Железная дверь не шелохнулась, сколько её ни толкали; стояла как влитая. Вместе с темнотой навалилась паника, какие-то животные инстинкты требовали выбраться отсюда любой ценой, но не выбраться, если только с разбегу голову о стену не проломить. А какой смысл тогда суетиться? Каменный мешок два на три метра и до потолка можно рукой достать, даже на цыпочки не вставая, нам всем так и так воздуха надолго не хватит.

— Да угомонитесь вы! — прикрикнул на колотивших в дверь мужиков Родион Перовский. — Хотели бы убить, убили бы!

В другой ситуации посмеялся бы над такой откровенной наивностью, а тут внял голосу рассудка и уселся на пол в дальнем от входа уголке. Если уж этот дворянчик не желает лицо терять, чем я хуже? Да и нет смысла уподобляться курице с отрубленной головой — если нас взялись убивать, криком делу не поможешь.

И всё же сидеть сложа руки я не собирался. Пусть оперативно восстановить сверхспособности шансов было откровенно немного, имело смысл хвататься за любую возможность спастись, сколь бы мизерной она не представлялась. Откинувшись спиной на стену, я, хоть в каменном мешке и стоял кромешный мрак, закрыл глаза и погрузил сознание в транс, дабы мысленно вернуть себя на лесную поляну, а там слегка подкорректировал окружающую действительность. За спиной древесный ствол, в затылок колет сучок, а ручей плещется сильнее обычного, заглушает испуганные голоса.

Призрачная рука погрузилась в грудь и начала ощупывать энергетический узел, пытаясь разобраться с его структурой. Неровная пульсация сего нематериального органа занятие это нисколько не облегчала, но мало-помалу наметился прогресс. Узел был одуряюще неправильным, словно бы составленным из одних только искажённых и перекрученных пространственных разрезов.

Или же разрезов непосредственно в моей душе?

Я хотел было отбросить эту нелепую мысль, но вдруг сообразил, что именно она и является ключевой. И, если взять за основу предположение, что центральный энергетический узел является многократно искажённой проекцией входящего канала, для оценки его структуры потребуется не столь уж и сложный мысленный эксперимент. Я даже начал разворачивать разрезы и сопоставлять их с этапами моей нестандартной инициации, да только почти сразу отвлёкся на радикальные изменения, происходящие в воображаемой вселенной.

К полянке приближался лесной пожар. Мелькали не столь уж далёкие языки пламени, взлетали к небу искры, так и веяло жаром. От удивления я вывалился из транса и обнаружил, что по лицу стекают капли пота, а рубаха и штаны уже мокрые — хоть выжимай.

Какого чёрта?!

Нас ведь не поджаривали, стены и пол не обжигали кожу, напротив — казались чуть холоднее воздуха!

Точно! Дело в раскалённом воздухе, который задувал в каменный мешок через невидимые в темноте отверстия под потолком.

Жарко, жарко, жарко…

А ещё, я сообразил это с некоторым опозданием, заметно подскочил энергетический фон. Поступающий в помещение воздух нагревался не печью, его температуру повышали операторы, и делали они это на редкость неряшливо, с весьма существенными потерями сверхсилы. Или же так всё и задумывалось?

Мои сокамерники шумно обсуждали происходящее, кто-то надсадно сипел, пытаясь отдышаться, кто-то сыпал проклятиями.

— Ну чего вы раскудахтались? — послышался раздражённый голос дяди Миши. — Нешто в парилке ни разу не парились? Может, у басурман этих так заведено? Вшей выводят!

— Как бы они так нас не вывели, — возразил кто-то, но температура воздуха уверенно повышалась, скоро всем стало не до пустой болтовни.

Мне — тоже. Лежал, скорчившись в уголке, обливался потом и дышал неглубоко, втягивал горячий воздух через прикрывшую рот ладонь, пытался перебороть дурноту. Переполнявшая душегубку сверхсила проникала в меня, растворялась в крови, заставляла всё сильнее и резче пульсировать энергетический узел. В груди что-то рвалось и сминалось; я скрипел зубами и пытался если и не снять спазм, то хотя бы не допустить дальнейшего усугубления ситуации.

