Когда она проснулась, Арина не было рядом. Сердце Кестрель бешено заколотилось и не успокоилось даже тогда, когда она выбралась из палатки и обнаружила, что Арин кипятит чайник на костре под синим предрассветным небом. Он поворошил угли.

Кестрель потребовала объяснений.

— Нашел коробку чая в палатке. Рошар не станет возражать, — добавил он в ответ на возмущенный взгляд Кестрель.

— Зато я возражаю!

Он недоуменно перевел взгляд на чайник.

— В чем дело?

— Тебе нельзя было спать!

— Мне стало лучше.

Может, и так. Но ей все равно было больно смотреть на него, на густо-фиолетовый синяк, который успел расползтись от лба до щеки, задев даже уголок глаза. На виске ссадина от удара. Арин до сих пор был в грязной тунике — возможно, не хотел пачкать чистую. На его обнаженных руках засохла кровь. От внезапного осознания пережитого под ребрами у Кестрель словно образовалась пустота.

— А мне тем более нельзя было засыпать.

— Тебе нужно отдохнуть после битвы и дороги. Тебе явно пришлось непросто.

— Да.

Арин повертел в руках коробочку с чаем. Внутри зашуршали сухие листочки.

— Спасибо, что спасла мне жизнь.

— Я думала, ты умер. Или умрешь.

Он уставился на коробку.

— Я знаю, это тяжело. Смотреть, как кто-то умирает.

— Не кто-то. Ты, Арин.

Он кивнул, но тут же поморщился и отложил коробочку с таким видом, будто вообще не слышал слов Кестрель. Она уселась возле костра, подогнула колени и оперлась на них рукой, спрятав губы и подбородок в сгибе локтя.

— Тебе до сих пор больно.

— Уже не настолько. Поэтому нам с тобой пора поговорить.

— Арин, мы и так разговариваем.

— О войне.

Кестрель вопросительно посмотрела на него.

— Нельзя отступать к городу, — начал Арин.

— Биться на открытой местности мы не можем. Нам не выстоять против всей валорианской армии. Сражение у Лерралена это доказало.

— Но запираться в городе, дожидаясь осады, — тоже плохой ответный ход. Я уже пытался однажды защищать город от генерала. Он расправился с нашей обороной почти мгновенно и проломил стену.

— Стену успели починить. И теперь у тебя есть союзники на востоке.

— Перестань утешать меня. Если отбросить ложный оптимизм, что бы ты сказала?

Небо постепенно светлело, лагерь оживал.

— Давай говорить начистоту, Кестрель.

— О войне? — Ее голос прозвучал невыразительно.

В глазах Арина мелькнул странный блеск. Он потер подбородок большим пальцем, провел рукой по шраму на щеке.

— А о чем бы ты хотела?

Кестрель видела его усталость. То, как он прячет боль. Ее сердце словно обросло чешуей, но внутри по-прежнему осталось горячим, как алеющий уголек.

— Мы оба знаем, что будет, если наша армия отступит за стены города, — вздохнул Арин.

Кестрель была вынуждена признать:

— Союзники могут задуматься о своих потерях, увидеть близость поражения и бросить тебя… Даже если Рошар захочет остаться.

— И тогда все будет кончено. — Серые глаза Арина смотрели прямо и открыто. — Мне нельзя проиграть. Если это произойдет, у меня ничего не останется.

— Неправда.

Но он уже поднялся. Лагерь пробудился. Костерок Арина потух. Забытый чайник постепенно остывал. Кестрель сидела, опустив голову.

— Надо отступать в глубь полуострова, пока я что-нибудь не придумаю.

Арин подошел к ней. Песчаная почва с редкими травинками приглушила его шаги. Он положил руку Кестрель на шею. Пальцы скользнули вниз, под ворот рубашки.

У Кестрель в голове совсем не осталось слов, подобрать правильные было невозможно. Когда она наконец поняла, что пришло время сказать Арину о своих чувствах, подарить свою любовь, не опасаясь боли, — когда Кестрель осознала все это, Арин уже ушел.

Рошар велел приготовить для Арина крытые носилки, но тот, едва взглянув на них, покачал головой:

— Нет.

— Идиот, — оскалился принц. — Тебя огрели по голове. Ты ужасно выглядишь. Полезай в носилки.

— Я поеду в повозке, — ответил Арин, имея в виду телеги с ранеными. — Не нужно мне особого отношения.

— Нужно, еще как.

Кестрель никогда не видела, чтобы Рошар так злился.

— Почему? — спросил Арин, прищурившись. — Потому, что ты беспокоишься за меня, или потому, что опять хочешь что-то доказать всей армии?

