На следующий день Джувон проснулся с тяжелой головой. На душе скребли кошки.

Сон с картами Таро оставил странное послевкусие, будто он действительно делал расклад, но не мог вспомнить результат. Осталось только ощущение тревоги, густое и липкое.

Он посмотрел на часы. Девять утра. До встречи с Кегваном было еще шесть часов. Слишком много времени, чтобы сидеть дома и накручивать себя. Нужно было чем-то занять голову.

И Джувон понял…

Отец. Он давно не навещал отца.

Ким Чжину было всего шестьдесят два, но деменция съела его разум за последние три года с пугающей скоростью. Сначала он забывал мелочи: где ключи и что ел на завтрак. Потом начал путать даты и имена знакомых. А потом… перестал узнавать сына.

Джувон до сих пор помнил тот день два года назад, когда приехал навестить отца в клинике, а тот посмотрел на него пустыми глазами и спросил: «Простите, молодой человек, а вы кто?»

С тех пор Джувон ездил реже. Не потому что не любил. А потому что каждый визит был как удар ножом в грудь. Смотреть, как человек, который учил тебя ездить на велосипеде, водил в парк, читал сказки на ночь и звал «маленьким дракончиком» медленно растворяется в тумане забвения.

Но сегодня ему нужно было туда. Нужно было напомнить себе, что есть вещи страшнее Нам Кегвана. Болезни, которые не победить ритуалами и картами Таро.

***

Клиника «Ясный берег» находилась на окраине города в тихом районе с парком и прудом.

Джувон приехал к одиннадцати, прошел регистрацию и поднялся на третий этаж. Коридор пах антисептиком, больничной едой и чем-то еще – застоявшимся временем, наверное. Здесь все двигалось медленно. Пациенты в халатах бродили по коридору, некоторые разговаривали с невидимыми собеседниками. Одна бабушка сидела у окна и методично складывала и раскладывала платок.

Отец был в палате триста семь вместе с тремя другими пациентами. Джувон остановился в дверях, собираясь с духом.

Ким Чжину сидел у окна в кресле. Худой… совсем худой. Волосы поседели полностью. Лицо осунулось. Он смотрел в окно на парк за стеклом, но взгляд был пустым, отсутствующим.

– Папа, – тихо позвал Джувон, медленно подходя ближе и стараясь не напугать. – Привет. Это я. Джувон. Твой сын.

Отец медленно, словно сквозь воду, повернул голову. Посмотрел на него долгим изучающим, даже оценивающим взглядом. Джувон видел, как что-то слабо промелькнуло в этих когда-то таких живых глазах – попытка вспомнить, узнать, найти хоть какую-то связь с этим молодым человеком, стоящим перед ним.

Секунда. Две. Три.

Но потом этот слабый всполох узнавания погас, как пламя задутой свечи.

– Здравствуйте, – вежливо и приветливо сказал отец с легкой улыбкой. Сегодня ему было явно лучше. – Вы пришли ко мне? Извините, я не очень хорошо помню… мы с вами знакомы?

Нож в груди повернулся. Медленно. Болезненно.

– Да, папа, – с усилием сказал он и присел на корточки рядом с креслом, стараясь удержать на лице хоть подобие улыбки, чтобы не расстроить отца. – Мы знакомы. Очень хорошо знакомы. Я – твой сын. Джувон. Ким Джувон. Помнишь меня?

Отец нахмурился, на лбу появились морщины. Явно пытался что-то вспомнить, напрячь ускользающую память:

– Сын… – медленно повторил он это слово, будто пробуя на вкус. – У меня есть сын? Правда? – Он посмотрел в окно на парк с цветущими деревьями, потом снова перевел взгляд на Джувона, изучая его лицо. – Извините, пожалуйста, я плохо помню последнее время. Голова… она совсем плохо работает. Доктор говорит, что это временно, что это пройдет со временем, но я… я не уверен, если честно.

Джувон с трудом сглотнул огромный ком в горле. Доктор никогда не говорил, что это пройдет. Доктор говорил совсем другое. Говорил, что будет только хуже. Что это необратимо. Что однажды отец забудет, как есть, как ходить, как… дышать.

– Ничего страшного, папа, – мягко сказал он и осторожно взял отца за руку. Тонкую, почти прозрачную руку с выступающими синими венами и старческими пятнами. Такую холодную. – Не страшно, правда. Я просто хотел навестить тебя. Посмотреть, как ты себя чувствуешь. Поговорить.

