Когда я поступил на юридический, отец, обрадованный моим успехом, подарил мне книгу «365 фраз, перевернувших мир» – это как календарики со «словом дня», только тут книга, а вместо отдельных слов – цитаты. Там была фраза из романа Уильяма Фолкнера «Реквием по монахине». Вы наверняка ее слышали: «Прошлое не может умереть. Оно не способно даже остаться в прошлом».
Именно она мне и вспомнилась, когда я вернулся домой.
Как животное собирает на шкуре блох, так Кингспорт собрал множество блох человечества – людей с загорелыми лицами и больными глазами, у которых в жизни нет ничего, кроме работы и выпивки.
Проживешь тут до семидесяти – ослепнешь от солнечных лучей, бьющих тебе в глаза с поверхности воды. Из баров даже днем доносится женский смех. Птичьи экскременты покрывают и горячие асфальтовые дороги, проходящие через кукурузные поля и песчаные дюны, и автозаправки, и автомобили, и разрисованные вручную деревянные вывески, и неоновые знаки «Проезжайте» и «Стоп» над пятидесятой трассой. Мимо обязательно проедет парень с накачанными икрами, крутящий педали велосипеда, – без рубашки, зато в бейсболке, надвинутой на глаза, и солнцезащитных очках. В велосипедной корзине он всегда что-то перевозит: то радио, то толстого кота, скучающе оглядывающего окрестности.
Лодки у пристани – несчастные беженцы, облепленные усоногими; их корпуса похожи на ржавые торпедные снаряды. На них еще можно, хоть и с трудом, прочитать названия: «Капитан Безразличия», «Речной Цирроз», «В достойных морях». По краям свисают рыболовные сети, а на палубе, заросшей мхом, валяются крабовые ракушки.
На побережье в линию выстроились дома со штормовыми окнами и спутниковыми антеннами на крыше. Земля испещрена следами от шин вездеходов и усеяна пивными бутылками, оставленными их водителями и пассажирами.
Бары здесь работают всю ночь, не закрываясь до тех пор, пока есть желающие платить за выпивку, и к черту законодательство. Тут курят, пьют, изменяют своим супругам с супругами чужими, выкрикивают расистские ругательства вместо приветствия.
Женщин здесь обычно называют «малышка», «куколка» или «детка», а те и не против: для них это естественный порядок вещей. Словно когда-то давно их матери объяснили им, что так уж устроен мир, и теперь они тянут эту ношу на своих сгорбленных спинах, как мешки с зерном.
Здесь круглый год пахнем морем; летом этот противный солоноватый запах особенно невыносим. Пляжи усеяны пустыми раковинами моллюсков, а в воздухе собираются в рой поденки. Устриц здесь так много, что они возвышаются огромными наростами над поверхностью воды, будто на берег движется стая горбатых китов. Иногда в камышах можно найти дохлую чайку, запутавшуюся в леске, с неестественно вывернутым красным клювом и выпирающим слепым белым глазом.
Ребекке я сказал, что еду в Балтимор, чтобы встретиться с одним из капризных клиентов Брюса Моррисона. Она ничего не знала ни про вчерашний звонок, ни про сообщение, в котором Дейл прислал мне свой адрес. Собираясь в поездку, я несколько раз извинился за столь внезапный отъезд в субботу утром и уточнил, что не знаю, когда вернусь. Ребекка пробормотала несколько нецензурных ругательств в сторону Моррисона, который, как она думала, заставляет меня так перерабатывать, и отправилась делать мне в дорогу сэндвичи.
Я не совсем соврал: я действительно доехал на поезде до Балтимора, с его путаницей складов, пострадавших от пожаров, соляными курганами, похожими на Эверест, и извилистыми бетонными бастионами, похожими на строения из постапокалиптического кошмара. Но оттуда я, взяв напрокат машину, поехал по девяносто пятой автомагистрали до пятидесятой трассы, проходившей по Бэй-Бридж.
Я ехал над Чесапиком, вылепленным из битого стекла и плавленого металла, и видел перед собой на горизонте неподвижное скопление грузовых судов.
