Тёмная арка. Глухой двор. Пустые провалы выбитых окон. Расстрелянные и посечённые осколками тела.

Кровь. Гильзы. Белые нарукавные повязки.

И снова — кровь, пороховая вонь, битое стекло. Тяжёлое дыхание, звук шагов, грохот близкой перестрелки.

Бежим!

Ещё одна арка, за ней выход на улицу, нам бы туда — да какой! В квартале шёл бой, воздух беспрестанно прошивали росчерки трассеров, вспыхивали осветительные ракеты, свистели, щёлкали о стены и с воем рикошетили пули, гулко ухали взрывы. Стреляли и с одной стороны, и с другой, свою лепту в происходящее вносили крупнокалиберные пулемёты и орудия бронетехники — соваться наружу было чистейшей воды самоубийством. Даже если каким-то образом дадим знать о себе своим, противник нас десять раз перехватить успеет.

Не добежим! И никакие кинетические щиты не помогут!

На донёсшийся из глубины квартала хлопок я внимания не обратил, а вот Балагур нервно оглянулся и втолкнул нас с Альбертом Павловичем в одну из боковых ниш.

— Растяжку сорвали! — объявил он, укрываясь у противоположной стены.

Дотянулись отголоски поискового воздействия, и поскольку заземления я не восстановил, меня словно наждачкой по оголённым нервам мазнули. Не пришлось даже напрягаться, дабы определить количество и расположение преследователей: в голове само собой проявилось неприятное давление, троившееся и заставлявшее морщиться будто от зубной боли.

— Три оператора! — выдохнул я, успев на долю мгновения опередить утопившего спусковой крючок Балагура.

Автомат в руках бойца задёргался, со ствола начали срываться длинные дульные вспышки, зазвенели о стену стреляные гильзы. В ответ захлопали винтовки, и я стянул с шеи ремень подсумка, кинул его Балагуру.

— Держи магазины!

Альберт Павлович досадливо выругался и вошёл в резонанс. Мягко и чисто, но меня близкими искажениями так пробрало, что непременно уселся бы на пятую точку, не опустись до этого на корточки.

Ух! Предупреждать же надо!

Я мотнул головой и принялся восстанавливать заземление, а уже пару секунд спустя взорвалась, не долетев до арки граната. Дальше сверкнул росчерк электрического разряда, пришлось отвлечься и перекинуть его на громоотвод. Шаровую молнию я разметал, нарушив стабильность энергетической структуры, и та рванула в десятке метров от нас. Из носа от перенапряжения потекла кровь, и следующую атаку погасил перезаряжавший автомат Балагур.

Только пустое — он с девятого или даже десятого витка, а на одной только выучке далеко не уедешь. Если не начнёт действовать Альберт Павлович, очень скоро нас выкурят из арки под пули.

Кто-то из мятежников попытался ударить резким перепадом давления, и вновь чётко сработал Балагур. Он не погасил выброс, лишь сместил фокусировку, и над нами гулко хлопнуло, стену дома перечертила длинная трещина, на голову посыпалась каменная крошка.

Пленный отчаянно сипел и хрипел, но пока что оставался недвижим, лишь конвульсивно сжимал и разжимал левый кулак, так что я отвлёкся и от него, и от всё более ощутимых энергетических возмущений, генерируемых Альбертом Павловичем, восстановил заземление и вновь потянул в себя сверхсилу. Приходилось не только контролировать состояние входящего канала, но и удерживать в равновесном положении энергетический узел, ладно хоть ещё к такому мне было не привыкать. Справлюсь!

Рвануло, будто в арку артиллерийский снаряд угодил! На сей раз Балагур сработал не слишком чисто, и нас всех хорошенько приложило ударной волной, я аж зубами клацнул и едва контроль над потенциалом не упустил. Зато скинул неуместную сейчас отрешённость Альберт Павлович — мотнул головой, сплюнул кровью и наконец-то начал действовать.

Загудел воздух, замерцала перегородившая арку оранжевая пелена, а выброс энергии породил столь лютые искажения, что меня попросту вдавило в стену. Куратор не стал задействовать каких-либо сложных конструкций или структур, он остановил свой выбор на плазменном выбросе. И вроде всё как меня учили: «напряжение! ионизация! нагрев! давление!», только энергии в это воздействие оказалось влито столько, что во дворе вмиг вспухло огненное облако. Пламенная река хлынула в дальнюю арку, кто-то взвыл и мигом заткнулся, обстрел моментально прекратился, пули перестали щёлкать по стенам и брусчатке.

Альберт Павлович ещё несколько секунд продолжал генерировать поток раскалённой плазмы и остановился, лишь когда в здании вспыхнул пожар.

— Так-то лучше, — с удовлетворением заявил он, потряс кистями, развеивая идущий от перчаток дым, и окликнул бойца особого дивизиона: — Балагур! Сможешь дать знать…

Исходящие от куратора искажения энергетического фона перестали забивать моё ясновидение, и я выдохнул:

— Двое ушли!

И не ушли даже — обошли! Давление в голове чуть ослабло и разделилось: двое наших преследователей успели укрыться от огненного вала в здании — даже если выгадаем момент и рванём через дорогу, они непременно ударят в спину!

Но нет — ударили те раньше. Свод арки в дальнем её конце вдруг рухнул, перекрыв путь к отступлению на улицу, по потолку оттуда побежали широченные трещины, камни заскрипели, начали крошиться и проседать — от обрушения их удержал резко вскинувшийся Альберт Павлович. Своим воздействием он укрепил стены и тут же запечатал выход во двор силовым экраном.

Вовремя! Остатки раскалённой плазмы перестали рассеиваться и хлынули обратно, из-за этого облицовочный кирпич в один момент нагрелся и начал лопаться, потом и вовсе стал терять форму, потёк, засветился оранжевым сиянием. Жар попытался проникнуть и в арку, её стены затрещали и задрожали. Взявшие нас в оборот операторы пытались перебороть защиту Альберта Павловича, а тот слишком сильно вложился в атаку, остатков потенциала надолго могло и не хватить.

И что самое поганое — объёмы энергии, которые задействовали монархисты, не оставляли никаких сомнений в том, что куратору противостоят не слабосилки, а операторы, если и уступающие ему самому, то исключительно в технике, но никак не мощности. При таком раскладе в позиционном противостоянии одному против двоих никак не выстоять. Сомнут!

Кое-какой потенциал я к этому моменту уже поднабрал, поэтому медлить не стал и метнулся за перегородившую выход из арки полупрозрачную пелену. Но нет, не предпочёл запеканию на медленном огне или мучительной смерти под завалом быструю гибель в пламени, я всё рассчитал и продумал. Не стал и пытаться отгородиться от раскалённой плазмы силовым экраном — попросту не обладал достаточными навыками построения защитных коконов, — вместо этого стал гасить тепловую энергию в непосредственной близости от себя и там, куда намеревался переместиться, за миг до этого действа.