Техника маскировки внутренней энергетики предназначалась совсем для другого, поэтому задействовал лишь отдельные её элементы, то увеличивая нагрузку на каналы, то пробуя её ослабить. Первое рвало нервную систему в клочья, второе даровало краткую передышку, и вот на этом контрасте я и стал балансировать, не позволяя сознанию ухнуть в бездонную яму забытья. Могу ведь и не очнуться!

Не знаю, сколько длилась эта пытка, всякое ощущение времени пропало вскоре после того, как мы оказались заперты внутри, главное, что нихонцы не поставили перед собой задачу уморить нас окончательно и бесповоротно. Лязгнул засов, распахнулась дверь, повеяло свежим воздухом.

Самостоятельно выбраться из раскалённого каменного мешка смогли не все, некоторых пришлось выволакивать наружу под руки. Сам я никому помочь был не в состоянии, выполз наружу на четвереньках, да так и распластался в коридоре на холодном каменном полу. Но перевести дух не дали, сначала нас пинками погнали в душевые, где исхлестали струями холодной воды, потом выдали то ли обед, то ли ужин: по миске риса на человека и огромную кастрюлю с чаем на всех.

Первую кружку я осушил в один присест и сразу набрал ещё. Остальные от меня не отставали, но не всем это пошло на пользу: парня со шрамом начало полоскать даже прежде, чем он приступил к еде. А мне — нормально. Ещё в душевой дурнота отступать начала, а напился, и вовсе отпустило. Правда, снова пропотел, а в глазах, такое впечатление, сосуды полопались, но это ерунда. Жив — и ладно.

Впрочем, после третьей кружки чая слегка поплохело и мне. Не в плане желудка — просто голова закружилась, и до камеры еле доковылял. Да ещё оттуда почти сразу пришлось тащиться на очередной опрос. На сей раз переводчика интересовали не только ощущения во время сегодняшнего приближения к внешним границам источника сверхсилы, но и самочувствие в душегубке и после выхода из неё.

— Отвратительные! — резко заявил я и попробовал возмутиться: — Послушайте, уважаемый, есть же конвенция об обращении с военнопленными! Кто в лагере главный? Он должен узнать о том, что здесь творится, и принять меры!

— Отвечайте по существу!

Я поумерил пыл и понизил голос, но на попятную не пошёл.

— Вы можете сказать, кто здесь главный? Неужели это такой большой секрет?

Толмач закусил кончик кисти и глянул на меня с каким-то даже сожалением, будто на слабоумного, но всё же уступил.

— Командует тут генерал-лейтенант Исии.

— О как! — вполне натурально удивился я. — Думал, какой-нибудь полковник или даже майор, а тут цельный генерал…

Переводчик мою реплику пропустил мимо ушей и вернулся к расспросам, больше ничего из него вытянуть не удалось, да я и не усердствовал особо, опасаясь перегнуть палку, просто отложил имя в копилку.

По возвращении в камеру я принимать участие в обсуждении событий сегодняшнего дня не стал, сразу улёгся на свою циновку и закрыл глаза. Погрузиться в нужное состояние отрешённости получилось неожиданно легко, и я продолжил начатое в душегубке: принялся варьировать воздействие на энергетический узел, желая свести на нет негативное влияние здешнего источника сверхсилы. Увы, подобрать должную интенсивность усилий не вышло, так впустую и провозился до позднего вечера. Потом уснул.

Утром выдали по сухарю и кружке чая, от землистого привкуса которого меня уже начало воротить. Парень со шрамом и вовсе ни глотка не сделал, аж позеленел от одного только запаха, а вот я выпил всё до последней капли. Ну не травят тут нас в самом-то деле! Душегубка мало чем от парных в первой лаборатории отличалась, если разобраться, а чай этот вполне может той же цели служить, что и травяные сборы. Уж точно не повредит.

Дальше нас построили и повели куда-то вглубь территории лагеря. У одного из корпусов нихонцы в противогазах и прорезиненных плащах грузили в кузов грузовика вытянутые мешки, вне всякого сомнения, скрывавшие в себе тела. Аж холодок по спине пробежался. Куда ведут-то? Не очутимся ли вскорости в таких же мешках?

Отконвоировали нас в больницу. Нет, иероглифы на вывеске я не разобрал, подсказкой стал густой запах дезинфицирующих средств. В приёмном покое всё буквально блестело, но это меня нисколько не успокоило, и когда нихонец в белом халате, проткнув иголкой резиновую пробку бутылька с прозрачной жидкостью, принялся наполнять шприц, я не просто напрягся, но и машинально отступил к двери.

