пленным вышла заминка и, пробегая мимо, я резко бросил:

— Да выдёргивайте вы капельницу! Живее! — а сам метнулся в другое крыло.

Одна палата там пустовала, в двух лежали под капельницами пленные с полным набором конечностей, в оставшихся трёх обнаружились обрубки, существование в которых поддерживалось исключительно системой жизнеобеспечения. Следовало прекратить их мучения, но я не смог заставить себя сделать это, а сдуру сунувшийся за мной дядя Миша выскочил в коридор как ошпаренный.

— Надо уходить! — позвал он меня. — Перовский ждать не станет!

— Иду! — отозвался я и рванул к лестнице, на бегу приматывая к себе бумаги. Не знаю, что за эксперименты тут проводили нихонские изуверы, но информация о них точно на вес золота, только бы не разлетелись листы, только бы ничего потерять…

Успел спуститься как раз вовремя. У входной двери уже собралась толпа, и какой-то бугай из другой камеры попёр буром на загородившего ему дорогу Перовского.

— Ну ты чего телишься? Отпирай!

— Далеко собрался? — оскалился лётчик. — Без меня не улетишь!

— Так чего ждём? — и не подумал сдать назад громила, ещё и оглянулся на своих сокамерников в ожидании поддержки. — Ходу, братва!

Я замешкался, возясь с бумагами, а вот дядя Миша уверенно протолкался к двери и коротко, совсем без замаха, врезал возмутителю спокойствия рукоятью меча промеж глаз.

— Угомонитесь, черти! Макаки на третьем!

Бугай охнул и опустился на корточки, разом наступила тишина.

— На втором этаже в том крыле ещё двое наших под капельницами. Спустите! — распорядился я, протиснулся к входной двери и спросил: — Дядь Миша, а та подстанция где?

— Между нашим корпусом и забором, метрах в пятидесяти, — махнул рукой мужик, указывая примерное направление. — Только там всё просматривается, не подойти.

— Справлюсь, — беспечно заметил я, сдвинув засов, и предупредил: — Ждите сигнала!

— Какого? — уточнил Перовский.

— Услышите!

В щель я внимательно осмотрел тёмные окна корпуса напротив, потом выглянул и досадливо поморщился. Если на территории лагеря было темно хоть глаз коли, то на ограде висели фонари, и открытое пространство незамеченным мог преодолеть разве что шиноби. Мне в белом халате даже пытаться не стоило.

Тем не менее, я выскользнул наружу и начал красться вдоль стены, ежесекундно ожидая, что тишину ночи разорвёт вой сирен. На психику это давило просто несказанно, да ещё не успел даже половину пути до угла дома преодолеть, как оказался в поле зрения караулки и вышки над ней. Пришлось сдать назад и рвануть в тень корпуса напротив. Под его прикрытием продвинуться получилось куда дальше, вот и разглядел добротный сарай, от которого к забору и соседним зданиям тянулись провода.

Подстанция? Она самая!

Бежать к ней через открытое пространство я не собирался, вместо этого сосредоточился на удерживаемом силой воли ощущении гармонии и сопричастности к чему-то большему, а после попытался вогнать себя в состояние резонанса, и это у меня почти получилось, но лишь почти. Такое впечатление — шестерни с обломанными зубцами прокрутились, не в силах передать вращение дальше.

Связь с источником оказалась слишком слаба, но я обладал собственной техникой вхождения в резонанс, вот и рискнул слегка отрешиться от окружающей действительности, уставился на ближайший фонарь. Постарался чуть расфокусировать взгляд — так, чтобы пятно света начало дрожать, то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах, и очень скоро эти колебания стали упорядоченными, совпали с гармонией внутри меня и позволили наконец-то сосредоточиться на ней целиком и полностью.

Да! Есть контакт!

Тут-то я и мотнул головой, будто шарик против хода рулетки запустил, а на зеро саму свою жизнь поставил. Выгорит или пролечу?

В районе солнечного сплетения что-то болезненно дрогнуло, душу пронзил страх, ну а затем пятно фонаря расплылось в сияющий круг, распалось на девять огней. Эффект стробоскопа проявился неожиданно резко, незримые шестерни внутри меня, что-то сминая и разрывая, провернулись и начали раскручивать друг друга, извне хлынул запредельно холодный поток сверхсилы!