– Это очень мило с вашей стороны, – ответил отец и слегка неуверенно сжал его пальцы в ответ, благодарно улыбаясь. – Вы, должно быть, очень добрый молодой человек. Знаете… у вас такое знакомое лицо. Будто я вас где-то видел. Давно-давно. Когда-то в прошлом.

«Ты видел меня каждый день моей жизни! – хотелось закричать Джувону во весь голос. – Ты был рядом со мной всегда, когда мне было страшно, когда я болел ветрянкой и ты читал мне вслух всю ночь, когда у меня сломалась первая любовь и ты не знал, что сказать, но просто сидел рядом. Ты учил меня кататься на велосипеде в парке Еыйдо, бежал рядом, держа за седло, а потом отпустил, и я поехал сам. Ты приходил на абсолютно все мои школьные концерты, даже когда я ужасно фальшиво пел и забывал слова. Ты гордился мной, даже если мне казалось, что гордиться нечем. Ты…»

Но он только молча кивнул, сжимая тонкие холодные пальцы:

– Да, папа. Мы знакомы очень давно. С момента, как я родился.

Они сидели в тишине несколько минут. Отец смотрел в окно на парк, где редкие посетители гуляли по дорожкам. Джувон держал его за руку и изо всех сил пытался не плакать прямо здесь, в этой больничной палате, пропахшей антисептиком и безнадежностью. Из коридора доносились звуки жизни в клинике: неторопливые шаги, приглушенные голоса медсестер, чей-то далекий смех и звон посуды из столовой.

– Знаете, – вдруг тихо сказал отец, не отрывая взгляда от окна, и его голос стал немного другим, более задумчивым, – я иногда вспоминаю одного мальчика. Совсем маленького. Ему было… сколько? Пять? Шесть лет? Он очень любил сладкое. Особенно хотток. Знаете, что это такое? Такие блинчики с орехами, медом и корицей внутри. Мы покупали их на рынке по воскресеньям. Он весь измазывался медом с головы до ног, но был так счастлив. И так заразительно смеялся.

Джувон замер. Сердце бешено и болезненно заколотилось в груди. Дыхание перехватило, что ни вдохнуть, ни выдохнуть.

– Я помню, папа, – прошептал он предательски дрогнувшим голосом. – Я очень… очень хорошо помню. Ты всегда покупал мне хотток по воскресеньям. На рынке в Кванчжане. И ты говорил, что если съесть их, пока они горячие, то обязательно будет счастливый день.

Отец слабо и немного неуверенно улыбнулся. Впервые за весь визит – по-настоящему и тепло.

– Да… Кванчжан… замечательный рынок был. Такой шумный и живой. Мы с… – Он запнулся, пытаясь ухватить ускользающую мысль. – С кем мы туда ходили? С сыном, да? У меня ведь был сын? Маленький мальчик. Где он сейчас? Вырос уже, наверное?

– Я здесь, папа. – Джувон крепче сжал его руку, уже совершенно не сдерживая слез, которые текли по щекам. – Я здесь, совсем рядом с тобой. Тот мальчик – это я. Я вырос. Мне уже двадцать семь, но я все еще люблю хотток. И все еще помню те воскресенья.

Однако отец уже не слушал. Нет, не слышал. Взгляд снова стал рассеянным и отсутствующим. Он смотрел в окно, но ничего не видел. Момент связи с прошлым прошел, как проходят все хорошие моменты. Проходят слишком быстро. Окно в прошлое захлопнулось, и между ними снова легла стена забвения.

Джувон сидел еще минут двадцать, держа отца за руку. Рассказывал о своей работе, о Геджине, о том, что посадили магнолии. Не упоминал духов и колодцы – это было бы слишком. Просто говорил, надеясь, что хоть что-то да дойдет.

Но отец только кивал время от времени, вежливо, как кивают незнакомому человеку, который зашел поболтать от скуки.

Когда пришла медсестра с обедом, Джувон понял, что пора уходить.

– Мне нужно идти, папа, – сказал он, вставая на ноги. – Но я приду еще. Обещаю.

– Хорошо-хорошо, – улыбнулся отец и помахал рукой. – Приходите. Всегда рад гостям.

Гостям.

Джувон вышел из палаты, на автопилоте прошел по коридору, не видя ничего вокруг. Спустился на первый этаж и вышел на улицу. Только там на парковке остановился и позволил себе выдохнуть.

Руки тряслись. В горле стоял ком. Глаза жгло от новых с трудом сдерживаемых слез.

Он ненавидел эту болезнь. Ненавидел, что она украла у него отца, оставив вместо него незнакомца в больничном халате. Ненавидел, что не мог ничего сделать. Никакие карты Таро, никакие ритуалы, никакая связь с духами не помогали спасти близкого человека.