Подобный жест можно было расценить двояко: то ли Рошар хотел показать дакранам, что легендарный гэрранский любимчик богов не такой уж непобедимый, то ли убедить гэррани, что восточный принц дорожит Арином. А возможно, и то и другое.

Губы Рошара искривились в печальной улыбке.

— Тогда я поеду верхом, — решил Арин.

Вечером войско разбило лагерь на невысоком холме, поросшем кустарником с маслянистыми зелеными листьями. Офицер устанавливал палатку для Рошара. Принц стоял рядом, скрестив руки на груди, постукивая пальцами по напряженным мускулам.

Арин исчез. Кестрель думала, что он повел лошадь к ручью, но палатку Рошара давно поставили, солнце село, а Арина все не было. Кестрель почувствовала, как ее окутывает холодный туман тревоги.

— Здесь ему будет удобнее. — Принц кивком указал на свою палатку.

— А ты куда? — спросила Кестрель.

Рошар пожал плечами.

— Арину это не понравится.

— Мне плевать, — отрезал принц, а потом вдруг торопливо добавил: — Я предложил носилки без задней мысли и скрытых смыслов. Не все общаются шифрами. Я просто хочу, чтобы он поправился.

Помедлив, Кестрель ответила:

— Мне кажется, ему уже лучше.

Весь день она следила за Арином. К вечеру его лицо осунулось, но скорее от усталости, чем от боли. Он легко держался в седле и улыбался, когда ловил взгляды, которые бросала на него Кестрель. И ее тревога немного стихла.

Но не исчезла. Поэтому, едва Рошар оставил ее одну, Кестрель обошла весь лагерь. Пальцы сами сжались в кулаки, когда небо цвета индиго стало черным. Пришлось вернуться в палатку и зажечь лампу. Кестрель потерла руки, словно пытаясь согреть их, и уставилась на тлеющий фитиль. Она хотела поставить отметку, дождаться, уровень масла опустится до нее, и снова отправляться на поиски. Но не успел фитиль толком разгореться, как она уже схватила лампу, спеша к выходу из палатки, и… врезалась в Арина, который как раз в эту секунду шагнул внутрь.

Кестрель ахнула:

— Где ты был?

Он пригладил мокрые волосы, покосился на свою влажную рубашку. От него пахло мылом.

— Да вот…

— Ванны принимал?!

— Неподходящее слово для купания в ледяном ручье.

— В темноте?

— Луна светит.

— Я уже хотела идти за Рошаром, чтобы он помог мне тебя отыскать.

— А, я его встретил. Он весьма… настойчиво направил меня сюда. — Арин приподнял брови, показывая, что впечатлен. — В весьма затейливых выражениях.

Кестрель вдруг заметила, что стоит слишком близко. Лампа в ее руках отбрасывала золотистые блики на лицо Арина и на потолок палатки. Мерцающий огонек излучал едва ощутимое тепло. Кестрель отступила на шаг. Арин коснулся ее пальцев, стиснувших лампу.

— Ну же, не сжимай так руки. Что случилось? Вы с Рошаром оба как будто злитесь. А я всего-то получил рукоятью меча по голове.

— И уснул. И поехал верхом. И ушел принимать ванны.

— Ну не мог же я ходить в грязи.

Кестрель отвернулась, подошла к столу и с громким стуком опустила на него лампу Арин последовал за ней.

— Я не знаю, как убедить тебя, что со мной все в порядке.

Кестрель не оборачивалась. Что-то больно царапало горло, рвалось наружу.

— Мне повезло, — сказал Арин, — у меня есть ты. И крепкий череп. И покровительство бога.

— Будь проклят твой бог!

Арин схватил ее за руку повыше локтя. Кестрель повернулась. От шутливого тона не осталось и следа. Его широко раскрытые глаза смотрели испуганно.

— Не говори так.

— Почему? Я могу говорить все что угодно. Только самого важного сказать не могу.

— Кестрель, возьми свои слова обратно. Не оскорбляй его.

— Твой бог подвергает тебя опасности.

— Он меня защищает.

— Ты для него игрушка.

— Неправда! Он любит меня.

В тот миг Арин показался ей таким одиноким. Он напоминал паруса, наполненные ветром — и в то же время пустые. Кестрель поняла, что завидует богу смерти. Этот внезапный приступ ревности стиснул ей горло, не давая вдохнуть.

— Это правда, — настойчиво добавил Арин.

Кестрель осознала, что не на шутку расстроила его. Арин боялся нигде больше не найти любви, потому любовь его бога была особенно важна для него. Ее гнев растаял.

— Извини меня. Извини. Прошу у тебя прощения. И у него тоже.

Арин отпустил ее. На его лице отразилось облегчение.

— На самом деле я не на бога злюсь, — призналась Кестрель. — И не на тебя.

Он в недоумении наморщил лоб.