На сей раз я не сделался стержнем мироздания, меня начало покачивать из стороны в сторону, да и вход в резонанс вышел грязнее некуда, породил невероятное количество помех. В отличие от прежних моих фокусов, эту аномалию операторы здешней службы охраны упустить никак не могли, но я усилием воли заставил себя остаться на месте и продолжил набирать потенциал.

Быстрее. Быстрее. Быстрее!

Сейчас мне было не до сравнительного анализа, но мог поклясться, что скорость притока энергии осталась на прежнем уровне, никакого фатального падения мощности после настройки на местный источник не произошло. Разве что контроль сверхсилы требовал несравненно больших усилий, она жгла, жгла и жгла запредельным холодом, пальцы враз задеревенели и потеряли чувствительность.

Пришлось усилием воли расплести соткавшийся внутри энергетический клубок, разорвать и разметать его, закрутить привычным образом, превратить в управляемый вихрь, дабы тот уже самостоятельно втягивал в себя вливавшуюся в меня сверхсилу. Раскачивание заметно усилилось, но — плевать! Есть первый мегаджоуль!

В состоянии резонанса мощность росла в геометрической прогрессии, пусть и не столь быстро, как мне того бы хотелось. Нервы так и свело в ожидании воя сирен тревоги, следующие девять секунд, за которые удвоился набранный потенциал, показались настоящей вечностью. И ещё понял: если не начну двигаться прямо сейчас, так и останусь стоять на одном месте до конца резонанса. А это не вариант.

Я рискнул слегка ослабить контроль над энергетическим волчком, начал понемногу стравливать сверхсилу в пространство и двинулся к углу дома. Подстанция — это важно, но в первую очередь следовало позаботиться о караулке.

За те пятнадцать секунд, что пробирался вдоль корпуса, мой внутренний потенциал достиг пяти с половиной мегаджоулей, вроде ерунда — да только я начал испытывать практически физический дискомфорт и потому, когда над лагерем разнёсся вой сирен, испытал нечто сродни облегчению.

Понеслась!

Дверь караулки уже начала распахиваться, когда я сфокусировался на этом строении и усилием воли подкинул давление внутри. Энергии не пожалел — там будто килограмм тротила рванул. Плоскую кровлю подкинуло, разлетелись обломками и щепой дощатые стены, перекосилась, а потом и рухнула на землю караульная вышка. Уже выскочившего на порог нихонца ударная волна переломала и отшвырнула шагов на двадцать.

Больше никого в непосредственной близости заметить не удалось, и я сжёг остатки энергии, долбанув подстанцию самой обычной молнией. Сверкнуло, и разом отключились фонари на стене, погас свет в окнах соседних зданий.

Командовать не пришлось — дверь корпуса напротив с грохотом распахнулась и на улицу повалили сорвавшиеся в побег военнопленные. Кинулись мимо меня к развалинам караулки, и я выдал волну давления, повалив ещё и ворота.

Мог себе это позволить, поскольку скорость притока энергии проскочила отметку в три сотни килоджоулей в секунду и продолжила расти. Караульная вышка на ближнем от нас углу озарилась чередой дульных вспышек, трассеры принялись вслепую прочёсывать площадку перед воротами. Кто-то упал, кто-то заорал от боли, следом в небо взлетела осветительная ракета.

Не обращая внимания на заливавшее всё кругом сияние, я вытянул руку и сформировал меж растопыренных пальцев небольшую шаровую молнию, толкнул её усилием воли, при этом не отправил в свободный полёт, выпростал следом энергетическую пуповину.

Лети!

Сияющий сгусток энергии метнулся в сторону караульной вышки, не слишком-то быстро — меня даже успели засечь и обстрелять, — зато попал точно в цель. За миг до столкновения я перекинул по жгуту дополнительный заряд, и — рвануло, пулемёт моментально умолк.

Часть пленных не рискнула бежать к воротам под обстрелом и пряталась от него за углом корпуса, но тут уж рванули за ограду все до единого, потащили под руки пленных, находившихся в бессознательном состоянии, прихватили поймавшего случайную пулю раненого.

Я поспешил следом и хоть вертел головой по сторонам, к звону разбитого оконного стекла за спиной оказался не готов. С третьего этажа шибанула молния, но слабосильный разряд попросту растворился в клубившемся вокруг меня облаке сверхсилы и погас, не долетев пары шагов.