Бежать! Бежать! Бежать!

Потенциал стремительно проседал, и вырвался из смертоносной ловушки я на последних остатках сверхсилы. Точнее — почти вырвался. В здании вовсю разгорался пожар, пылали шторы и обломки мебели, всё заволокло дымом, и катастрофически не хватало кислорода, а обзор сократился до считанных метров.

Объятая огнём комната, затянутый дымом коридор, а дальше — тупик!

Лёгкие рвал кашель, дышать было нечем, сознание плыло и ускользало, поэтому поворачивать назад и тратить драгоценные мгновения на поиски выхода я не стал, силовым выбросом ударил по стене, шагнул в неровный пролом и с неописуемым наслаждением втянул в себя свежего воздуха. Закашлялся, скорчился, опёрся о стену, но не упал, устоял на ногах.

За спиной загудело раздуваемое сквозняком пламя, но в голове мало-помалу прояснилось, и я обратился к ясновидению, попытался оценить состояние энергетического фона и отследить местонахождение противника. Сознание прошило шрапнелью помех, зато сразу уловил два пульсара, порождавших своими размеренными биениями головную боль и тошноту. Работали мятежники со сверхсилой умело и очень чётко, а вместе с тем, как мне показалось, предельно стандартно. И ещё они определённо пренебрегли экранированием, а вот я — наоборот. Не только заземление восстановил, ещё и от энергетического фона отгородился.

В пробитое мной отверстие со свистом втягивало воздух, пожар за стеной разгорался всё сильнее и сильнее, огонь уже вовсю бежал по бумажным обоям, и возвращаться в эту душегубку я не рискнул, принялся лихорадочными усилиями восполнять растраченный потенциал и рванул в обход.

Коридор, лестница, ещё один переход, вновь лестница, только теперь уже вниз.

Прыгая сразу через две ступеньки, я нашарил в кармане выкидной стилет и выщелкнул длинный узкий клинок, вывалился с ним в руке в просторный холл и сразу увидел парня немногим за двадцать с посеревшим и осунувшимся лицом, который водил перед собой ладонями. Повинуясь его пассам, пространство искажалось и плыло, жгуты сверхсилы извивались и утекали прочь, преобразовывались при этом во что-то совсем иное и воздействовали на сами основы окружающий действительности.

Это что ещё за птица? Старшекурсник Общества изучения сверхэнергии?

Похоже на то!

Воздух вокруг оператора искрился от статического напряжения, я ещё больше усилил свои экраны и рванул на сближение. Ну нельзя же в бою так от окружающей обстановки отрешаться! Ну право слово…

Зажать ладонью рот, сунуть меж рёбер нож, опустить на пол безжизненное тело и обстряпать всё это так, чтобы не случилось выплеска сверхсилы и пробоя моей защиты. Реально? Да раз плюнуть!

И тут — жахнуло! Пол под ногами подпрыгнул, стены заходили ходуном, что-то с оглушительным грохотом обрушилось, со звоном рухнула люстра. Меня швырнуло в сторону, удар локтем о стену отсушил руку и едва не выбил из пальцев рукоять стилета. Мятежника тоже шатнуло, но он успел раскинуть руки и погасил свою кинетическую энергию, устоял на ногах. А ещё — заметил меня!

Я бросил себя вперёд кинетическим импульсом, в прыжке развеял заготовку силового экрана и со всего маху ударил ножом, загнав скрежетнувший о рёбра клинок в грудь оператора по самую рукоять. Памятуя о живучести Горского, ещё и добавил левой — заодно усилил хук деструктивным воздействием, которое заставило судорожно сжаться плетение энергетических каналов и отсекло противника от доступа к сверхсиле.

Тот выпучил глаза, засипел и повалился на пол.

Один готов! Готов ведь? Да — так и есть!

А где второй? И что, чёрт побери, такое обрушилось? Неужели арка?!

Меня прошиб холодный пот, но я не позволил себе отвлечься и потянулся высвободить застрявший меж рёбер стилет, а попутно обратился к ясновидению.

Присутствие второго оператора я ощутил ровно в тот самый момент, как и увидел его. Долговязый тип вывалился из дальней двери, смахнул лившую из носа кровь, заметил меня и моментально ударил силовым выплеском, не потратив на подготовку атакующего воздействия и доли мгновенья.

Кинетическим импульсом я откинул себя в сторону — только воздух у плеча прогудел! — и без промедления рванул на сближение, попутно шибанул сразу двумя электрическими разрядами. Ослепительные росчерки погасли на полпути, а в меня самого устремилась шаровая молния. Я отбил её хлопком ладони и отпрыгнул в другую сторону, проломился через стену силовым выплеском за какой-то миг до того, как по холлу прокатился плазменный вал. Дальше я рванул прочь от пролома, в один миг пересёк служебное помещение и заскочил в соседнее, а за спиной взревело пламя!

Раскалённая плазма, воспламеняя всё на своём пути, оранжевым щупальцем метнулась вдогонку, но чёртов пирокинетик потерял меня из виду, теперь ему приходилось действовать вслепую, а вот я ощущал генерируемые монархистом искажения предельно чётко. Уже даже приготовился проломиться к нему прямо через стену, но именно в этот самый миг та взорвалась чуть в стороне от меня, распоротая узким огненным лучом!

Развалился распотрошённый сейф, вспыхнул шкаф с документами, а я подпрыгнул, изменил вектор силы тяжести на противоположный и приземлился на потолок. Точнее — приземлился бы, не успей пробить перекрытие направленным силовым выбросом. Очутившись на втором этаже, я распахнул дверь, выскочил в коридор и долбанул себе под ноги нематериальным тараном, чтобы в облаке пыли и щепок рухнуть с пятиметровой высоты прямо на пирокинетика!

Рассчитывал обрушиться на него будто снег на голову, но оператор отскочил в сторону, ещё и отгородился от обломков кинетическим экраном. Те на миг зависли в воздухе, а затем парень отточенным воздействием вывернул свой полог наизнанку и обратил его мощнейшим силовым выбросом. Я поставил блок и сжёг остатки потенциала, не позволил ободрать плоть с костей, но оказался отброшен на несколько шагов назад. Долговязый пирокинетик воспользовался моментом и стеганул плазменным хлыстом — полыхнуло оранжевым, я прикрылся левой и материализованное пламя спасовало перед техникой закрытой руки, лишь захлестнуло предплечье, не сумев его перебить. Пальтовая ткань вспыхнула, а меня словно раскалёнными кандалами окольцевали, но я не попытался разрушить огненную плеть, вместо этого перекинул по ней гармонию источника-девять.

Лови!