Деменция не была духом. Ее нельзя было изгнать. Нельзя договориться. Она просто брала и стирала человека слой за слоем до тех пор, пока не оставалась только пустая оболочка.

Джувон прислонился к стене здания и закрыл лицо ладонями. Он делал глубокие вдохи, пытаясь успокоиться. Не сейчас. Нельзя сейчас разваливаться. Впереди еще встреча с Кегваном. Нужно держаться.

– Джувон?

Голос был знакомым и удивленным.

Джувон резко поднял голову.

В нескольких метрах от него у черного автомобиля стоял Енчжу. В белой рубашке, с удивленным и слегка обеспокоенным выражением лица.

– Енчжу? – Джувон моргнул, не веря собственным глазам. – Что ты… что ты здесь делаешь?

– Машину из ремонта забрал. – Енчжу указал назад. – Сервис тут рядом, в двух кварталах. Наконец-то можно не толкаться в метро. Решил заодно заехать в аптеку, она как раз напротив клиники. – Шагнул ближе, всматриваясь в лицо Джувона. – А ты что тут делаешь? И почему у тебя такой вид, будто… – Он осекся.

Джувон провел рукой по лицу, стирая предательскую влагу:

– Навещал отца. Он… он здесь. В этой клинике.

Енчжу молча кивнул. Не стал задавать вопросов. Просто подошел ближе, встал рядом плечом к плечу.

– Плохо? – только и спросил он.

– Не узнал, – выдавил Джувон через силу. – Снова не узнал. Назвал меня «добрым молодым человеком». Спросил, знакомы ли мы.

Енчжу выдохнул:

– Проклятье. Прости.

– Один момент он вспомнил, – продолжал Джувон, глядя в пустоту. – Про хотток. Как мы покупали хотток на рынке, когда я был маленьким. Один гребаный момент. А потом снова ушел. И я опять стал просто гостем.

Он замолчал. Слов больше не было. Только тяжесть в груди и усталость. Такая глубокая усталость, что хотелось просто лечь прямо здесь на асфальте парковки и не двигаться.

– Поехали ко мне, – решительно сказал Енчжу. – Сейчас. Я сварю кофе. Или сделаю чай. Или… достану соджу, если надо. Но ты не поедешь домой в таком состоянии.

– У меня встреча, – сказал Джувон и посмотрел на часы. – В три. С… с Нам Кегваном.

Енчжу нахмурился:

– С тем самым? Твоим бывшим учителем?

– Да. Он… позвонил вчера. Требует вернуть долг. Три расклада Таро. Я не могу отказаться.

– Понял, – кивнул Енчжу и достал ключи от машины. – Тогда тем более поехали. Сейчас половина двенадцатого. До трех часов времени полно. Приведешь себя в порядок у меня, поешь нормально, а потом поедешь к нему. Не в таком же виде идти.

Джувон хотел возразить, но понял, что Енчжу прав. Сейчас он выглядел как выжатый лимон. Бледный, с красными глазами и растрепанный. В таком состоянии встречаться с Кегваном глупо. Тот почует слабость и непременно использует.

– Ладно, – согласился он. – Поехали.

Они сели в машину. Енчжу завел двигатель, включил музыку. Это было что-то спокойное и инструментальное. Джувон откинулся на сиденье и закрыл глаза, пытаясь собрать себя по кусочкам.

Машина тронулась, плавно вливаясь в поток. Несколько минут они ехали без разговоров. Джувон слушал музыку, ровное дыхание Енчжу рядом, шум города за окном. Постепенно напряжение начало отпускать. Не полностью, но хотя бы немного.

– Енчжу, – вдруг тихо произнес он, открывая глаза и глядя в окно. – А ты откуда родом? Ты же не из Сеула, верно?

Енчжу удивленно глянул на него:

– А что, так заметно?

– Немного, – слабо улыбнулся Джувон. – Акцент иногда проскакивает. Совсем чуть-чуть.

Енчжу усмехнулся:

– Из Пусана. Я вырос там у моря. Отец был рыбаком, а мать работала в ресторане. Обычная семья. Шумная, простая, честная.

– И как ты стал психиатром? – повернулся к нему Джувон.

Говорить о чем-то другом, слушать чью-то историю было… легче. Отвлекало от собственной боли.

– Долгая история. – Енчжу притормозил на светофоре и задумался. – В старшей школе у меня был друг. Хороший парень, умный и веселый. А потом он… изменился. Стал замкнутым и странным. Говорил, что слышит голоса. Видит то, чего нет. Родители долго не верили, думали, что он просто ленится и валяет дурака. А после… было уже поздно. Он… – Енчжу сжал руль крепче. – Он прыгнул с крыши школы в выпускном классе.