Первые восемнадцать лет своей жизни я провел в Кингспорте – маленьком, ничем не примечательном рыбацком городке, прятавшемся за кукурузными и пшеничными полями. Вокруг одни склады и автозаправки. Вдали – скалы и камышовые поля, восточный берег Мэриленда. Здесь все зарабатывали на жизнь на берегу залива: кто ловил крабов, кто – рыбу, кто – устриц. Лодки выходили в море еще до рассвета и возвращались к ужину, с уловом или без.
В детстве я часто лежал без сна, слушая, как они печально бьются о причал на другом конце города. Этот заунывный стук проникал в мою комнату через окно вместе с легким морским ветерком.
Если идти по Риббон-роуд, ведущей прямо к скалам Грейси-Пойнт, вдали увидишь маяк. В ясную ночь он сияет посреди темного залива, как перст Божий, а когда сгустится туман, маяк похож на незатушенный окурок, догорающий вдалеке.
Шесть лет назад, когда мой отец умер, я унаследовал дом, в котором вырос. Ветхое фермерское жилище, практически ранчо, принадлежавшее нашей семье уже несколько поколений. Единственный дом на множество акров земли, скрытый за густыми деревьями и низким забором, покрытым ядовитым плющом.
Мой отец тоже был адвокатом. Всю жизнь проработал в этом маленьком городке, хотя ему легко удалось бы добиться большего, устроившись в крупную фирму. Но карьера его никогда не волновала. Он посвятил большую часть своей жизни воспитанию единственного сына. А еще он был очень хорошим человеком.
Отец работал на дому, переоборудовав под офис одну из комнат. Над нашим крыльцом висела простая деревянная табличка: «Э. Лаример, адвокат».
Юристов обычно представляют просиживающими за столом целыми сутками, но отец не избегал физического труда. Когда он не готовил юридические документы и не давал советы по расторжению брака, Эрнест Лаример занимался своим старым домом – поддерживал его в максимально пристойном состоянии. Он чинил все сам, даже когда дело касалось электрики, сантехники или чего-то еще, где требовались руки профессионала. У меня остались яркие воспоминания о тех вечерах, когда он разбирался с очередной поломкой, – как пот стекал по его широким плечам, как он сосредоточенно щурил стального цвета глаза и хмурил брови.
Последний раз я видел этот дом – да и город, – когда приезжал хоронить отца на кладбище у церкви Святого Григория. Прошло уже целых шесть лет, и я давно про этот день не вспоминал. Но теперь, стоило повернуть руль и выехать на такую знакомую песчаную дорожку, я почувствовал, что эмоции, пережитые в тот день, возвращаются.
Конечно же, дом остался прежним, но теперь он казался каким-то обезличенным и тусклым, как образ из почти забытого сна или как маяк на Грейси-Пойнт в холодные, туманные ночи.
Я понятия не имел, что делать с домом после смерти отца, но все-таки пока не решился его продать. К тому моменту я уже жил в Нью-Йорке, так что пришлось нанять человека, который бы стриг газон, обрезал живую изгородь да и вообще следил за тем, чтобы дом не превратился в кучку пепла, пока я буду раздумывать, как с ним поступить.
Все эти годы я исправно, каждый квартал, перечислял зарплату Гилу Уоллесу, местному смотрителю.
Подъехав к дому, я увидел ржаво-красный пикап, косо припаркованный на краю подъездной дорожки. Гил стоял, прислонившись к водительской двери, и курил. Свободной рукой он держал старую тряпку, запачканную чем-то вроде масла, которой вытирал пот с морщинистого загорелого лба. Я заранее ему позвонил: хотел убедиться, что дом в достаточно пригодном состоянии, чтобы я мог остаться там на ночь. Он заверил меня, что с домом все в полном порядке. Я не просил Гила меня встречать, но все равно он стоял здесь, весь вспотевший, высасывая жизнь из своей сигареты.
За каким чертом я вообще сюда приехал? Похоже, соскучился по дому, раз вернулся из-за одного только загадочного звонка Дейла…
Гил прищурился, глядя на заходившее солнце. Я заглушил двигатель и вылез из арендованной машины, не сводя с него глаз. Большую часть своей жизни – а ему было уже за пятьдесят – он занимался физическим трудом, но все равно выглядел каким-то дряблым: рыхлая кожа, опущенные плечи, полусогнутые колени. Штаны висели на нем свободно, готовые в любой момент упасть, хоть он и носил ремень.