Свитый из плазмы жгут расплескался огненными брызгами, отдачей противника отбросило к стене, и я воспользовался моментом, прыгнул к нему и провёл серию быстрых ударов. Мой оппонент и сам оказался не дурак помахать кулаками, он очень ловко уклонялся и прикрывался, а попутно гасил энергетические выплески и даже попытался контратаковать кинжальными выбросом теплового излучения, но я до предела взвинтил скорость движений и оказался самую малость быстрей.

Прямой, крюк, ногой в колено!

Мениск хрустнул, оператор оступился, и я пробил ему в челюсть, добавил в солнечное сплетение. Задействовал одновременно техники и открытой руки, и духовного кулака — брызнула кровь, полетели выбитые зубы, вышибло немалую часть набранного мятежником потенциала. Выбитая в пространство сверхсила обернулась выплеском нестерпимого жара, опалила и обожгла, но я не отскочил и не остановился, лишь зажмурился и продолжил бить, ориентируясь на отклики ясновидения.

Ещё и ещё, быстрее!

Последние удары наносил уже падающему телу. Именно телу — к этому моменту успел перебить позвоночник и превратить в фарш содержимое черепной коробки противника, — а как то рухнуло на пол, без промедления сорвал с себя пылающее пальто, сбил с волос огонь, сдёрнул пережжённый рукав пиджака, а затем и сорочки.

Перевести бы дух, да какой там!

Усилием воли я заблокировал несколько нервных отростков, тем самым избавив себя от адской боли в обожжённой руке, и заковылял по коридору к первому из убитых операторов. Выдернул из его груди стилет, перебрался к выходившему на улицу окну и осторожно выглянул наружу. Фасад здания напротив обрушился, а проезжую часть пропахала глубокая, ещё курившаяся дымком траншея.

Это как вообще?!

Неужто оказался столь силён напор плазмы, что схлопывание экрана Альберта Павловича привело к такому вот казусу? У меня возникли на сей счёт вполне обоснованные сомнения, и я решил разведать ситуацию, тем более что задерживаться в охваченном огнём здании совершенно точно не стоило. По первому этажу быстро распространялся пожар, а коридор всё сильнее затягивало дымом, и я рванул вверх по лестнице, отыскал выходившее во двор окно и спрыгнул вниз, благо облако раскалённой плазмы к этому моменту окончательно развеялось.

От арки так и веяло жаром, но с этой стороны она не обвалилась, уцелели и ниши, в которых мы укрывались от обстрела. В тех — пусто. Ни живых, ни кровавого месива или обугленных останков.

И тут через грохот выстрелов донёсся окрик:

— Петя! Сюда!

Альберт Павлович помахал рукой из пролома в стене дома на другой стороне улицы, в который как раз и упиралась пропахавшая дорогу траншея, и я медлить не стал, пробежал через арку, пополз по запёкшейся земле. Над головой свистели пули, изредка они клевали импровизированный бруствер и рикошетили от вывороченной брусчатки или сбивали вниз комья грунта. Но ничего более серьёзного не прилетело — дополз.

— Целы? — спросил я, забравшись в пролом в стене дома.

— Да! Помогай!

Мы подхватили под руки пленника и поволокли его через разгромленный холл с обрушившимися пролётами широкой каменной лестницы; Балагур попятился следом с автоматом наизготовку.

— Это как вы такое сотворили? — спросил я между делом.

— Недоучки попались! — хрипло выдохнул Альберт Павлович. — Потом поговорим!

Да я и сам чесать языком был не расположен. По телу растекалась ломота, контроль внутренней энергетики требовал всё больших и больших усилий, в ушах звенело, а боль от ожогов пробивалась даже через импровизированную анестезию, прежде меня ещё ни разу не подводившую. Ещё и банально устал.

Но — плевать! Главное, жив.

Жаль только, что операция провалилась и все наши усилия канули втуне…

Впрочем, таким уж напрасным бросок отнюдь не оказался. Взводу особого дивизиона удалось закрепиться на перекрёстке и дождаться подхода ополченцев. На втором этаже зашёлся очередью пулемёт, и тут же здание содрогнулось от взрыва, с потолка посыпалась побелка. Навстречу нам пробежало несколько солдат, следом прокатили станковый «Хайрем», а с лестницы спустили окровавленного человека в штатском.

— На выход его! — крикнул боец в прыжковом комбинезоне и замахал рукой возникшим в дальнем конце коридора пехотинцам. — Сюда! Наверх! Гранаты тоже сюда!

Мы кое-как разминулись с солдатами и поволокли нашего пленника дальше. Возвращаться к мосту не пришлось — переправу на тот берег организовали прямо по льду реки. Та простреливалась мятежниками, но огневые точки противника очень быстро подавлялись, а осветительные ракеты гасились операторами ещё на взлёте и ночной мрак нисколько не разгоняли. Ну а много ли настреляешь вслепую и с немалым риском поймать ответную пулю?

Но и так пришлось пережить несколько не самых приятных минут, прежде чем удалось укрыться в переулке на другом берегу. Прикрывший наш отход Балагур рванул обратно к сослуживцам, а мы погрузились в присланную за ранеными полуторку и покатили прочь.

Ссадили нас у «Пассажа», а когда вынырнувший из темноты Иван Богомол помог затащить пленника в магазин, куратор попросил:

— Петя, подави его способности. Только перманентно. Чтобы до утра хватило. Сможешь?

— А не проще блокиратор вколоть? — удивился я неожиданному приказу.

— Дефицит, — коротко пояснил Иван Богомол.

Наше возвращение незамеченным не осталось, тут же появилось несколько армейских чинов и какой-то тип в штатском, но Григорий в качестве языка никого из них не заинтересовал. Они даже разочарования никак не выказали, обнаружив, что мы приволокли не Данилевского, просто развернулись и скрылись в кабинете управляющего, где был обустроен штаб. Сие обстоятельство оставило Альберта Павловича столь подчёркнуто равнодушным, что я сразу заподозрил его в лицедействе, а дальнейшее развитие событий меня в этом мнении лишь укрепило.

Куратор отправил Ивана выбить нам какую-нибудь каморку, а сам опустился на корточки рядом с уложенным на пол пленником и спросил:

— Так ты обработаешь его?

Из загривка и спины Григория так и продолжали торчать две иглы, и вместе с тем теперь он не только скрёб пальцами левой руки, но и таращил глаза и скрипел зубами. Какую бы технику обездвиживания ни задействовал Альберт Павлович, на долговременное применение она и в самом деле рассчитана не была.

— Уверены? — засомневался я. — Без последствий не обойдётся!

— Ты ведь не прикончишь его?

— Нет.

— Тогда действуй! А что до осложнений — не думаешь ведь, что у него впереди долгая счастливая жизнь?

— Давай! — заторопился Иван, успевший вернуться с ключом, моим портфелем и потёртым кожаным саквояжем куратора. — Иначе нам его втроём держать придётся! Не до разговоров будет!