Точнее — только лишь наметил движение, и сразу что-то кольнуло в основание затылка. Я враз потерял контроль над телом, покачнулся и стал заваливаться назад. Невесть откуда взявшийся за спиной сухонький медбрат не дал грохнуться на пол, подхватил под руки и уложил на кушетку, начал закатывать рукава моей рубахи.

А я — ни рукой пошевелить, ни ногой. Только и могу, что моргать и дышать!

Парализовало!

В вену на левой руке впрыснули содержимое шприца, и по ней будто бы жидкий огонь потёк — забился бы в корчах, если б только мог. В вену на правой руке воткнули иглу капельницы. Неведомым образом обездвиживший меня медбрат отрегулировал систему, и по трубочке заструилась некая красная субстанция.

Кровь?!

Вспомнился вопрос толмача о группе крови, а дальше пространство и время исказились, и я выпал из этой реальности, перестал существовать.

Очнулся всё так же на кушетке, вроде бы даже с полным набором конечностей и внутренних органов, а ещё с идущей кругом головой и пересохшим ртом. Хотел пошевелиться — не вышло. Разом навалилась паника, но переборол её, погрузился в медитацию и некоторое время спустя достиг… нет, не просветления, всего лишь состояния внутреннего равновесия. Энергетический узел так и оставался сведён спазмом, но близость и чуждость здешнего источника сверхсилы больше не заставляла его резонировать, теперь они существовали в едином ритме. Я вновь был способен оперировать сверхсилой, дело оставалось за малым — до неё дотянуться.

Увы, не вышло. Чёртов спазм!

Воткнутую в основание затылка стальную булавку выдернули только вечером, весь день так и провалялся бесчувственной колодой на кушетке. Пролежней, конечно, не заработал, но и сразу восстановить контроль над телом не сумел. С этим помогли конвоиры. Когда они принялись обрабатывать меня дубинками, мигом очухался и заковылял на выход, а вот парня со шрамом так и оставили в палате.

Но на одной только силе воли далеко не уйдёшь, и в коридоре меня скрутило не на шутку, ладно хоть навстречу как раз несли носилки, навалился на стену, вроде как освобождая проход. Заодно перевёл дух и почесал левую руку, вену которой нестерпимо пекло. Кто б ещё сказал, что за гадость вкололи! Как бы так не загнуться. Худо, очень худо…

Вот тут я и углядел, что санитары тащат нашего нервного сокамерника, которого не видел со вчерашнего дня. Все гадали, куда тот запропал, и вот он — голый по пояс, с синюшной физиономией и затянутым на шее жгутом из порванной на лоскуты рубахи. Удавился, бедолага.

Я бы ему посочувствовал, да всю жалость на себя уже израсходовал, до донышка запас опустошил. Получил дубинкой по спине, отлип от стенки и поковылял дальше. В камере бессильно повалился на циновку, не сразу даже дяде Мише ответил, когда тот сел рядом и спросил:

— А Глеб где?

Стены помещения вращались вокруг меня, и под стать им кружились мысли.

Глеб, Глеб, Глеб…

— Это кто? — уточнил я, не в силах припомнить среди своих знакомых человека с таким именем. Глеб Аспид, если только, да при чём здесь он?

— Отстань ты от него! — попросил кто-то из сокамерников. — Что с контуженного взять?

Но дядя Миша совета не послушал.

— Ну Глеб! — повысил он голос. — Со шрамом на щеке!

— А-а-а! — протянул я, немного даже стыдясь того, что всецело погрузился в собственные проблемы и совсем позабыл о коллективе. — Глеба в палате оставили. Не знаю, что такое вкололи, сам чуть дуба не дал…

— Всех нас эти нелюди со свету сживут! — заявил Родион Перовский. — Бежать надо! Бежать!

— Да как тут убежишь-то? — усомнился кто-то. — Застрелят!

— Плевать! Лучше в бою погибнуть, чем так… Вы же таскали сегодня покойников! Вы же видели, что с ними выделывали! В морозильных камерах держали, а потом руки-ноги отрезали! Хотите такое?

