Дальше день покатился, как телега с горы. Телега, которую со всего разгона отправили вниз.

Селиванов свою часть отработал безупречно. Через двадцать минут после нашего разговора по лесопилке пронеслось распоряжение: генеральная уборка территории перед приездом важных гостей. Мести жилые и хозяйственные помещения, чистить снег у бараков, разбирать завал горбыля за пилорамой, вывозить мусор к дальнему забору. Народ, конечно, поворчал из-за неожиданного распоряжения, но взялся за дело с энтузиазмом.

В итоге получилось ровно то, что мне и требовалось. Толпа с лопатами и метлами кружилась по лесопилке, все заняты и никому нет никакого интереса, кто там чего таскает через двор. Даже если обратят внимание, как из одного здания в другое перемещаются какие-то короба, можно списать на часть уборки.

Начали с оружия.

Оно было спрятано в конторе, в чулане под лестницей. Заворачивали ящики в мешковину, тащили их в лазарет. По два человека на короб. На третьем ходе один из парней поскользнулся на укатанном снегу и грохнул свою ношу углом о крыльцо конторы. Внутри звякнуло. Мы все замерли.

— Ноги переставляй аккуратнее, — тихо сказал Осеев парню. — Там гранаты, дурень.

В лазарете к этому времени было пусто. Лебедев с Шэнем ушли обедать, дежурную Пётр за пять минут до начала нашей «операции» отправил на кухню за кипятком. Оставался только Тимофей, но он все знает.

Я заглянул к вахмистру, пока парни таскали груз мимо его палаты.

— Не спишь?

— Куда там, Павел Саныч, — казак лежал, повернув голову к выходу, и внимательно слушал шаги в коридоре. — Доктор сказал, чтобы я не напрягался и не волновался. Так я и не напрягаюсь. Только считаю.

— Чего считаешь? — с усмешкой поинтересовался я.

— Дык сколько ходок, ваше сиятельство. А значит, сколько ящиков. Пока шесть. А, нет. Семь, — исправился вахмистр, прислушиваясь к звукам, — Седьмой понесли. Много у нас добра.

— Много, Тимоха, — согласился я, — В том и беда.

За час мы перетаскали все оружие. Сначала в прежнюю комнату Манью, уже оттуда — в туннель.

С золотом вышло сложнее.

Котельная — единственное место на лесопилке, которое нельзя вывести из рабочего процесса надолго. «Ланц» даёт пар в цех и тепло в бараки. Погаси его — через два часа замёрзнут все, и в первую очередь — содержимое бродильных чанов.

Кроме того, ящики со слитками лежат в топливной яме, под слоем шлака и угля. То есть, это все еще надо перекидать в сторону.

— На час кочегаров убрал, ваше сиятельство, — предупредил Пётр, когда мы вошли в котельную. — Дольше нельзя, давление упадёт, будет плохо.

— Значит, за час и управимся, — уверенно ответил я.

Внутри стояла одуряющая жара. Мы с Осеевым и управляющим взяли лопаты, полезли в яму втроём. Я решил наплевать на титулы и помочь парням физически.

Работа оказалась не сахарная. Мелкий шлак ухитрялся засыпаться под одежду, угольная пыль висела в воздухе так плотно, что через десять минут мы стали похожи на чертей.

Наконец, полотно моей лопаты глухо стукнуло о дерево.

— Есть, — выдохнул Осеев.

Мы с удвоенной скоростью принялись перекидывать уголь. Через несколько минут откопали все пять ящиков. Четыре полных и один початый. Тащили по одному, через двор, завёрнутыми всё в ту же мешковину. Внешне — обычные ящики с чем-то тяжёлым.

Красные папки, ларец с печатями Чжан Жуна и документы я отнес после того, как закончили с золотом. Сам.

Затем спустился в туннель, в ту его часть, которая ведет к оврагу. Проверил, насколько хорошо сложили и укрыли наше «хозяйство».

Уже на выходе из лазарета меня перехватил Осеев.

— Ваше сиятельство. А с пулемётами что?

Я остановился, задумался.

«Максим» стоял на вышке, «Льюис» — вообще на крыше конторы. Их видел каждый, кто въезжал в эти ворота: Дин Сян, Соломон, приказчики, извозчики. И китайский поручик сегодня прекрасно мог рассмотреть хотя бы тот, что у караульных.