Ну а я в свою очередь развернулся и резким выдохом запулил в щерившееся осколками окно шаровую молнию. Энергии не пожалел, и в комнате басовито хлопнул взрыв, но полной уверенности в том, что удалось обезвредить караульного, не было, вот я и потрусил от греха подальше к поваленным воротам, на бегу пытаясь прикрыться заземлением.

Уже за территорией лагеря, где-то рядом с авиационным ангаром вдруг захлопали выстрелы и сразу грянуло:

— Ура-а-а!

Отыскавшие в развалинах караулки оружие военнопленные схлестнулись с дежурной сменой авиатехников, я рванул им на помощь, перескочил через раздавленного перепадом давления нихонца и выбежал за ворота. На дальней от нас вышке вспыхнул прожектор, принялся шарить за территорией лагеря, следом загрохотал пулемёт.

Ничего нового я выдумывать не стал, вновь задействовал управляемую шаровую молнию, и — рвануло, обстрел мигом стих. Да и скоротечная схватка у ангара закончилась нашей безоговорочной победой, Перовский проорал:

— Кто с оружием — занимайте оборону! Остальные ко мне! Открывайте ворота!

Оператор сам себе оружие, и я встал на углу ангара так, чтобы контролировать и выезд из лагеря и территорию подготовительного центра, откуда стоило ждать неприятностей в первую очередь. Караульные сейчас наверняка сбиты с толку и деморализованы, а вот несколько сотен идеологически заряженных соискателей легко задавят нас просто в силу численного превосходства.

И ещё я вдруг понял, что за время плена так и не познакомился толком со своими сокамерниками. Перовский, дядя Миша, остальные — что я о них знаю? Могу на них положиться? Дождутся они меня, если вдруг придётся прикрывать, или бросят и улетят? И ведь учили отношения с людьми завязывать, так нет же — в себя ушёл, ни на кого внимания не обращал! Как бы это теперь не аукнулось…

Меня затрясло. Но не от страха и неуверенности, просто на излёте резонанса ежесекундно вливалась такая прорва сверхсилы, что едва на ногах стоял, аж рвало всего изнутри и раскачивало, как пьяного. Захотелось от греха подальше слить часть потенциала, но в первую очередь дискомфорт вызывал колоссальный приток энергии, а не бешено вращавшийся внутри волчок, вот и усомнился в верности такого решения, промедлил, а дальше над тренировочным лагерем вспыхнуло сияние, и в небо двумя оранжевыми кометами взметнулись по пологой дуге шары призрачного сияния.

— Бомбы! — заорал кто-то от ангара.

— Драконы! — вторил ему другой голос. — Спасайся!

Кто-то упал на землю и зажал голову руками, кто-то бросился бежать по взлётной полосе, а кометы набрали высоту, на миг зависли в зените и пошли на снижение, понеслись прямиком к нам. И не кометы это были, операторы!

Всё случилось с молниеносной быстротой, я только и успел, что ударить парой электрических разрядов и — впустую, не сумел пробить плазменные коконы. А операторы уже вот они — на подлёте!

Меня всего так и распирало от сверхсилы, это и подсказало выход, я взял и ухнул сразу два десятка мегаджоулей на создание области повышенной силы тяжести. Первый оператор вляпался в гравитационную аномалию и камнем рухнул вниз — даже треск костей донёсся, — а вот второй сумел прорваться и не упал, лишь начал снижаться по чуть более крутой траектории и приземлился с недолётом метров в двадцать.

В момент касания земли его кокон ярко вспыхнул, и совершенно инстинктивно я прикрылся линзой ионизированного воздуха, а заодно отгородился плоскостью давления и областью разреженной атмосферы. Сказались бессчётные тренировки и состояние транса, вот и не оказался беззащитен, когда от грянувшего оземь оператора во все стороны полетели комья земли и камни, расплескалась разогретая до невероятных температур плазма. Энергетический выплеск не сумел разметать мой барьер, не сбила с ног и ударная волна — лишь заставила отступить на шаг назад да вызвала звон в ушах.

Нихонец легко поднялся с колена и трижды быстро и резко рубанул воздух катаной, использовав меч в качестве фокусирующего устройства. Устремившийся к авиационному ангару косматый плазменный шар я отбил в сторону на чистом инстинкте, от силового тычка способного разнести на куски череп увело ясновидение, ну а призванную разрубить меня надвое плоскость давления встретил жёстким энергетическим блоком, только искры полетели, да отдался в костях страшной силы удар.