Ну да — Григорий оператор шестого витка, как бы ещё не на золотом румбе инициацию прошёл, с помощью стандартной техники блокировки сверхспособностей совладать с ним будет непросто даже всем сообща.

Голова трещала и гудела, ощущал я себя плохо прожаренной отбивной, но деваться было некуда — стиснул пальцами плечо нашего пленника, обратился к ясновидению, попытался оценить состояние чужой энергетики и без всякого труда справился с этим, правда, попутно заработал приступ лютейшей мигрени. Как зубы не раскрошились, когда их стиснул, перебарывая боль, просто не представляю.

Впрочем, Григорию сейчас приходилось и того хуже. Вторая из игл воздействовала непосредственно на его центральный энергетический узел — точнее, служила якорем для Альберта Павловича, который и скручивал сосредоточение каналов пленного одной нескончаемой судорогой. Ничем хорошим для оператора это закончиться не могло, покорчится ещё час — другой да и преставится в муках. И что самое неприятно лично для нас — в подобном состоянии отвечать на вопросы он не сможет, даже если вдруг воспылает желанием сотрудничать. Хоть режь его сейчас, хоть златые горы сули — толку не будет.

— Ну что? — поторопил меня Альберт Павлович.

— Сделаю, — пообещал я, но для начала мы перетащили Григория в кладовку, заставленную вёдрами, швабрами и тому подобным инвентарём здешних уборщиц и полотёров. Иван Богомол не только договорился об этом с управляющим, но ещё и приволок добротный стул, к коему следовало привязать Григория перед допросом.

Альберт Павлович выдернул нижнюю из всаженных тому в спину игл и скомандовал:

— Начинай!

К этому времени я уже сосредоточился на гармонии источника-девять, поэтому мешкать не стал и врезал нашему пленнику кулаком под дых. Ткнул не так уж и сильно, но Григорий едва из рук Ивана и Альберта Павловича не вывернулся, до того его скрутило деструктивным воздействием. В бою он наверняка бы сумел сохранить контроль над внутренней энергетикой, сейчас же оказался совершенно беззащитен. Да я и не ограничился одним только этим импульсом, задействовал весь свой инструментарий, аж испариной под конец покрылся.

— Часа за три ручаюсь, — хрипло выдохнул я, оценив состояние центрального энергетического узла и входящего канала подопечного. — Но нужен контроль.

Мои старшие товарищи усадили вновь обмякшего Григория на стул, Иван Богомол начал приматывать его к ножкам и спинке обрезками верёвок, Альберт Павлович извлёк из саквояжа прекрасно знакомый мне футляр с иглами и скомандовал:

— А теперь, Петя, дуй к медикам.

— Но…

— Никаких «но»! На тебя смотреть страшно! Как обработают — возвращайся, но не раньше. Бегом марш!

Приказ и в самом деле был не лишён смысла, не говоря уже о том, что это был именно приказ, поэтому тратить своё и чужое время на пустые препирательства я не стал и отправился на поиски медиков. Большую часть раненых сразу развозили по больницам и госпиталям, в «Пассаже» оказывалась неотложная помощь тем, кого туда бы попросту не довезли, а ещё обрабатывались совсем уж незначительные травмы, дабы бойцы могли поскорее вернуться в строй.

Мне наложили повязку на руку и обработали не столь серьёзные ожоги, залепили полосками лейкопластыря несколько порезов, а один даже стянули небрежными стежками швов, скормили три таблетки обезболивающего — этим медицинская помощь и ограничилась. Надо понимать, врачи отнесли меня ко второй категории пациентов, да я и сам полагал точно так же, но только начал понемногу отпускать заблокированные нервные окончания, и прихватило так, что едва в голос не взвыл. Может, и взвыл даже. Насчёт этого не уверен.

Ну да — это не Новинск, здесь выправить состояние внутренней энергетики никто не поможет. А перенапрягся я капитально, если бы не занимался целенаправленным укреплением узлов и каналов, то и надорвался бы, пожалуй.

Кое-как я добрёл до кладовки, проверил состояние Григория и завалился на кучу какого-то тряпья. К этому времени иглу из загривка нашего пленного уже выдернули, зато воткнули несколько новых. Альберт Павлович готовился приступить к допросу, Иван собирался вести протокол, в моём содействии они не нуждались, поэтому я закрыл глаза и погрузился в лёгкий транс.

Не могу сказать, будто было совсем уж не интересно, просто следовало безотлагательно отследить и купировать негативные отклонения в состоянии внутренней энергетики, а то потом замучаюсь девиации выправлять — если их сразу не прихватить, дальше осложнений уже точно не избежать.

Я обратился к сверхсиле, легонько потянул её в себя, оценил состояние входящего канала, повысил нагрузку на центральный узел, начал разгонять энергию по организму. Вроде всё было не так уж и плохо, но работы — непочатый край, не говоря уже о том, что пришпорить регенерационные процессы лишним тоже отнюдь не будет.

Шрамы украшают мужчин? Вот уж нет, не мой случай!

Окончательно от окружающей действительности я не отрешился и слышал негромкие голоса, краем сознания улавливал какие-то даты, имена и фамилии. Между делом подумал, что Альберт Павлович вытягивает сведения о пособниках айлийской разведки из числа слушателей и преподавателей Общества изучения сверхэнергии, но особого значения сему обстоятельству не придал. И без того имелось чем себя занять.

Равновесие! Сейчас чрезвычайно важно было обрести внутреннее равновесие и культивировать гармонию источника-девять. Остальное могло подождать. Да и доведут информацию впоследствии, если сочтут нужным. А нет — так нашим легче…

Растолкал Альберт Павлович меня уже только утром. Комнатушка опустела, и о том, что здесь кого-то допрашивали, свидетельствовал лишь стул с обрезками верёвок.

— В расход пустили или сам дуба дал? — поинтересовался я.

— Ни то, ни другое, — загадочно улыбнулся в ответ куратор. — Перевязали ленточкой и в подарочной упаковке передали куда следует.

«Скорее уж — кому следует…» — подумал я.

Я не без труда поднялся с кучи тряпья, на которой провёл ночь, и навалился на стену, пережидая приступ головокружения. Всё тело словно пропустили через мясорубку, а окольцевавший руку ожог горел огнём, но медицинская помощь вкупе с моими собственными потугами подстегнуть регенерацию тканей всё же худо-бедно подействовали, и совсем уж отбивной я себя больше не ощущал.

— Ты как? — участливо спросил Альберт Павлович, который и сам выглядел не лучшим образом: округлое лицо непривычно осунулось, под глазами набухли мешки, на скуле проявилась синевато-багровая ссадина.

— А вы знаете… — задумчиво произнёс я. — В норме, пожалуй.