Джувон замер:

– Ох, прости.

– Шизофрения, – продолжил Енчжу. – Диагноз поставили уже посмертно. Если бы раньше заметили, если бы было правильное лечение… может, все сложилось бы иначе. Тогда я и решил, что хочу помогать таким людям. Хочу, чтобы другие не проходили через это. Поступил на медицинский и специализировался в психиатрии. Переехал в Сеул пять лет назад, когда получил место в больнице.

– Родители остались в Пусане?

– Да. Навещаю их раз в месяц, когда получается. Мать всегда ругается, что я похудел, что не женюсь, что работаю слишком много, – тепло улыбнулся Енчжу. – Отец молчит, но готовит мне мой любимый ттокпокки – такой острый, что глаза на лоб лезут. Это его способ сказать, что соскучился.

Джувон невольно улыбнулся. Было что-то успокаивающее в этой обычной истории. Хорошая семья, где любят и ждут.

– Завидую, – честно сказал он. – У тебя есть к чему вернуться и к кому.

– У тебя тоже есть, – мягко возразил Енчжу. – Геджин-сонсеним. Я. Мы твоя семья теперь тоже, знаешь ли.

Что-то теплое шевельнулось в груди Джувона. Да. Может быть, это правда. Может быть, семья – это не только родная кровь.

– Слушай, – произнес Енчжу и вдруг свернул к обочине, – давай остановимся ненадолго. Там впереди маленький рынок, видишь? Купим что-нибудь поесть. Или хотя бы воды.

Они припарковались у небольшого традиционного рынка. Несколько лавочек с сувенирами, уличной едой и изделиями ручной работы. Кое-какие туристы бродили между прилавками.

Енчжу купил по бутылке минеральной воды и какое-то печенье. А потом остановился у лавки с сувенирами. Здесь были керамика, разнообразные глиняные фигурки и традиционные украшения.

– Смотри, – сказал он и взял небольшую керамическую фигурку в виде журавля. Изящную, красивую, расписанную синими и белыми красками. – Невероятно красиво же, еще и на удачу говорят. Держи.

– Что? – заморгал Джувон. – Зачем?

– Затем, – просто сказал Енчжу, протягивая ему фигурку. – Чтобы было. Чтобы напоминало, что не все в жизни духи и проклятья. Иногда бывают просто красивые вещи, которые друг дарит другу.

Джувон выдохнул и взял журавля. Маленький, еще теплый от рук Енчжу и неожиданно трогательный. Что-то сжалось в горле.

– Спасибо, – тихо сказал он. – Правда. Спасибо.

Енчжу расплатился с продавцом, и они уже собирались уходить, когда Джувон краем глаза заметил на соседнем прилавке что-то знакомое.

Маски.

Традиционные корейские маски хахве – яркие, выразительные, с немного гротескными чертами лица. Десятка полтора масок висели на стенде: улыбающийся янбан-аристократ, мясник, невеста и ученый.

– Ого, – пробормотал Енчжу, тоже заметив их. – Хахве. Давно не видел таких.

Пожилой продавец, сидевший за прилавком, оживился:

– А, интересуетесь масками? Хороший товар! Привез настоящий мастер из Андона, делает по старинной технологии. Не дешевая штамповка, а настоящее искусство. Можете потрогать, даже примерить, если хотите!

– Спасибо, мы просто смотрим, – вежливо ответил Енчжу.

Джувон подошел ближе, с интересом разглядывая маски. Они действительно были качественные. Вон какая резьба аккуратная, краски яркие, но не кричащие. У каждой маски было свое неповторимое выражение, основанное на истории персонажа, которого она изображала.

Его взгляд зацепился за маски молодой девушки, монаха и вдовы в углу стенда. А еще там была маска дурака, что закрывала только верхнюю часть лица.

– Пойдем, – сказал Енчжу, уже поворачиваясь к машине.

– Да, – отозвался Джувон, отводя взгляд от масок и следуя за ним.

Машина тронулась с места, увозя их прочь от рынка, больницы и пустоты после встречи с отцом. Джувон смотрел в окно и сжимал в кармане теплую фигурку журавля. Подарок. От друга.

И это, как ни странно, помогало.

Никто из них так и не увидел, как в какой-то момент в узких прорезях маски мясника на миг вспыхнули мертвенно-белые гнилые огоньки.

Вспыхнули и… пропали.