– Хорошо добрались, мистер Лаример?
Я подошел и протянул ему руку.
– Необязательно было приезжать, Гил. У меня есть ключ. Сколько вы тут уже стоите?
– Да я не столько вас поджидал, сколько дом подготавливал к вашему приезду, мистер Лаример. Вы меня, конечно, не предупредили толком, но мне все равно хотелось убедиться, что вас ничего не побеспокоит.
– Вы же сами мне сказали, что все в полном порядке. И пожалуйста, зовите меня Эндрю.
– А, ну да. Это самое… В смысле, этот дом… понимаете… тут такое дело… – Гил нахмурился и казался то ли разозленным, то ли грустным. Я не смог определить, какую именно эмоцию он испытывал. Я молча наблюдал, как он передвигает сигарету из одного уголка рта в другой и обратно, не говоря ни слова.
– Какое «дело»?
– Не хочу вас огорчать, но… кажется, в вашем доме поселился скваттер[4].
– Кто?
– Скваттер, мистер Лаример. Кто-то пробрался внутрь через заднюю дверь. Я только сегодня это обнаружил, когда совершал обход. Думаю, он не первый день тут живет. Я столько мусора собрал: упаковки от фастфуда, пивные бутылки и банки, ну и тому подобное. А еще одежду, спальный мешок и рюкзак. Все это, само собой, я сразу выкинул на помойку.
Он провел рукой по коротким седым волосам, и в воздух взлетели бледные чешуйки кожи.
– С другой стороны, это могли быть и соседские ребятишки. Устроили себе тут место для вечеринок. Вы же знаете этих современных детей.
– Чудесно. Просто замечательно…
– Ну, поломанный замок я заменил и, как уже говорил, везде убрался. Свет есть, вода есть – я проверил.
Периферийным зрением я уловил какое-то движение и резко поднял голову. Огромная птица с черными крыльями опустилась на ветку дерева во дворе, и та прогнулась под ее весом. Это был стервятник – тварь, созданная будто не Богом, а дьяволом. На крыше я обнаружил еще парочку его собратьев, сидевших там, как часовые на посту.
– Ненавижу этих тварей, – сообщил я скорее себе, чем Гилу.
– Ну, не спорю, они чертовски уродливы, но вам досаждать не будут. Эти птицы только падалью питаются.
– И почему тогда они тут ошиваются?
– Может, неподалеку какой-то грызун подох. – Он пожал плечами. – А может, из-за запаха…
– Какого запаха?
– Ах да, совсем забыл вас предупредить, мистер Лаример… – Гил вытер пот со лба, виновато на меня взглянув. – Запах в доме просто ужасный. Я несколько флаконов освежителя воздуха перевел, но вонь осталась. Как будто покойник в доме лежит. Вот поэтому, видимо, птицы и слетаются. И мухи… Я старался как мог, мистер Лаример, но похоже, тут нужен специалист.
– Тут еще и мухи?
– К сожалению, да, мистер Лаример. Большие. Черные. Целый рой.
Гил пошел за мной, на ходу извлекая связки ключей.
– Не нужно, у меня свои есть. – Я достал из кармана брелок с подписью «Дом отца». Прежде чем войти внутрь, я посмотрел на табличку перед входом, все еще болтавшуюся на ржавых цепочках: «Э. Лаример, адвокат».
Я шагнул внутрь этого мавзолея. Воздух был застоявшимся и влажным, как в сауне. Тут и правда летало полчище мух. Самые мелкие из них тут же устремились в сторону моего лица. С потолка, будто рождественские украшения, свисали коричневые ленты-мухоловки.
Войдя внутрь, я как мог очистил пространство перед собой от мух и увидел, как они ползают по стенам коридора.
Но в остальном в доме было на удивление чисто. Старина Гил явно весь день старался, желая произвести впечатление. Я подошел к раковине, включил воду – и Гил издал вздох облегчения, когда она действительно полилась, причем кристально чистая.
– Вот видите! – Он смахнул тряпкой мух, прилипших ко лбу. – Отличнейшая вода.