— Да неужели? — хмыкнул куратор. — Ну ты уж расстарайся, чтоб стало совсем даже наоборот!

— Чего?! — недоумённо уставился я на собеседника. — Это вы о чём сейчас?

— Прибыл транспорт с авиадесантниками из Новинска. Обратным рейсом отправят надорвавшихся операторов. Как тебе идея полетать на дирижабле?

Я резко мотнул головой, аж в глазах потемнело.

— Нет! Я остаюсь!

— Не обсуждается! — отрезал Альберт Павлович ничуть не менее резко. — Это не обсуждается!

— Но…

— Во-первых! — наставил на меня куратор указательный палец. — Звонарь за срыв проекта из меня всю душу вынет!

— Так себе аргумент, — скривился я. — Чрезвычайное положение в стране! Где там сейчас моя команда, кто знает?

Куратор покачал головой.

— Не важно! Я поручился, что ты вернёшься в Новинск при первой же возможности! Это во-первых. Во-вторых, доставишь в институт образцы сверхбактерий.

Он протянул мне патронташ с всунутыми в гнёзда пузырьками, и я заколебался, не спеша его принимать. Приму — значит, сдался.

— А в-третьих? — уточнил вместо этого.

— В-третьих передашь кое-кому весточку. Доверять её обычной связи по нынешним временам я не рискну. Так что нравится тебе это или нет, но ты возвращаешься в Новинск. Это приказ!

Вот так сразу я не прогнулся, конечно же. Потрепыхался ещё, поерепенился. Заявил даже, что не желаю занимать место того, кто действительно нуждается в неотложной помощи. Но толку-то? Плетью обуха не перебить. Вот и принял патронташ в итоге.

— Не расстраивайся! — улыбнулся Альберт Павлович. — В столице ситуация уже стабилизировалась, чем здесь при штабе штаны протирать, лучше там делом займёшься.

— Вы-то остаётесь!

— Таков мой крест, — вздохнул куратор, хмуро глянул и хмыкнул: — Не в моих принципах давить инициативу и культивировать формализм, но что-то ты слишком разговорчивым стал! Не находишь?

— Никак нет! — ответил я, опоясался патронташем и прикрыл тот не только пиджаком, но и сорочкой. — Меня возьмут на дирижабль-то? Кандидатов на отправку в Новинск, поди, хоть отбавляй!

— Иван поехал за направлением на госпитализацию. Тебе останется только умирающего лебедя изобразить. И очень тебя прошу: не запори нам всё. Я тебе подводные камни расписывать не стану, просто поверь на слово — так надо.

— Будет исполнено…

Альберт Павлович ободряюще похлопал меня по плечу, взял саквояж и указал на дверь:

— Идём, может, хоть пустым чаем напоят!

Я подхватил свой портфель и вышел следом.

Вопреки пессимистичному настрою Альберта Павловича к чаю нам выдали по бутерброду с маслом, а вот появившийся вскорости Иван Богомол куратора откровенно разочаровал, объявив, что штабная квота направлений уже выбрана, и определение очерёдности вывоза операторов целиком и полностью отдано на откуп объединённой бригаде местных светил и прибывших из Новинска медиков.

Альберт Павлович покривился недовольно и скомандовал:

— Ладно, едем! На месте разберёмся!

Возникла надежда, что вылет сорвётся, но виду я не подал, сумел сохранить невозмутимое выражение лица. Через служебный вход мы покинули «Пассаж», прошли через дворик и очутились на боковой улице.

— Сюда! — указал Иван на неброский четырёхдверный седан.

С севера так и продолжали доноситься отзвуки активной перестрелки, и я опомнился, спросил у куратора:

— А что там с «Асторией»? Эвакуировали слушателей Общества?

— Всё в лучшем виде прошло! — вместо него уверил меня Иван Богомол и вдруг прищёлкнул пальцами. — Да! Альберт Павлович, пришло сообщение, что командующего юго-западным округом задержали по обвинению в госизмене! Во главе объединённой группировки войск встал генерал Рогач, частям юго-западного округа он приказал ударом противнику во фланг перерезать линии снабжения!

— Приказ — это хорошо, — проворчал куратор. — А на деле там что?

— Пока нет ясности. Идут бои.

— То-то и оно, — вздохнул Альберт Павлович.

Мы погрузились в автомобиль, но движение одиночного автотранспорта в этом районе было запрещено, пришлось дожидаться попутной колонны. Пока стояли на обочине, успели обсудить последние новости, а ещё куратор велел прибрать мне два письма: одно предназначалось Лизавете Наумовне, другое — проректору по воспитательной работе Перваку. И то, и другое следовало вручить лично в руки, а проректору при этом ещё и отдать бутыльки с образцами сверхбактерий.

— Просто отдать? — уточнил я. — Без актов и расписок?

— Просто отдать, — подтвердил Альберт Павлович. — Если Лизавета с расспросами пристанет, говори, что я в штабе сижу, а тебя с Иваном по городу операторов собирать гонял. Если не поверит, нехотя сознайся, что мы втроём этим занимались. Но не более! Лишнего не сболтни! Усёк?

— Так точно, — подтвердил я.

— Очень на тебя рассчитываю…

Подпадающих под неотложную эвакуацию в Новинск операторов размещали непосредственно в полевом госпитале, разбитом прямо в здании аэровокзала, и творилось там невесть что, поскольку количество выданных направлений в разы превышало численность пассажиров, которых мог вместить реквизированный на нужды республиканских сил дирижабль. Все места там были давно распределены и уже даже образовалась очередь на случай, если вдруг кто-то из «счастливчиков» не доживёт до отлёта. В самое ближайшее время должны были прибыть ещё несколько снятых с регулярных линий гигантов и не столь вместительные летательные аппараты ОНКОР, но никто не мог поручиться, что получится улететь и на одном из них.

Альберт Павлович ушёл договариваться об этом, а вернулся с перекошенным от злости лицом.

— Что такое? — озадачился Иван Богомол.

Альберт Павлович скривил недовольную гримасу.

— На старую знакомую нарваться угораздило. Заведовал бы распределением очередности кто другой, а так… — Он махнул рукой. — Нет, дохлый номер. Если только опять на Баюна выходить, но не представляю просто, под каким соусом ему это подать. Просто не представляю…

— Может, есть смысл взять паузу? — предложил Иван.

— Думаешь, я на пустом месте панику развожу? Нет, Ванечка, не в моих это принципах. Тут такие осложнения нарисоваться могут, что о них и думать не хочется даже.

И вроде ничего особенного куратор не произнёс, но проскользнуло в его голосе нечто такое, что меня до самых печёнок проняло. Если прежде вылет в Новинск представлялся чем-то едва ли не сродни дезертирству, то сейчас заподозрил в этом решении наличие некоего двойного дна. Понятия не имею, какими неприятностями чревато промедление, но Альберт Павлович явно всё это неспроста затеял. Значит, есть резоны и помимо озвученных мне.