— Мы военнопленные!

— И что с того? Думаете, их это остановит?

Как ни странно, на сей раз я был с дворянчиком всецело согласен, но у меня имелись куда более неотложные дела, нежели высказываться в его поддержку. Зажмурился и привычным уже образом отрешился от головной боли и ломоты во всём теле, сосредоточился на центральном энергетическом узле. Он вновь резонировал и дрожал, и я осторожным воздействием стал возвращать его к равновесию. Выверять усилия приходилось с воистину хирургической точностью, провозился долго и даже очень, но в результате своего всё же добился.

А добившись — почивать на лаврах не стал, и начал снимать спазм примерно тем же образом, как разминает забитые мышцы массажист. При этом напрямую на энергетический узел воздействовать я и не пытался, всю работу выполняло фоновое излучение. От меня требовалось лишь некое время удерживать узел в равновесии, если угодно — сохранять внутреннюю невесомость. Этого на занятиях сверхйогой от меня требовала Федора Васильевна, но прежде и близко к подобному состоянию не приближался. А тут — припекло, тут — жизнь заставила. Пусть понемногу, пусть с приложением невероятных усилий, но что-то начало вытанцовываться. Такое впечатление — даже дышать легче стало.

Концентрацию нарушил лязг запора и скрип петель, двое конвоиров закинули в камеру Глеба и сразу захлопнули дверь. Парень был едва жив, сразу началась суета, пришлось на время отложить свои экзерсисы. Заодно дух перевёл.

— Главное пробиться к ангару, — вернулся к прерванному разговору Перовский. — Самолёт прилетает каждый вечер и улетает на рассвете. Ночью он стоит здесь. На нём и сбежим.

— А ты сможешь им управлять? — усомнился долговязый парень.

— Ну разумеется! — оскорбился Родион. — Я — военный лётчик! Главное пробиться к ангару, а там без проблем транспортник в воздух подниму! Тут и говорить не о чем!

— Не забывай о пулемётчиках на вышках, — буркнул дядя Миша.

— Это проблема, — подтвердил Перовский. — У караульных на территории лагеря при себе огнестрельного оружия нет, придётся брать караулку. На этаже самое меньшее шесть камер, полсотни человек — это сила. Справимся, главное только нейтрализовать охрану…

Дворянчик принялся вычерчивать пальцем в пыли схему лагеря, и оставалось лишь позавидовать его железной воле и бронебойной целеустремлённости. Сам бы я так не смог. Сам-то я без сверхспособностей — ноль без палочки. Но скоро, пожалуй, уже даже завтра…

А без сверхспособностей тут в любом случае никак, тут все караульные — операторы. И это не предположение, это бесспорный факт.

— А топлива хватит до наших дотянуть? — забеспокоился кто-то из военнопленных.

— Понятия не имею, — признал Перовский. — Но это единственный реальный способ оторваться от погони. Пешком или даже на машинах не уйти.

Я решил, что и дальше отмалчиваться просто глупо, вот и сказал:

— Мы километрах в пятидесяти к юго-западу от Харабы.

Перовский оглянулся на меня и резко выпалил:

— Откуда знаешь?

Я не сдержался и позволил себе глумливую ухмылку.

— В Джунго, конечно, два источника сверхсилы, но один из них находится на высоте восьми тысяч метров над уровнем моря!

Родион проигнорировал мой тон, кивнул.

— Это понятно. Вопрос в том, где именно расположен другой.

— Другой расположен в шестидесяти километрах к юго-западу от Харабы, — заявил я, вздохнул и добавил: — Научный факт.

— Уверен? — спросил дядя Миша и передёрнул плечами, когда камеру прошило воздействие поисковой конструкции.

— В журнале читал.

— Читал он! — фыркнул кто-то из сокамерников, а вот Перовский принял мои слова на веру.

Он потёр переносицу и произнёс:

— От Харабы до Всеблагого по прямой пятьсот вёрст. Даже с перегрузом в два конца слетать сможем.

— В два не надо, — усмехнулся дядя Миша, присмотрелся к начерченной в пыли схеме и ткнул в неё пальцем. — Здесь электрическая подстанция. Если вывести её из строя, погаснут прожектора.

— Учтём.

— Тут ещё какой момент, — вздохнул я, — на подготовку рывка будет не больше получаса, потом объявят тревогу.