Варианта два и оба с последствиями. Спрятать — значит признать, что прятать было что. Оставить — значит подарить комиссии готовую статью.

Однако соображение тут простое, в прошлой жизни оно меня выручало не раз. Видеть и зафиксировать — разные вещи. Китаец-поручик приехал вручить бумаги, а не составлять опись чужого имущества. Даже если заикнется, что пулемет был, скажу, пусть голову лечит.

Нет предмета — нет статьи. Слова «а вчера мы у него что-то видели» к протоколу не подшиваются.

— Снимаем, — решил я. — Только не сейчас, при всех. Ночью. Разберёшь, смажешь, замотаешь в промасленную холстину и туда же, в левый рукав. Станки, коробки, ленты, диски — всё. Чтоб на вышках к утру ни гайки не осталось.

Осеев подумал секунду, кивнул. Потом почесал затылок и посмотрел куда-то мне за плечо, в дальний конец двора.

— Ваше сиятельство. А танк?

Я медленно повернулся.

Вдалеке маячил товарный вагон, над которым еще висел сизый дымок — Гастон полчаса как заглушил мотор.

— Мать твою, — сказал с чувством.

Про танк я забыл. Совершенно. Начисто. Как там говорят? Слона не заметил? Вот уж точно.

Причём это даже не смешно. Маузеры — статья. Золото — очень тяжёлая статья, но всё-таки статья. А танк — это уже не хранение краденого имущества. Это вооружённое формирование в полосе отчуждения. За такое не судят. За такое ставят к стенке в тот же день, во дворе, и потом сообщают в газете, что мятеж подавлен.

И что с этим делать?

В тоннель не запихнешь. Тут вообще без вариантов.

За ворота, к Сунгари, утопить в полынье? Во-первых, у Гастона сердце остановится от такого. У меня, кстати, тоже. Да и чисто физически, начнем перегонять, всю округу оповестим. К вечеру об этом будет знать весь Харбин, включая тех, кто сидит за поворотом и ждёт, когда князь Арсеньев начнёт вывозить компромат.

Разобрать? Двое суток работы, как минимум. А у нас в распоряжении от силы двадцать часов.

Закопать? Сейчас начало декабря. Земля такая, что весь инструмент обломаем. Убьёмся к чертям собачьим, а толку не будет.

— Ваше сиятельство, — осторожно позвал Алексей. — Может, башню хотя бы снимем? Без пушки оно вроде как не совсем военная машина.

— Ну да, — усмехнулся я, — Гусеничный трактор. Клёпаный. С броневым листом в полтора пальца. Ты сам-то много таких хозяйственных агрегатов видел на лесопилках?

Осеев виновато засопел.

— Иди пока, Алексей. С танком что-нибудь придумаю.

Инженер ушёл, а я ещё минут пять пялился на этот чертов вагон.

Ничего не придумывалось. Плюнул, решил взять паузу. Если в башке пусто, надо переждать. Идея непременно придет.

В итоге сначала отправился в баню, чтобы смыть «угольные последствия», затем в столовую. Физическая работа весьма взбодрила аппетит.

Ближе к двум часам, когда вернулся в контору, появился Селиванов. В руках он держал стопку амбарных книг, перевязанную бечёвкой.

Физиономия у Петра Ивановича была такая, будто он несёт на казнь собственного ребёнка.

— Ваше сиятельство. Книги.

— Что книги?

— Расходные. — Управляющий тяжело вздохнул. — Вы же сами велели записывать. Я и записывал. Всё как есть, статья за статьёй. «Полковнику Игнатову за арсенал — четыре тысячи иен». И ниже: «Ему же за пулемёты — четыре тысячи». Число, месяц, моей рукой.

Очень хорошо. Ящики мы перетаскали в тоннель, а моя собственная бухгалтерия всё это время преспокойно лежала в конторе на видном месте. И первое, что берёт в руки любой проверяющий, — это как раз книги. Не половицы простукивает, не уголь ворошит. Садится за стол и читает.

Значит, уносим.

— В тоннель, — сказал я. — Все. И старые, и текущие.

Селиванов моргнул.

— А если спросят? Хозяйство без учёта — это не хозяйство, а бардак.