Я вздохнул и предложил:

— Ну давайте я прямо здесь умирать начну?

Иван снисходительно хмыкнул, а вот Альберт Павлович смерил меня откровенно оценивающим взглядом.

— Речь ведь не о симуляции?

Я кивнул.

— Всё взаправду будет. Устрою контролируемый спазм, а вы административный ресурс подключите, пропихнёте на борт.

— Я — не пропихну! — отрезал куратор. — Иван, это на тебе. И на меня не ссылайся.

Богомол скептически хмыкнул, потом спросил:

— Петь, а не раскусят тебя?

Первым порывом было презрительно фыркнуть в ответ, но подумал и не стал. Если уж на то пошло, такая постановка вопроса была отнюдь не лишена смысла. Прежде чем что-либо предпринимать, стоило для начала узнать, кто именно отвечает за диагностику. Если из Новинска прислали интернов — это одно, а вот какой-нибудь доцент или профессор меня пусть и не выведет на чистую воду, зато прямо на месте реанимирует. А уж если кто-то из знакомых по институту попадётся…

— Не должны, но лучше для начала оглядеться, — решил я в итоге.

Альберт Павлович кивнул.

— Идите! Мне там светиться не с руки.

Мы с Иваном озадачено переглянулись, но от расспросов на сей счёт воздержались и отправились в зал ожидания столичного аэровокзала, где размещали всех привезённых сюда операторов. Богомол оказался обладателем решительно всех допусков, миновали мы выставленных на входе караульных без всякого труда. Куда сложней было протолкаться через запруженный людьми вестибюль, а в дверях импровизированного приёмного покоя Иван на миг замер как вкопанный, потом с непонятным смешком выдал:

— Ага! Вот оно что! — И отступил обратно в коридор.

— Ты чего? — озадачился я.

— Блондинку видел? — уточнил Богомол.

Я вновь заглянул в дверь, присмотрелся к дамочке в белом халате лет тридцати, столь же симпатичной, сколь и строгой на вид. Эдакая ледяная королева. И сто процентов — оператор.

— Ну и? — озадачился я, вернувшись к Ивану. — Что с ней не так?

Богомол немного помялся, потом всё же пояснил:

— Это Ольга Бересклет. С нашим патроном помолвлена была, только до свадьбы дело не дошло, разбежались. — И он тут же поправился: — Я просто разговоры слышал, это ещё до моего прихода на кафедру было.

— А она вообще кто?

— Раньше в горбольнице в диагностическом отделении работала, потом в столицу перевелась. Немудрено, что патрон за тебя просить не решился. Только бы хуже сделал.

Я пожал плечами.

— Но тебя-то она не знает?

— Меня — не знает. Давай попробуем, вдруг да и выгорит что…

Неожиданно в приёмном покое началась какая-то суета, и до нас донёсся резкий возглас:

— Да только через мой труп этот симулянт на борт попадёт! — Дальше в голосе говорившего прорезался явственный восточный акцент. — Поездка на чужом горбу скорей закончится в аду!

— Подобный тон неуместен! — послышался резкий женский голос. — И не специалисту вашей квалификации ставить под сомнение мой диагноз!

— Многоуважаемая Ольга Сергеевна, я не ставлю под сомнение ваш диагноз, я лишь говорю, что этого человека на борту не будет! Вам даны полномочия отбирать больных для незамедлительной отправки в Новинск, мне — отсеивать неподходящие кандидатуры. Так давайте просто делать каждый свою работу!

— Я буду жаловаться!

— Да на здоровье! — послышался резкий хлопок в ладоши, и Рашид Рашидович провозгласил: — Следующая перемена блюд!

Я вновь сунулся в дверь и воочию убедился, что перепалку с бывшей пассией Альберта Павловича устроил мой наставник в травматологии. Рашид Рашидович меня тоже заметил и воздел к потолку указательный палец.

— Ага! — выразительно изрёк он. — В загонщиках нужды порой и нету, зверь дикий сам выходит к человеку!

Ольга Бересклет изумлённо воззрилась на него, затем перевела взгляд на меня и потребовала объяснений:

— О чём вы? Это ещё кто?

— Это, многоуважаемая Ольга Сергеевна, ассистент доцента Звонаря и специалист по энергетическим девиациям, коему мне надлежит вручить мобилизационное предписание. — Рашид Рашидович раскрыл саквояж, достал из него стопку бланков и принялся перелистывать их. Отыскал нужный и скомандовал: — Расписывайся!

Неожиданный поворот мог спутать Альберту Павловичу все его планы, но не убегать же было!

Я подошёл, принял у реабилитолога перьевую ручку, взял бланк, пробежался взглядом по заполненным машинописным текстом строчкам. Хмыкнул.

Согласно предписанию, Пэ Эс Линю надлежало в кратчайшие сроки прибыть в Службу реабилитации ОНКОР, дабы поступить в распоряжение подполковника Звонаря. Место назначения — Новинск.

— Поставлю тебя на рейс пациентов сопровождать! — объявил Рашид Рашидович, и тут только я заметил, что его белый халат надет поверх офицерского мундира отдельного научного корпуса. — Всё, отомри уже! Вылет через два часа, а работы непочатый край! Беги к Беде, она тебя к делу пристроит. — Реабилитолог вручил мне предписание и спросил: — Приказ ясен?

— Так точно! — несколько заторможенно отозвался я и отправился на поиски Федоры Васильевны.

Что назначение на рейс синекурой не будет, я понял сразу, но до взлёта и подумать не мог, сколь непростым испытанием окажется беспосадочный перелёт до Новинска. Нет — на погодные условия жаловаться не приходилось, и авиация мятежников проблем не доставила, просто за всё это время не только глаз не сомкнул, но и присел лишь раз, когда мне повязку на руке меняли и заодно состригли под ноль опалённые волосы. Даже перекусывал исключительно на ходу.

И не в какой-то особой придирчивости Федоры Васильевны дело было, просто мы все натуральным образом зашивались. Мало того что первым рейсом на реабилитацию отправили наиболее сложных пациентов, так ещё и катастрофически не хватало медперсонала. И в Новинске мест реабилитологам выделили раз — два и обчёлся, поскольку в первую очередь дирижабль был зафрахтован для переброски авиадесантников, и в столице кого-то из медиков оставили, вот и пришлось работать за себя и за того парня.

Первый раз на пассажирском дирижабле в воздух поднялся, а от полёта вообще никаких впечатлений не осталось. К иллюминаторам и не подходил даже, вместо этого беспрестанно бегал по срочным вызовам от каюты к каюте — тут снять резкий спазм центрального узла, здесь чуток его сместить, дабы ослабить перенапряжение энергетических каналов, и так далее и тому подобное. А долгосрочный эффект от моих манипуляций — никакой, приходилось фиксировать и держать до тех пор, пока не поступало распоряжение переключаться на кого-то другого.

