Однако всё изменилось в 1853 году, с началом Крымской войны. Через Острогожск стали проходить воинские части, и, стало быть, там должны быть люди с деньгами. На поиски заработка приехал из Харькова фотограф Яков Петрович Данилевский со своим новомодным аппаратом.

У этого фотографа, бывшего рижского часовщика, по приезде в Острогожск случился конфуз. Ретушёр, которого Данилевский привёз с собой, запил, и мастеру пришлось обратиться к местным жителям. Якова Петровича направили к Туликову, но тот «перевёл стрелки» на 15-летнего Ваню Крамского.

Одна фотокарточка, сделанная методом калотипии (съёмка на специально обработанной пластинке с получением отпечатков на бумаге без негативов и без перехода от негативного изображению к позитивному), стоила заказчику десять рублей, так что средств хватало и на химикаты, и на расходный материал, и на оплату труда. Предложение оказалось выгодным.

Когда Данилевскому пришло время уезжать в Харьков, он захотел взять Ваню с собой. Но тут возникло одно неодолимое для Настасьи Ивановны препятствие.

Уже после смерти Крамского Тулинов подробно описал переговоры Данилевского с семейством Крамских о том, как Ваню забрать в Харьков. Извините за неполиткорректность, но дело было так.

Яков Данилевский (1817–1896) был выкрестом и не имел никакого отношения к своим однофамильцам из знаменитого слобожанского дворянского рода. Наличие в губернском городе этого персонажа смущало многие годы знаменитого литератора Григория Петровича Данилевского, у которого каждый встречный-поперечный спрашивал: «А не брат ли вам Яшка?» «Жид мне не брат, а супостат!» – отвечал автор популярных исторических романов.

При этом Яков Петрович был геологом-самоучкой, путешествовал по соседним губерниям в поисках железной руды и, представьте себе, нашёл месторождение, которое впоследствии назовут Курской магнитной аномалией. Все четыре его сына стали докторами медицины, а именем второго, Василия, по-прежнему называются одна из улиц Харькова и институт эндокринологии.

Так вот, Тулинов вспоминал в письме к критику Владимиру Стасову, что Данилевский остался доволен Ваней и попросил его сговориться с роднёй мальчика о заключении трёхлетнего контракта с переездом.

«Но мать, узнав, что Данилевский еврей, не соглашается ни за какие деньги отпустить с ним своего сына Ваню». Мальчик в слезах, и Тулинов вместе с несколькими уважаемыми в городе людьми идёт просить за Ваню. Они говорят, что Яков Крещён, но мамаша ни в какую: «Да я не боюсь, что вин бу де жить на чужбине, а боюсь, что жид хоть и крещеный, а всё-таки жид». В конце концов, её уломали.

Ваня отправился в Харьков, где мастер, как вспоминал впоследствии Крамской, платил «от каждого портрета, разделанного в красках, – 3 р. сер., в туши – 1½ р. сер. и, сверх того, он должен заплатить профессору за уроки, которые я нахожу нужным взять в рисовании». Так Иван Николаевич Крамской стал первым известным в Харькове лурьёвщиком (так называли уже в советское время ретушёров фото).

Рука будущего портретиста приложилась к карточкам мастерской, расположенной напротив здания Дворянского собрания (ныне на этом месте театр кукол), в том числе и к снимку студента университета Ильи Мечникова. «Портреты его выходят препошлыми; как выразился один остряк – это месяц в полнолунии», – жаловался Крамской одному из друзей.

И как бы ни занимался Данилевский со своим помощником, сколько бы они ни путешествовали в поисках заказов вплоть до Нижнего Новгорода, Крамской всё равно считал эту работу пустой тратой времени. Он даёт следующую характеристику своего патрона:

«Своих понятий в живописи он вовсе почти не имеет, а следует по большей части суждению посторонних, в которых, также, как и в моем герое, случается не слишком много знания, да к тому же он живёт в самом посредственном круге жителей города. В домашней жизни он человек очень хороший, вне же семейства он… или нет, нет, лучше я ничего не скажу». Далее он сознается, что Данилевский «своим жидовским характером и поступками незаметно даже для него сильно портит настроение».

Хотел Иван научиться живописи, но профессионалы не пожелали ему давать уроки. Грубо отказал, например, учитель рисования во 2-й гимназии Бесперчий, воспитавший великого польского художника Генрика Семирадского. Так что обучение пришлось отложить до окончания контракта.