— А если спросят, скажем, что вся отчётность лесопилки находится у Соломона Марковича Блауна, кредитора и компаньона предприятия. У него контора на Артиллерийской, вывеска, печать и двадцать лет репутации. Пусть едут туда и требуют книги у него.

Управляющий несколько секунд соображал. Потом на его физиономии медленно расплылась улыбка.

— А ведь и правда. Он же нам и медь оформлял, и купчую заверял.

— Именно. И заодно отправь к нему человека прямо сейчас. Пусть Соломон Маркович будет в курсе, что у него теперь есть наша бухгалтерия. Не думаю, что они к нему сунутся. Не рискнут. У старого еврея слишком могущественные друзья. Но предупредить надо. Пусть будет в курсе.

Пётр подхватил свою стопку и умчался.

А я подошёл к окну и снова уставился в сторону дальней части территории. Туда, где стоит вагон с танком.

Эта железная зараза по-прежнему сидела у меня в голове занозой. Вывезти нельзя, спрятать некуда, разобрать некогда. Замуровать штабелем горбыля? Разберут, если захотят. Комиссия придёт не вежливые поклоны бить, а искать оружие, и первое, куда полезет любой военный, — это как раз закрытый вагон в тупике. К тому же, вагон, который мы так-то угнали у японцев.

Значит, надо не прятать.

Надо сделать так, чтобы в этот вагон никто не полез добровольно.

И вот тут меня осенило.

Есть на свете вещи, которые не станет трогать ни один проверяющий в мире. Ни в тысяча девятьсот двадцатом году, ни в двухтысячном. Я это знаю точно, потому что в прошлой жизни у меня был партнёр, возивший через две границы контрабанду в цистернах ассенизационной машины. Пятнадцать лет возил. Ни один таможенник ни разу не открыл люк. Никто не хочет ковыряться в дерьме. Просто по-человечески не хочет.

Я подскочил к окну, открыл его, высунулся и заорал на весь двор:

— Пётр! Бегом ко мне!

Селиванов примчался через пять минут, запыхавшийся, со стопкой книг под мышкой.

— Слушай задачу, — с порога объявил ему. — Бросай книги, как Еремей вернется от батюшки, бери его и дуй в Затон, к молочникам. Мне нужен навоз. Коровий.

Управляющий несколько раз моргнул, сделал осторожный шажок вперед.

— Ваше сиятельство… навоз? — переспросил он с сомнением.

— Навоз, Пётр Иванович. Дерьмо. Экскременты крупного рогатого скота.

— Так…эээ… зачем? — искренне удивился он.

— Затем, что будем ставить парники, как появится возможность. — Я говорил абсолютно серьёзным тоном, каким в прошлой жизни объяснял налоговой происхождение неуказанных в декларации доходов, — У нас в общине полным-полно народу. И детей навалом. К марту может быть повальная цинга. А в парнике, да с хорошим навозом, редиска с луком идут уже в феврале. Заодно завалинки у бараков утеплим, а то дует.

Селиванов смотрел на меня, как на буйнопомешанного. Минуты две. Потом с тревогой в голосе поинтересовался:

— Сколько брать-то?

— Возов двадцать.

Управляющий крякнул. Чуть не уронил книги на пол от неожиданности. Взгляд у него стал совсем взволнованный. Он, похоже, решил, что «его сиятельство» на почве нервного стресса в одно мгновение сошел с ума. Такая беда похлеще любых проверок.

— Двадцать⁈ Павел Александрович, это ж… это ж почитай пятьсот пудов дерьма!

— Пятьсот…— я задумался, переводил чертовы пуды в тонны. — Так и есть, все верно.

— Да у одного хозяина столько сроду не наберётся! И китайцы, вы поймите, китайцы весь навоз в округе под себя гребут, у них в Фуцзядяне парников этих несчитано. Они мне цену набьют втрое!

— Значит, пусть набьют, — категорично заявил я, — Плати не торгуясь. Бери у трех хозяев, а лучше у четверых.

Пётр Иванович сдвинул шапку на затылок, потер свободной рукой лоб. Он никак не мог сообразить, что за вожжа попала князю под хвост.

— И вот что самое главное, — продолжил я. — Сегодня не везём. Ни в коем случае.

— Как не везём? — окончательно потерялся в моей замысловатой логике Селиванов.