Ну а на подлёте к Новинску приводить в порядок внутреннюю энергетику пришлось уже мне самому. Активное излучение Эпицентра исказило внешний фон, вот и закрылся от него, стравил потенциал, задействовал технику подстройки, начал предпринимать некие осознанные усилия к удержанию гармонии источника-девять. Вроде ерунда на постном масле — давно привыкнуть должен был, но и голова разболелась, и вообще маетно стало на душе. Будто не домой вернулся, а в горячий цех на работу пришёл.

Единственным светлым пятном стала посадка дирижабля не на городском аэродроме, а непосредственно на территории студгородка. Оттуда на прикативших к стадиону каретах скорой помощи пациентов повезли в горбольницу, и хоть моё затянувшееся дежурство наконец-то подошло к концу, я поехал вместе со всеми. К кабинету Лизаветы Наумовны как обычно выстроилась длиннющая очередь, но студентов ввёл в заблуждение белый халат — когда я с важным видом прошествовал мимо, никто и не пикнул даже. Синяки с лица к этому времени уже сошли, а что череп бритый — так не такая уж это и редкость, чтобы особое внимание к себе привлечь.

— Приём отменяется! — отозвалась Лизавета Наумовна на звук открывшейся двери, даже не посмотрев в мою сторону. — Запишитесь на следующую неделю в регистратуре!

Я протранслировал её слова в коридор, тогда только Лизавета вскинулась и уставилась на меня во все глаза.

— Петя?! Альберт тоже вернулся?

— Нет, его организационной работой загрузили, — сообщил я и протянул конверт. — Он письмо велел передать.

— Ну конечно! — раздражённо фыркнула дамочка, сунула конверт в сумочку и поднялась из-за стола. — Меня на срочное совещание вызвали, идём — по дороге поговорим.

— Не могу! — попытался увильнуть я от неизбежных расспросов. — Мне к Звонарю!

— Вот он и вызвал.

Студенты в коридоре загомонили было, но Лизавета Наумовна их и слушать не стала.

— Кто на процедуры — ждите своей очереди! — объявила она. — На приём через регистратуру! Петя, идём!

Инструкций Альберта Павловича я придерживаться не стал, сразу выдал историю о задании по розыскам проживавших в столичном регионе операторов и уж на ней стоял до конца, благо халат скрыл изгвазданный костюм, а вынуть из меня всю душу Лизавете Наумовне банально не хватило времени.

— Запишись на приём! — потребовала она у дверей выделенного Звонарю кабинета.

— Да я в порядке!

— Не смеши меня, Петя! — заявила в ответ дамочка. — Нет, лучше сама тебя запишу. Позвони завтра в первой половине дня.

Пришлось пообещать. Лизавета Наумовна скрылась в кабинете, а вот у меня повидаться с Макаром Демидовичем не вышло. Его рыжая ассистентка приняла мобилизационное предписание и выдала приказ о временном откомандировании из Бюро оперативного реагирования в Службу реабилитации, заодно полистала какой-то журнал и продиктовала график дежурств.

Приказ следовало зарегистрировать в Бюро, туда я и отправился. Пошёл как был — в белом халате, с портфелем под мышкой. Коллеги на территории студгородка на глаза не попадались, зато тут и там мелькали красные нарукавные повязки дружинников. Судя по всему, учебный процесс шёл своим чередом, что же до излишне бурного обсуждения студентами последних новостей, так это чем-то из ряда вон отнюдь не являлось. Разве что у корпуса военной кафедры проходил многолюдный митинг, но я лишь глянул на толпу издали и приближаться не стал.

Сначала дела, потом спать. Всё остальное может и подождать.

И подождёт.

В Бюро оперативного реагирования оказалось на удивление тихо и спокойно. И крайне немноголюдно — караульный на входе дежурил, и только. До приёмной директора я дошёл по пустым коридорам, навстречу не попалось ни единой живой души.

— День добрый! — поздоровался я с секретарём и не удержался от вопроса: — А где все?

— А всё там же! — отозвался тот, помахав принятым от меня приказом. — Откомандированы! Оставляй. Как завизируют, сам в канцелярию отнесу. Всё равно заняться больше нечем.

— Отлично! — улыбнулся я и уже двинулся на выход, когда послышалось:

— Линь… Линь… Ну-ка погоди! — Секретарь порылся в кипе бумаг, высившейся на углу стола, вытянул из неё пару соединённых скрепкой листов. — Да точно! Ознакомься под роспись.

Ознакомиться от меня потребовалось со строгим выговором за самовольное оставление места несения службы по давнишнему инциденту в церкви Илии Пророка. Я как прочитал казённые формулировки, аж глаз от бешенства задёргался.

Ах ты… Вот же… Ну не гады ли?

Я там… А они задним числом и без возможности оспорить!

От взрыва эмоций спасла давившая отупляющим покровом усталость — шутка ли, третьи сутки на ногах! — и необходимость подстраиваться под активное излучение Эпицентра. Вот и сдержался, задавил обиду, не стал воздух попросту сотрясать. Решил отложить выяснение отношений на будущее.

Да ещё взгляд зацепился за незнакомую фамилию подписанта. Ага, вот и приписка «врио» перед должностью проставлена. Ну и откуда этот временно исполняющий обязанности директора на мою голову свалился?

— А где Роберт Маркович, если не секрет? — поинтересовался я, ставя подпись.

— В полицейское управление перевели, — пояснил секретарь. — А Вихря в контрразведку забрали. Из замов только Вяз остался.

Услышанное нисколько не порадовало, не особо утешил даже тот факт, что исполняющим обязанности назначили не начальника управления физической защиты, а человека со стороны. Так или иначе, но Вяз собирается меня сожрать, и с учётом изменившегося расклада провернуть ему это будет несравненно проще прежнего.

Наплевать и смириться, раз уж всё равно цепляться за эту работу смысла не вижу?

Из института в любом случае не отчислят и на пик возможностей продолжат тащить, просто оплата из других фондов пойдёт. В деньгах тоже не особо потеряю — уж чем-чем, а работой меня всегда обеспечат.

Ну и зачем тогда нервы себе портить и упираться?

Но было зачем. В том-то и дело, что было!

Одно дело уйти по собственной инициативе и совсем другое — вылететь со службы с волчьим билетом. Я не карьерист, но и на рядовых должностях всю жизнь прозябать не шибко-то приятно, а мало ли как этот эпизод на благонадёжности в дальнейшем скажется? Кто знает, к каким материалам доступ закроет?