— С чего это? — воззрился на меня Перовский.

Я обвёл всех рукой.

— Сквозняк сейчас ощутили? Будто стылостью потянуло, так?

Сокамерники переглянулись, и долговязый тип со свёрнутым набок носом раздражённо бросил:

— Да что ты мелешь?!

— И немного раньше ощущали. И через полчаса снова ощутите. Это нихонский оператор проверяет, все ли находятся на своих местах. Застанет кого-нибудь за пределами камеры или надзирателей не найдёт, сразу тревогу поднимет.

В ответ послышался нервный смех.

— Мы же не операторы, дурилка! — заявил долговязый. — Это просто сквозняк!

— Ты подумай лучше, где мы и что с нами делают!

Перовский выставил руку.

— Погоди, Прокл, — попросил он и уставился на меня. — Хочешь сказать, из нас операторов готовят? И зачем это макакам?

Я пожал плечами.

— Экспериментируют, поди. Как подопытных используют.

Невысокий рыжий живчик с обгоревшим на солнце лицом вскочил на ноги.

— Так это здорово! Мы же молниями швыряться сможем! Нам и оружие не понадобится!

В компании операторов сорваться в побег было бы несравненно проще, но энтузиазма этого простака я отнюдь не разделял. И дело было даже не в обязательно последующим за инициацией усилении режима или элементарной неопытности моих сокамерников, просто для обретения контроля над сверхсилой требовалось дополнительно настроиться на источник, а этого никто с подопытными кроликами проделывать не станет. Нас не поведут в кинозал, нам не поставят плёнки с гипнокодами, нас попросту накачают снотворным, а потом…

Гадать, что будет — о, нет! — было бы потом, я не посчитал нужным, и осадил рыжего живчика:

— Те, кто в первый день вперёд убежали, инициацию точно прошли. Где они теперь, а?

Перовский кивнул и веско произнёс:

— Ждать не будем!

И вот с этим высказыванием я спорить не стал, почесал руку, вновь улёгся на циновку и вознамерился вернуться к медитации, но слишком увлёкся, пытаясь отрешиться от головной боли и ломоты во всём теле, уснул.

Утром еле встал. Буквально. И вроде бы непосредственно с пробуждением проблем не возникло — кое-как продрал глаза да и уселся на циновке, но только попытался пошевелить онемевшей левой кистью, и стены камеры вокруг меня так и завертелись. Когда немного очухался, то потянул рукав вверх и вновь едва не отключился, навалился спиной на стену, а в голове часто-часто застучал пульс: тук-тук-тук…

Левая рука от запястья и выше опухла, вена выделялась под кожей покрасневшей полосой, пальцы едва шевелились.

Чёртовы макаки! Что за гадость они мне вкололи?!

То, что не убивает оператора сразу, не убивает его вовсе — это ясно и понятно, но и без руки остаться хорошего мало! Не говоря уже о том, что по кускам умирать ещё даже хуже!

— Петя! — позвал меня дядя Миша и протянул руку. — Вставай!

И я встал. Окружающая действительность колыхнулась, и вслед за ней колыхнулся энергетический узел внутри меня, а потом и мозги, повалился бы назад, не удержи сокамерник. Надзиратель что-то пронзительно заорал, и я поспешил отлипнуть от стены.

— Сейчас! Сейчас!

Отработанным воздействием я привёл энергетический узел к равновесному положению, тогда полегчало, тогда заковылял к входной двери, морщась и скрипя зубами при каждом резком движении. Впрочем, я хоть передвигаться мог самостоятельно, Глеба и вовсе вынесли из камеры под руки. И вновь нас повели в больницу, и вновь…

Вроде бы мне сделали инъекцию. Не знаю. Не помню.

Дальше будто кинопроектор сломался или плёнка порвалась, просто отдельные слайды мелькать принялись.

Щёлк! Щёлк! Щёлк!

Кадр. Кадр. Кадр.

Люди в белом. Люди в хаки.

Свет. Тьма. Солнце. Тряска.

Боль.

Именно болезненное жжение в районе солнечного сплетения и заставило очнуться. Над головой в безоблачной выси болталось солнце, и только несколько секунд спустя я сообразил, что это безвольно мотается моя собственная голова. Попробовал приподнять её и оглядеться, тогда реальность стала ощутимо запаздывать, но не смещалась резкими рывками, как после приёма грибов в первой лаборатории, а текла медленно и вязко, вызывая рвотные позывы.