– Про запах ты не соврал. Откуда он вообще?
– Думаю, – неопределенно пробормотал Уоллес, – просто стоит проветрить помещение.
Я кивнул, хотя понимал, что это не поможет. В доме стояла вонь гниющей плоти.
– Принести из машины ваши вещи, мистер Лаример?
– Не надо, Гил. Я сам справлюсь.
– Позвольте поинтересоваться, надолго ли планируете остаться?
– Пока не знаю.
Я подцепил кусочек отклеивающихся обоев, решительно потянул на себя. Со звуком рвущейся мешковины он легко оторвался от стены, выпустив в воздух облачко пыли.
– Если запах не уйдет, мне придется снять комнату в мотеле. Да еще и мухи эти…
– Куриные шеи.
– Что?
– Поднимали когда-нибудь крабовую ловушку с куриными шеями внутри? Когда она уже пару дней там полежала? Вот тут воняет примерно так же.
– Куриные, значит… – пробормотал я.
– Но вот клянусь вам, мистер Лаример: еще месяц назад, когда я последний раз сюда заезжал, все было в полном…
– Порядке, да, – закончил я за него.
– Может, вам и правда стоит остановиться в мотеле. Мне кажется, это отличная идея, мистер Лаример. А я пока дезинсектору позвоню. Пусть придет проверит, откуда запах.
Я заверил, что в этом нет никакой необходимости, вручил ему пару купюр за старания и поблагодарил за помощь. Еще раз промокнув лоб, он вышел он дома. Его пикап задребезжал, проезжая по песчаной дорожке.
Что же я тут забыл?
После смерти отца в доме я не убирался, так что здесь остались все его вещи: кухонный стол, диван и кресло в гостиной, спальни с идеально застеленными постелями.
Тут все еще ощущалось его присутствие. Можно было даже подумать, что отец на самом деле жив, – его трубка до сих пор лежала на подставке в гостиной, стойка с журналами так и стояла в прихожей, а древняя кофеварка была до блеска чистой, как ветровое стекло старого Шевроле во дворе.
Я бродил по дому, как будто по музею, хоть и провел тут все свое детство. Обои в цветочек, арочные дверные проемы, маленькие комнатки с бессистемно расставленной мебелью – такие тесные, что они, казалось, могут вызвать приступ клаустрофобии. Напрашивалось сравнение этого места с обувью, которая уже давно стала мала́.
Когда мать умерла, я был еще совсем маленьким, так что все эти годы мы с отцом жили вдвоем, и никакие представительницы женского пола никогда нашу жизнь не скрашивали.
Два мужчины, родные по крови люди, сосуществовали в этом тесном и затхлом месте… Никогда еще я не воспринимал дом так – как вещь, у которой лишь одно предназначение: хранить.
Ступая по потертым половицам, я заглянул в гостиную; прошел мимо прачечной – там, будто средний палец, торчала гладильная доска; зашел на кухню, где до сих пор стояла старая посуда, и в офис отца: множество полок с книгами, пыльная чернильница, серебряный нож для вскрытия конвертов, кружка с надписью «Покажи свои трусы». На стене висели мои детские фотографии: то с удочкой в руках, то с бейсбольной битой на плече.
Наконец я пошел в свою спальню. Бо́льшую часть вещей я собрал, уезжая в колледж. Остальные вывез позже, когда вернулся хоронить отца. Тут осталась только мебель: односпальная кровать, крохотный письменный стол, пыльное настенное зеркало и плетеный коврик на полу. А еще тумбочка со старой лампой. На тумбочку-то я и уставился – точнее, на ее ящик.
«Да быть такого не может, чтобы она тут до сих пор лежала, – подумал я и сразу же возразил сам себе: – Ну а куда она могла деться?»
Я открыл ящик. Внутри лежал потрепанный экземпляр книги Уильяма Блейка «Песни невинности и опыта». У меня перехватило дыхание.
Я вытащил книгу и открыл ее на титульной странице. Женским почерком там были выведены уже начавшие выцветать слова:
Гори ясно.
Положив книгу назад, я задвинул ящик и уже выходил из комнаты, намереваясь забрать из машины свои вещи, когда обо что-то споткнулся. Я увидел, как этот предмет, покатившись по паркетному полу, исчез под кроватью.