Противник орудовал мечом с головокружительной быстротой, его атаки показались безупречными с технической точки зрения, и я не стал рисковать, зашёл с козырей, влив в своё воздействие столько сверхсилы, что воздух заискрил от статического напряжения, а по земле поползла изморозь. Ясновидение позволило нацелиться непосредственно на создаваемую оператором энергетическую аномалию, я перекрутил пространство и вывернул его наизнанку, а заодно и нихонца, как это пытались проделать со мной в Зимске.

Хлестанула кровь, разлетелись ошмётки взорванных лёгких, запятнали землю клочья мяса. На деле — ничего сложного, если сумел застать противника врасплох и способен потратить на его уничтожение полтора десятка мегаджоулей. Я — сумел и был способен. Я — победил.

Расшибившийся при падении оператор попытался приподняться, и я сотворил плазменный шар, но запустил им не в раненого врага, а по широкой дуге, одновременно превратив управляющую нить в тончайшую силовую струну. Выставленный нихонцем щит лопнул, а следом располовинило и подранка.

Я — на пике могущества! Со мной никому не совладать!

И я действительно был на пике, энергия буквально захлёстывала, едва удавалось контролировать входящий поток и удерживать потенциал в себе, не позволяя ему ни рассеяться, ни разорвать меня изнутри.

Мелькнуло подозрение, что провалился в сверхрезонанс, но это не напугало, лишь заставило рассмеяться.

Плевать! На всё плевать!

У тренировочного лагеря мигнули автомобильные фары, и я усилием воли притянул к себе не успевший развеяться плазменный шар, а потом не просто отправил его в цель, но выстрелил им будто из пушки. В прошлом просто не мог позволить себе таких трат энергии, сейчас же без всякого труда придал сгустку ослепительного сияния скорость артиллерийского снаряда. И его же убойную силу!

В самый последний миг я ещё и скорректировал траекторию, направив плазменный заряд точно в борт попытавшегося отвернуть грузовика, а заодно перекинул по управляющей нити дополнительную энергию — и жахнуло, запылал в ночи огромный костёр!

В ангаре наконец загудели пропеллеры аэроплана, и я позволил себе самую малость расслабиться, тут-то меня из резонанса и выкинуло. Не выкинуло даже — скорее просто отпустило. Такое впечатление, велосипедная цепь со звёздочки соскочила, и педали впустую завертелись. Приток энергии разом упал до нуля, развеялись призрачные светила, перестало мотать из стороны в сторону. И эйфория тоже сгинула, навалилась противная слабость.

А ведь во мне — чёртова прорва сверхсилы! А ведь мне её вот так за здорово живёшь не удержать! Проклятье! Да мне бы ещё до выкатившегося из ангара транспортного самолёта доковылять!

Со стороны тренировочного лагеря начали стрелять из винтовок, следом ударил пулемёт. Пленные рванули к аэроплану, несколько человек задержались и стали палить из трофейного оружия в белый свет как в копеечку.

Наверное, имело смысл сотворить что-то вроде огненных лучей, коими жгли вражескую авиацию пирокинетики, но сейчас весь мой самоконтроль уходил лишь на то, чтобы удержать энергетический вихрь внутри себя, не позволить ему вырваться и попутно разорвать меня самого. Обстрел усилился, и я начал стравливать сверхсилу, окутался её быстро рассеивающимся облаком, дабы не поймать случайную пулю, потом оглянулся на подкативший к лётному полю самолёт и увидел отчаянно махавшего мне дядю Мишу, крики которого терялись в вое пропеллеров.

— Бегу! — невесть зачем крикнул я и уловил краешком глаза то ли смазанное движение, то ли просто тень.

Ясновидение промолчало, но в памяти ещё были свежи воспоминания об убийцах в чёрном, и я резко подался в сторону, только это и позволило отдёрнуть голову, избежав…

Проклятье, да поначалу мне даже не удалось понять, что именно едва не своротило набок челюсть!

Удар — блок! Удар — блок! Удар — уклонение, шаг назад.

Технику закрытой руки я задействовал совершенно машинально, но и так предплечья словно молотком отдубасили.

Невесть откуда взявшийся дедок восточной наружности в замызганной хламиде, сухопарый и седой как лунь, сложил на груди руки и отвесил мне короткий церемониальный поклон вроде тех, коими обменивались практиковавшие ориентальные боевые искусства студенты, но в гробу я эти церемонии видел! Не купился бы даже, начнись наше общение с них, а не с попытки свернуть мне пяткой челюсть.