Но огляделся кое-как, обнаружил себя в кузове грузовика в компании ещё десятка безвольных тел, уложенных двумя рядами. Сбоку взгляд выхватил знакомое лицо со шрамом на щеке, остальных видел впервые. Ну или не узнал — со зрением творилось нечто странное, перспектива искажалась, и уже в паре метров всё расплывалось в мутное пятно. И сам ни рукой пошевелить не могу, ни ногой — лежу как бревно, право слово.

Бревно для Отряда семьсот тридцать один…

Боль в груди нарастала — в районе солнечного сплетения словно запалили таблетку сухого горючего. Только это жжение и удерживало в сознании, что сейчас нисколько не радовало. Я переборол заполонивший голову дурман, погрузился в медитацию, принялся воздействовать на центральный энергетический узел, желая вернуть его к равновесному положению и подстроить под ритм здешнего источника сверхсилы. Увы, интенсивность излучения беспрестанно нарастала, приходилось раз за разом изменять силу и характер прилагаемых усилий, дабы приспособиться к новым условиям.

А ещё покоя не давали вопросы, куда и зачем нас везут, но долго неопределённость не продлилась. Остановился грузовик у железнодорожной платформы посреди степи — той самой, рельсы от которой уходили прямиком к центру энергетической аномалии.

Нет, нет, нет!

Но куда там! Никто моего сдавленного сипения и не услышал вовсе. Парочка низкорослых пехотинцев ухватила за ноги и под руки, уволокла к вагонетке, впихнула в клетку-кабину. Там меня приняли два техника, эти уместили на сиденье, приковали кандалами. Суки!

Я понятия не имел, чем полноценному оператору чреват стремительный заезд в чужой источник сверхсилы, и проверять этого на собственной шкуре не собирался, вот и потянулся к энергии, проломился через ватную слабость тела, превозмог её и забился в приступе судорожного кашля. Дыхание враз перехватило, в солнечное сплетение будто ножом ткнули, вернее даже — раскалённый напильник сунули.

Но ничего, это ничего. Сейчас отдышусь и осторожно, потихоньку нацежу сверхсилы. Уже смогу, уже справлюсь, главное только узел в равновесном положении по отношению к местному фону удержать и входящий канал не перегрузить, дабы вновь спазмом не свело. А дальше мы ещё посмотрим кто кого…

Не успел. Затарахтели двигатели, принялись с гулом рассекать воздух пропеллеры. Вагонетка чуть подалась вперёд и остановилась, стоило только колёсам упереться в железнодорожные башмаки.

Я усилием воли уравновесил энергетический узел, начал разворачивать его в многомерный разрез, потянулся к сверхсиле, и тут вагончик рванул вперёд, меня вдавило в сиденье, голову откинуло и приложило многострадальным затылком о спинку — едва не поплыл.

Сосредоточенность как рукой сняло, я упустил контроль над энергетическим узлом и точно забился бы в падучей, если б не кандалы, а так стальные дуги содрали кожу, потекла кровь. Вагонетка всё набирала и набирала скорость, интенсивность излучения стремительно нарастала, на какой-то миг я ощутил себя распятым на кресте и одновременно несущимся прямиком в пресловутую Геенну огненную. Поток встречного воздуха нисколько не охлаждал, мои спутники начали приходить в сознание, кто-то зашёлся в пронзительном визге, кто-то принялся захлёбываться кровью. Один ушёл тихо — просто обмяк, подался вперёд и безжизненно повис на кандалах.

Вагонетка стремительно неслась по степи, энергетический узел резонировал всё резче и жёстче, рвался и рвал меня, разрезал надвое. А я не хотел рваться и не желал быть разрезанным, стиснул зубы, взял себя в руки, принялся выправлять ситуацию, возвращая утерянное с началом движения равновесие. И вроде бы даже вернул, перестал трястись в судорогах, наполнил лёгкие воздухом, прежде чем меня на всей этой невероятной скорости размазало по кирпичной стене. Только и отложилось в памяти, как взорвалась кровавыми ошмётками голова соискателя, сидевшего в первом ряду…