— Так. Сегодня договариваешься, платишь задаток и уезжаешь. А привезут завтра. Ровно к десяти утра, своими санями, обозом. Не в девять и не в одиннадцать. Ровно в десять.

Управляющий нахмурился, подумал немного.

— Потому что смёрзнется, — произнес он медленно. — Привези сегодня — к утру камень будет.

— Именно. Мне нужен горячий, из середины бурта. Чтоб дымился. Скажи хозяевам: возьму только парной, мёрзлый разворачиваю обратно и денег не плачу.

И вот тут до Петра Ивановича дошла вся глубина моего дьявольского плана. Взгляд его посветлел, лицо стало радостным.

Он медленно повернул голову. Посмотрел в окно, на дальний конец двора. На товарный вагон, стоящий в тупике.

Потом обратно на меня.

— Танк, — выдохнул он. — Ваше сиятельство. Вы навоз… в вагон его хотите? Ох ты ж, слава тебе господи. Я грешным делом подумал, прихворал наш князь.

— В вагон, Пётр, — кивнул я с усмешкой, — Ставим перегородку из горбыля, внутри, метрах в трёх от дверей. За перегородкой брезент, за брезентом наша железка. А от перегородки до самых дверей — навоз. По самую притолоку. И снаружи ещё возок вывалить, чтоб куча смотрелась естественно.

— А дверь?

— А дверь оставим открытой. Запертую всякий проверяющий норовит открыть, это у них в крови. Открытую, из которой на тебя вываливается коровье дерьмо, обойдут по широкой дуге и в протоколе напишут: осмотрено, ничего не обнаружено.

Управляющий громко рассмеялся, хлопнул себя свободной рукой по бедру.

— Ох, Павел Александрович, — высказался он радостно, — Вот ведь голова у вас. А ведь и правда никто не полезет.

— Никто, Пётр. И вот ещё что. Пусть завтра везут коровье дерьмо прямо по главной дороге, не таясь. Если там соглядатаев оставили, нам будет полезно, когда они такую процессию увидят. Все. Езжай.

Селиванов поклонился, перехватил свои драгоценные книги поудобнее и вылетел за дверь.

Я посмотрел ему вслед, покачал головой.

Тридцать лет отжимал заводы и топил конкурентов, а теперь спасаю собственную шкуру коровьим дерьмом.

Ну и ладно. Главное, чтоб сработало.

Гастона решил пока не расстраивать. Человек всю душу себе порвал, пока отогревал эту машину жаровнями, обкалывал ломами примёрзшие траки. Разговаривал с ней, как с больной лошадью, пару раз слышал его бубнеж. А тут он узнает, что его колесницу победы завалят навозом по самую башню. Перегородку мы, конечно, поставим, но сам факт. Да и часть все равно протечет.

Пусть бедолага француз хоть ночь поспит спокойно.

Прошёлся по кабинету, еще раз мысленно проверяя список возможных проблем.

Оружие в тоннеле. Золото в тоннеле. Папки и печати там же. Книги уедут к ящикам. Танк завтра к полудню превратится в кучу дерьма.

Твою же мать. А водка?

Вернулся к окну, посмотрел на цех. Над крышей ровно стоял парок. Колонна работала.

У меня нет никаких бумаг на производство. Ни на партию Ковальского, ни на любую другую. Ни акциза, ни патента, ни казённого дозволения на винокурение. Договор между двумя частными лицами — это не разрешение. Это всего лишь доказательство, что я продаю то, что не имею права производить. Мой расчет был на поддержку Дин Сяна. А с недавнего времени и на губернатора. Кто же знал, что Хондзё окажется настолько настойчивым и подтянет военных.

Но даже не в этом главная беда.

Дело в человеческой природе. Приедет завтра китайский капитан с солдатами, обыщет постройки, ничего не найдёт и затоскует. Потом откроет склад, а там ящики, в которых в древесной стружке, ровными рядами лежат пьянковские гранёные штофы, полные кристально прозрачного продукта.

И что он сделает?

Составит акт об изъятии до выяснения. Погрузит на подводы. Половину сдаст в казну, половину утащит в свою норку.

Значит, дразнить гусей нельзя. Ни одним ящиком.

Схватил шубу и отправился в цех.