Я врезал выплеском неструктурированной сверхсилы, фигура деда тотчас смазалась, он в мгновение ока очутился рядом и врезал мне ладонью в грудину. Ни парировать удар, ни уклониться я не успел, и будто железной бабой для сноса домов получил. Техника закрытой руки помогла избежать переломов, но и так меня откинуло метров на пять, потенциал колыхнулся и в пространство выплеснулась пара сотен килоджоулей, а кубарем я не покатился лишь по той причине, что успел погасить собственный кинетический импульс.

Транспортный самолёт уже начал выруливать на взлётную полосу, и затягивать схватку не было никакого резона, я шибанул электрическим разрядом, а следом выдохнул шаровую молнию. Сияющий росчерк впустую канул в ночи, а вот сгусток энергии непременно угодил бы в цель, не отбей его в сторону небрежный шлепок ладони.

Вот же старый хрыч!

Я совершенно не чувствовал его и реагировал лишь на едва уловимые глазом движения, уклонялся, отступал, ставил блоки и пропускал удар за ударом, не успевая контратаковать. Дед оказался невероятно быстр и задействовал незнакомую технику, благодаря которой бил ещё и по внутренней энергетике. Не закрути я сверхсилу волчком, давно бы оказался опустошён, да и так из меня вышибали сверхсилу, словно пыль из боксёрского мешка!

Выгадав момент, я загородился плоскостью давления, но та разлетелась под ударом кулака. Через область повышенной силы тяжести дед невероятным образом просочился, и лишь выброс плазмы заставил его выставить щит. Огненное копьё расплескалось брызгами пламени, а следом я задействовал технику «Медузы», но все шесть шаровых молний развеялись после пинка под рёбра, который влепил мне неуловимым образом оказавшийся рядом противник.

Враз перехватило дыхание, а энергетический волчок задрожал и завилял, мне лишь в самый последний момент удалось удержать его под контролем, и тогда я кинетическим импульсом кинул себя к начавшему разбег аэроплану. Дед взвился с земли ещё даже стремительней моего, перехватил в воздухе ударом ступни в живот и отбросил назад. На сей раз полностью смягчить пинок не вышло, и меня крутануло через голову, но за последнее время довелось перенести слишком много всего, чтобы не суметь перебороть пронзившую тело боль.

Я разом погасил и кинетическую энергию, и воздействие силы тяжести, замер в двух метрах над землёй, а ничего такого не ожидавший старик проскочил дальше — туда, куда намеревался меня отбросить.

Хрен тебе!

Я выплеснул львиную долю набранного потенциала, и деду пришлось закрываться от ударной волны, которая разметала во все стороны комья земли и клубы песка. Но даже так его отшвырнуло метров на десять, и я воспользовался кратким мигом передышки, не позволил рассеяться энергии, попытался закрутить вокруг себя.

Расставленные в стороны руки оплелись жгутами молний, невыносимая боль разорвала нервную систему в клочья, и всё же мне удалось провернуть эту прорву сверхсилы, а потом ещё и усилить давление, до предела ускорив её вращение, превратить в вихрь, который мог какое-то время существовать и без моего участия, и без внешней подпитки.

Кружись!

Дед не проникся серьёзностью момента, не осознал, что рвёт своей мощью пространство и замораживает всё кругом без малого сто мегаджоулей сверхсилы и не простой сверхсилы, а сверхсилы в противофазе. Он взял разбег, дабы стремительным рывком сблизиться со мной, но — завяз. Все его щиты и барьеры снесло, тело окутали молнии, вспыхнула одежда.

И даже так старика не перемололо в труху и не ободрало с его костей плоть — добить бы его, но транспортный самолёт уже мчался по взлётно-посадочной полосе, а к нам бежала целая орда нихонцев, вот я и шагнул из глаза урагана. Вихрь подхватил меня, крутанул и швырнул на лётное поле, остатки потенциала позволили погасить скорость, приземлиться на ноги и рвануть вдогонку за начавшим разбег самолётом.

Дверца в его борту оставалась открыта, оттуда мне махали руками, и я ускорился, добавил себе прыти серией кинетических импульсов.

Скорее! Скорее! Скорее!

И — успел! И — запрыгнул!

Теперь бы ещё долететь…