Опять же меня прямо-таки перекрутило всего внутри от одной только мысли, что у Вяза всё выгорит и он протолкнёт своего протеже на должность секретаря дисциплинарного комитета студсовета! Да — от этой должности мне одна головная боль, да — это исключительно уязвлённое самолюбие говорит, но извернусь и костьми лягу, лишь бы только не дать о себя ноги вытереть. Опять же Городец явно неспроста палки Вязу в колёса вставлял…

Вот! Городец!

Я взял свою копию приказа, скомканно попрощался с секретарём и отправился звонить Георгию Ивановичу, но, увы и ах, связаться с ним не вышло. И когда это станет возможным, в комендатуре подсказать не смогли. Капитан Городец отбыл в командировку, а что не в столицу, а в Зимск, так это моей ситуации нисколько не облегчало.

Хоть бы и на Луну даже! Никакой разницы!

Я ещё раз взглянул на приказ, убрал его в портфель и поправил опостылевший за последние дни патронташ. Ладно, сейчас к проректору и спать! Утро вечера мудренее, и всё такое прочее. Не соображаю ничего уже толком, да и злой как чёрт. Ещё не хватало в таком состоянии на Вяза нарваться. Точно не сдержусь ведь, если он мне нотации читать вздумает!

Всё бы ничего, да только рядовому студенту попасть на приём к проректору не так-то и просто даже в обычные дни, а уж с учётом чрезвычайного положения и соответствующего усиления режима небритому типу в несвежем белом халате об аудиенции даже заикаться не стоило.

И что делать? Не вскрывать же карты! И караулить в коридоре тоже не вариант.

Я пошёл напролом, благо проектор по воспитательной работе помимо всего прочего курировал ещё и деятельность Бюро оперативного реагирования. Ну а к кому апеллировать рядовому сотруднику оного Бюро по поводу незаконного взыскания и притеснения со стороны непосредственного начальства если не к нему?

Разумеется, вот так сразу пробиться через цербера-секретаршу у меня не вышло, строгая тётенька даже пригрозила вызвать охрану, отказаться от этого шага её заставила лишь демонстрация моего собственного удостоверения. Тогда мне было предложено записаться на приём, но я продолжал упорствовать и наотрез отказался покидать приёмную, прежде чем о визите доложат проректору.

На деле я попросту валял ваньку и своего в итоге добился: на шум голосов выглянул из своего кабинета референт проректора, он моментально вник в суть нашего противостояния, и заглянул к патрону, после чего попросил обождать.

Ну я и обождал, почему нет? Подремал в тепле да на мягком диванчике, пока совещание не закончилось. Когда прошёл в кабинет, господин Первак — седоусый и полноватый мужчина лет сорока — окинул меня безразличным взглядом и продолжил уминать в трубке табак.

— Что за вид? — нахмурил он брови, не отрываясь от своего увлекательного занятия.

— В Службу реабилитации мобилизован, — пояснил я. — Только с рейса, переодеться возможности не было.

— И побриться тоже?

— Так точно!

Проректор вздохнул и принялся раскуривать трубку, после чего взмахом руки отпустил референта и спросил:

— Что у тебя, Линь?

Я выложил на стол приказ о дисциплинарном взыскании, расстегнул халат и принялся выставлять перед собой один пузырёк с изумрудным содержимым за другим.

— Альберт Павлович сказал, вы в курсе дела.

Проректор неопределённо хмыкнул, поднялся из кресла и взял крайний бутылёк, сосредоточил на нём своё внимание и раствор начал лучиться мягким зеленоватым свечением. Одной только этой проверкой господин Первак не ограничился, изучил все остальные пузырьки, после чего запер их в сейф и уточнил:

— Что-то ещё?

Я вручил ему письмо Альберта Павловича, тогда проректор пыхнул табачным дымом и указал на стул. Сам он отошёл к приоткрытому окну, где без всякой спешки ознакомился с посланием моего куратора, а затем взял так и лежавший на столе приказ, проглядел его и усмехнулся в прокуренные усы.

Возвращать приказ проректор не стал, устроился в кресле с ним в одной руке и письмом в другой, спросил:

— Обидно, да?

Я пожал плечами.

— Не без этого, но я к вам не жаловаться пришёл. Надо же было как-то через секретаршу пробиться.

Куратор покивал и вздохнул.

— Ну вот смотри, Линь, что мы имеем. Строгий выговор — это неприятно, но не смертельно. Предложение Альберта ходатайствовать о возвращении тебе звания прапорщика — приятно, но благоприятного исхода дела отнюдь не гарантирует. Особенно с учётом нового взыскания. Мы можем… — он сложил бумаги, — взаимно их погасить. Отменим выговор под предлогом проявления снисхождения к молодому специалисту, но и не станем просить за тебя руководство корпуса. Или можешь пойти ва-банк…

Я постарался разогнать заполонивший голову туман, облизнул пересохшие губы и спросил:

— Ва-банк — это как?

— Оставим всё как есть. — Проректор сдвинул приказ о строгом выговоре направо, а письмо Альберта Павловича сместил налево. — Не дашь себя сожрать до конца семестра — получишь повышение. Нет — останешься с выговором и всем тем, что ещё на тебя Вяз сумеет повесить. И всё это время будешь сам по себе. Никакого административного ресурса! Это понятно?

— Предельно, — подтвердил я. — Только конфликтная ситуация не по работе возникла, а из-за моего назначения секретарём дисциплинарного комитета.

Первак пожал плечами.

— А пусть даже и так! Вернёмся к этому разговору в июне. Если ты, разумеется, готов рискнуть.

Я снова сглотнул. Вроде ерунда — не так уж ставки высоки, чтобы сомнениями терзаться, только чудился мне в этом предложении если и не подвох, то двойное дно. Будто проверку на зрелость решили устроить, будто это всё не просто так, а отбор в пресловутый клуб. В тот самый теневой ректорат!

Или же я слишком много о себе возомнил, и это Альберт Павлович очередную интригу затеял?

Проклятье! Мне бы хоть одним глазком в его послание заглянуть!

Что он проректору на самом деле написал? Как ситуацию подал?

Вдруг там и ходатайство о восстановлении в звании и не упоминается даже? Да и в любом случае мне этот их клуб и даром не сдался, совсем другие приоритеты!

И я покачал головой.

— С учётом ситуации в стране я хотел бы отправиться на фронт!

Проректор погрозил мне трубкой.

— Никакого административного ресурса! — повторил он своё предупреждение. — Пиши заявление на имя заведующего военной кафедрой, согласовывай его со Звонарём и сдавай на рассмотрение в общем порядке. Всё ясно?

Я кивнул.

— Так точно!

— Твоё решение? — спросил тогда Первак уже совсем иным тоном — жёстким и деловым.

Тянуть время не имело смысла, поскольку просто так Вяз не отстанет, а я под него прогибаться не собирался.

— Согласен! — сказал я, поднимаясь из-за стола.

Проректор тоже встал, и мы скрепили сделку рукопожатием.

Быть может, что и напрасно…