— Ну ладно, на тебя злюсь немного. — Кестрель ласково стукнула его по груди, а потом положила ладонь на сердце. Арин замер. — Почему ты совсем о себе не заботишься?

Он молчал. Кончиком большого пальца она коснулась ямочки у него над ключицей. Пульс подскочил, в ответ ее сердце тоже забилось чаще. Оно трепетало, словно птенец, рвущийся из рук, и Кестрель испугалась, что уже не сможет его поймать, запереть в безопасном месте. Но она и не хотела больше ничего прятать.

— Почему ты не замечаешь, как дорог людям? — спросила она и потом добавила: — Ты дорог мне.

— Я знаю, но… — Арин вгляделся в лицо Кестрель. — Это обычное дело — дорожить другом.

— Ты для меня не просто друг.

— Тогда, на поле битвы, ты осталась со мной…

— Конечно.

— У тебя очень развито чувство долга. Ты всегда придерживалась принципов чести. Мне кажется, ты вообразила, будто чем-то мне обязана.

— Я осталась, потому что я люблю тебя.

Арин вздрогнул и отвел взгляд.

— Ты это не всерьез.

— Всерьез.

Ночная тьма словно еще сильнее сгустилась вокруг палатки. От лампы пахло горячим маслом. Казалось, что Арин наконец открывается. Он коснулся руки Кестрель, прижатой к его груди. Легкое, едва ощутимое, робкое прикосновение. Но Кестрель чувствовала, как Арина постепенно наполняет уверенность, — его пальцы скользнули по запястью, предплечью.

Казалось, все звуки стихли, когда он коснулся ее губ. Она распустила завязки на его рубашке и провела ладонью по коже. Арин взялся за ее кожаный поясок, на секунду сжав пальцы, прошептал что-то в губы и убрал руки. Зашуршал лен: Арин стянул рубашку через голову, задевая покатый полоток палатки, будто ища опору. Ребра были забинтованы. На теле виднелись шрамы: и старые, некрасиво зарубцевавшиеся, и совсем недавние, еще розовые, свежие. Плечи испещрили бледные борозды, похожие на следы от когтей. Любопытство заставило Кестрель потрогать их. Арин закусил губу.

— Больно?

— Нет.

— Что это за следы? Откуда?

— Я расскажу, — пообещал он. — Как-нибудь потом.

Его рука заскользила по ее рубашке, такой же, как у Арина, — восточного кроя, без воротничка. Арин потер пальцами истершуюся местами ткань, а потом распахнул рубашку. Кестрель показалось, будто весь мир вдруг задрожал, точно капелька воды на кончике булавки.

— Кестрель… Я никогда…

Она прошептала, что для нее это тоже ново. Последовала длинная пауза.

— Ты уверена, что хочешь…

— Да.

— Потому что…

— Арин.

— Может, ты…

— Арин.

Кестрель рассмеялась, и он не мог не ответить тем же. Они уже добрались до кровати. Слов больше не было. Наверное, они остались на земляном полу, спрятались среди сброшенной одежды, свернулись в клубочек там, где упал расстегнутый пояс Кестрель. Может, потом слова вновь соберутся в единое целое, оживут, обретут смысл. Но сейчас они не нужны. Сейчас все обратилось в прикосновения, вкусы и звуки.

Их тела соединились, и Кестрель порадовалась тому, что лампа по-прежнему горит на столе, придавая коже Арина слабое сияние. Кестрель не отводила взгляда от бликов, плясавших на его влажных волосах, на мускулах и шрамах…

Уже потом, когда они лежали рядом в установившейся тишине, Арин приподнялся, подперев голову локтем, и внимательно посмотрел на Кестрель.

— Мне все кажется, что я сплю. — Он почти не касаясь провел пальцем вдоль ее носа, ресниц, растрепавшихся волос, плеча. — Ты такая красивая.

Она улыбнулась:

— Ты тоже.

Арин скептически скривился и прокашлялся. Кончиком косы Кестрель он пощекотал ее щеку.

— Нет, правда, — настаивала она. — Почему ты никогда мне не веришь?

Лампа на столе зашипела, стреляя искрами. Скоро масло догорит, и она погаснет.

— Мне нравятся твои глаза, — сказала Кестрель. — Всегда нравились.

— Они совершенно обычные.

— А вот и нет. — Она провела пальцем по шраму. — И это. — Арин вздрогнул. — Мне тоже нравится. — Кестрель легонько куснула его за подбородок. — И это. — Она продолжила прикасаться к нему.

— Правда?

— Да.

Арин засмеялся, а потом притих, напряженный.

— И губы, — произнесла она, — тоже ничего.

— Ничего?

— Сойдет.

Арин выгнул бровь:

— Ну, сейчас я тебе покажу!

На этом разговоры прекратились.