Встав на колени, я заглянул туда – и среди моря пыли разглядел длинный цилиндр с какими-то надписями.
Вытащив свою находку на свет, я уставился на нее, как на магический артефакт. В руках у меня была римская свеча[5], пустая и уже давно использованная, с бахромой из обгоревшей бумаги на конце. На липкой восковой обертке все еще можно было прочитать слова: Взрывчатка «Безумный пес».
Я оказался на границе между реальностью и вымыслом, не понимая, держу ли в руках настоящий предмет – или это воспоминание из прошлого, галлюцинация, вызванная стрессом и сильной усталостью.
Я поднес римскую свечу к лицу. Запах черного пороха был таким едким, что в носу защипало, а на глаза навернулись слезы.
Конечно же, его появление объяснялось довольно просто. Все-таки приближался День независимости – видимо, какие-нибудь местные ребятишки (скваттеры, как называл их Гил Уоллес) забрались сюда, чтобы повеселиться в честь наступающего праздника.
Мальчишки с зажигалками и уймой свободного времени – тоже неотъемлемая часть Кингспорта. Не совсем понятно, зачем они притащили обертку в дом, но в остальном все вполне логично. Ну, по крайней мере, в этом я пытался себя убедить.
Я положил фейерверк на ночной столик, но продолжал на него смотреть, хоть всего пару секунд назад вполне логично объяснил себе его существование. Свет заходящего солнца через окно падал прямо на него – ну или так мне казалось.
Я решил обойти дом и открыть все окна, хоть и сомневался, что это поможет справиться с запахом. Впрочем, если после встречи с Дейлом я застану здесь ту же вонь, всегда можно собрать вещи и переселиться в мотель у шоссе.
Солнце садилось все ниже, а я слишком устал после долгой дороги, так что стоило поскорее отправиться к Дейлу, чтобы не просидеть у него до ночи.
Я переоделся в свежую оксфордскую рубашку и сменил брюки. Сначала хотел надеть галстук, но передумал. Почистил зубы и причесался в ванной комнате. Зубная щетка отца все еще стояла в стаканчике над раковиной, а открытый зеркальный шкафчик для лекарств был забит разными мазями, таблетками и пластиковыми расческами.
Я закрыл его – и замер, увидев свое отражение. Смотрел на себя около минуты, чувствуя, как нарастает беспокойство. Темный фантом вновь пустил в меня свои корни.
Перед уходом я снял с пальца обручальное кольцо и оставил его на раковине в ванной.
На окраине моего родного города – Кингспорт, штат Мэриленд – есть автозаправка. Обычная, абсолютно заурядная заправочная станция. Вот только рядом с кофейным автоматом там есть небольшой постамент. На нем стоит банка с формальдегидом, в котором плавает лягушка.
Бедняга застыла в вечном удивлении, вытаращив выпуклые глаза и судорожно вытянув лапы; ее перепончатые пальцы растопырены, как у новорожденного. Эта лягушка была так же поражена своим появлением на свет, как и те, кто ее нашел.
На банке есть маленькая пластиковая табличка, прикрепленная липкой лентой:
«Дождь из лягушек»
Лето 2003 г.
Для тех, кто заинтересовался этой диковинкой, существует специальный человек. Он не то чтобы работает здесь – скорее, просто слоняется туда-сюда. Опознать его несложно: он носит потрепанные брюки и сандалии, а один глаз его белый из-за глаукомы. За доллар он поговорит о лягушке с кем угодно, расскажет, что произошло на восточном побережье Мэриленда летом 2003 года – о проклятье, наложенном на Кингспорт, и об ужасном величии всех этих странных событий. Его полуслепые глаза обязательно расширятся, как будто он и сам впервые слышит эту историю. Закончив свой рассказ, он позволит вам подойти и взглянуть на эту чудную лягушку. Но пока вы будете на нее глазеть, он подкрадется к вам, мягко ступая по полу своими сандалиями, и прошепчет на ухо: «Она упала с неба. Я сам это видел. Да, видел. Собственными глазами».
И запах его заставит вас тут же понестись к машине.