Внутри ровно гудело. Где-то наверху шипел пар, в дальнем углу двое парней возились с угольными фильтрами. Бессонов обнаружился у приёмного узла — стоял, сгорбившись над стеклянным «попугаем», и разглядывал ареометр с таким выражением, будто там вот-вот появится неразменный рубль.

— Семён Андреевич, — позвал я химика.

— Девяносто шесть и одна, — не оборачиваясь, сообщил профессор. — Просела на десятую. Уголь садится, я вам говорил.

— Говорили. — я не стал спорить, — Сколько у нас готового продукта?

Бессонов, наконец, повернулся.

— Сорок два ведра, — ответил он с явным удовольствием. — Двадцать разлито в штофы, укупорено и уложено в ящики. Это Ковальскому, десять ящиков стоят на складе под замком. Остальное пока в бутылях, ждёт розлива.

Сорок два ведра. Пятьсот с лишним литров чистейшего продукта.

— Всё это сегодня уезжает с лесопилки, — категорично заявил я.

Профессор моргнул. Медленно выпрямился, лицо у него стало очень нехорошее.

— То есть как — уезжает? — Бессонов даже голос повысил, чего за ним отродясь не водилось. — Павел Александрович! Сортировка должна отстояться! Ей после угля положено минимум трое суток покоя, иначе вкус будет резкий, незавершённый! Мы с вами не сивуху для мужиков гоним!

— Семён Андреевич…

— И тара! В чём я повезу двадцать два ведра? Штофы под остаток не готовы, укупорка не сделана, а бутыли я не отдам, в них идёт следующая партия!

Он раскраснелся, снял очки и принялся протирать их полой фартука. Верный признак, что профессор на грани нервного срыва.

— Продукт уезжает не с лесопилки, а со склада, — пояснил я спокойно,— За ворота сегодня не выедет ни одна подвода.

Химик замер с очками в руках.

— Куда же тогда?

— В определенное место.

Бессонов открыл рот, собираясь возмутиться, что ему, как «начальнику цеха», в первую очередь положено знать о всех местах.

— Семён Андреевич. — Я взял с верстака пустой штоф, повертел в пальцах. Тяжёлое толстое стекло, чёткие грани, клеймо Пьянковых на донышке. — Вы работаете на меня. Не так ли?

— Разумеется, но…

— Вот и не будем путать наши роли. Ваше дело — колонна, фильтры и качество продукта. Куда этот продукт денется до завтрашнего полудня — моя ответственность. Сейчас пришлю парней, покажете, что и как грузить.

Профессор медленно водрузил очки обратно на нос.

Секунды три он смотрел на меня молча. Обиделся, разумеется. Но Бессонов человек умный, а умные быстро понимают, когда разговор перестал быть дружеской беседой.

— Слушаюсь, — сказал он наконец.

— Вот и славно. А теперь объясню, зачем всё это, чтобы вы не считали меня самодуром.

Поставил штоф обратно на верстак.

— Завтра в полдень сюда придут военные с предписанием об обыске. Всех помещений без исключения. И цех, и склад. Разрешения на винокурение у нас нет. Теперь по делу. Ящики Ковальского уходят как есть, запечатанные, их всего десять. С остатком сложнее. Бутыли не годятся, стекло побьём. Что есть покрепче?

Профессор помолчал, соображая.

— У Петра есть бочонки, — ответил он, — Дубовые, из-под масла. Штук восемь наберётся, если поискать. Отмыть содой, ошпарить кипятком… — Химик поморщился, как от зубной боли. — Дуба продукт нахватается, конечно. Но не пропадёт.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы все подготовить?

— Часа три. Если дадите четверых в помощь.

— Дам шестерых. И вот ещё что. Вёдра три оставьте на складе.

Химик удивлённо поднял брови.

— Зачем? Вы же сами велели убрать всё.

— Затем, что пустой склад под замком выглядит подозрительнее полного. Приходит человек с обыском, отпирает дверь, а там гулкая пустота. Пусть будет три ведра. И попросите Сергея Петровича написать бумажку, что спирт затребован в лазарет на перевязочные нужды. Раненый у нас настоящий, доктор настоящий.

Бессонов оправил фартук и посмотрел на меня поверх очков.

— Вы, Павел Александрович, страшный человек.

— Я осторожный человек, Семён Андреевич. Это разные вещи, просто выглядят похоже.