Эрик Келли погиб в результате аварии. Вскрытие показало, что он умер от травмы головы, полученной, когда машина сорвалась с обрыва и ударилась о землю. Затем автомобиль опрокинулся крышей вниз в темные, мутные, беспощадные воды Чесапика. «Тойота» быстро заполнилась водой.
Так что в этом отношении страдания Эрика Келли закончились быстро.
Жена и дети похоронили его у церкви Святого Григория, недалеко от места, где похоронен мой отец, совсем рядом с собственным отцом Эрика, бывшим шерифом Кингспорта Дином Келли, совершившим печально известное в городе самоубийство.
В день панихиды разразилась сильная буря, и Кингспорт три дня подряд заливало дождем. Некоторые жители утверждали, что видели лягушек, падавших с неба, как в 2003 году, – и действительно, потом появилось бесчисленное множество лягушек, скачущих по старой Риббон-роуд и у причалов, а также снующих вокруг лодок, пришвартованных у пристани Кингспорта. Несколько человек сообщили, что в окна их домов залетали маленькие черно-белые птички с желтыми манишками – луговые жаворонки; немало их было найдено во дворах – со сломанными шеями и телами, скрюченными в невозможных позах.
В ту ночь, когда мы с Эриком ехали по изгибу Риббон-роуд, за мгновение до того, как я схватил руль и попытался заставить его остановиться, Ребекка рухнула на пол в доме своей матери. Она закричала и схватилась за живот, когда начались схватки. Мать Ребекки, Рут Грейвс, стояла над ней. Она смотрела, как у дочери отошли воды. Змееподобный жгут жидкости, заструившийся по полу между ног Ребекки, выглядел почти живым. Та кричала, что ей нужно в больницу, но Рут наклонилась к дочери, смахнула с ее лба потные волосы и зашептала ей на ухо какие-то загадочные слова.
Пока мы с Эриком боролись в машине, моя жена тужилась, кричала, выла, а Рут Грейвс, вцепившись в руку дочери одним костлявым когтем, бормотала заклинания. Над их головами бешено кружились птицы, взволнованные звуками, которые издавала Ребекка в родовых муках. По всему дому разносились и другие звуки – слабый шелестящий шепот плетеных кукол, медленно приходивших в себя, чтобы наблюдать за происходящим.
А еще в доме пахло заливом.
Когда мы с Эриком перевалились через край старой Риббон-роуд и фары машины отразились от поверхности воды, моя жена родила крошечного мальчика – красного, визжащего, бьющего кулачками по воздуху. Птицы неистовствовали – кричали и порхали по коридорам. Рут взяла ребенка, перерезала…
(пуповину)
…пупочный канатик стерильными швейными ножницами, а затем прижала крошечное существо к груди. На полу перед ней лежала Ребекка, задыхавшаяся и обессиленная, и кричала, слепо хватаясь за воздух в поисках матери, которая вот только что была рядом – а теперь исчезла. Она звала ребенка, которого у нее отняли.
Рут отнесла ребенка в ванную, вымыла его над раковиной. Она пробормотала над мальчиком несколько слов, а затем окунула большой палец в тазик с теплым маслом и провела им по окружности головы ребенка. После этого она поцеловала его в мягкое темечко, и вскоре мальчик успокоился.
Ребекка тоже затихла. Когда она в очередной раз открыла глаза, то лежала на кровати, укрытая пуховым одеялом, а ребенок сосал ее грудь. На ней был белый льняной халат с рукавами, нелепо отороченными жесткими черными перьями.
Рядом в полумраке стояла ее мать, и Ребекке показалось, что ее глаза излучают тусклый, но пронзительный свет. Рут подошла ближе и положила свою морщинистую руку на голову ребенка, пока тот ел. Начала его гладить.
– У меня ужасное, ужасное предчувствие, мама, – пожаловалась Ребекка.
– Совсем наоборот, любовь моя! – Рут тепло улыбнулась дочери. – Теперь все в порядке.
И глаза ребенка заблестели.
После несчастного случая я очнулся, лежа на спине в темном, вонючем закутке. Я подумал, что, возможно, вылетел из машины во время аварии и что меня качает где-то в бухте, но, когда выпрямился, ноги коснулись твердой земли, и я понял, что нахожусь в маленькой, черной, вымощенной булыжником комнате, залитой водой. Здесь не было ничего примечательного, кроме деревянной лестницы, которая поднималась по одной стене до неплотно закрытой двери. По ту сторону двери горела полоска света, и оттуда же доносился ровный механический звук.
Я пробирался по воде к лестнице, но какое-то неясное движение заставило меня остановиться. Я вгляделся в темноту. Когда глаза немного привыкли, смог различить кого-то прямо за узкой створкой света, льющегося из двери на вершине лестницы.
Я поднялся по лестнице и попытался толкнуть дверь, но та не поддавалась. Заглянул в щель между дверью и косяком, но свет был слишком ослепительным, и я ничего не мог разглядеть. Гул, доносившийся оттуда, был такой громкий, что пришлось закрыть уши руками.
Там, в черной воде, мне открылись отражения событий: смерть и похороны Эрика; Ребекка, рожающая нашего сына в доме своих предков (над ее головой неистовствует стая птиц); Мич, идущий по спасательному тросу через полгорода и беседующий с мертвой женщиной на барной стойке посреди залива. Снова Мич, стоящий на коленях перед маленьким, но разгорающимся костром в затемненной кухне «Причальной крысы»; в одной руке у него дрожит зажигалка, глаза пылают, губы повторяют похожее на молитву указание женщине, которая не может его услышать, – его лучшему другу: Уезжай из этого города, уезжай из этого города, уезжай из этого города…
Я видел, как Тиг в темноте гонялась за призраком по своему дому, размахивая бейсбольной битой в неистовом отчаянии. Шестилетнюю Бонни, плетущуюся по обочине темного шоссе к руинам мотеля «Мичем», ее расфокусированный взгляд, велосипедный звонок, зажатый в потной ладони. А вот бедная Синтия Уоллс бредет босиком по Грейвс-роуд во время полуночной метели с тем же выражением лица, как и у Бонни, шагавшей к мотелю. Только Синтия остановилась посреди дороги прямо перед домом Грейвсов. Она простояла так немыслимое количество времени, и тонкая ночнушка не защищала ее от ледяного ветра и снега, который сыпался вокруг нее, как пепел. Я наблюдал, как в воздухе образовалось темное облако, закружилось, а затем двинулось по направлению к Синтии Уоллс. Когда оно достигло ее…
(Я дым)
…она сделала глубокий вдох.
Я видел, как мой отец шел по этой же дороге в белой рубашке на пуговицах и светлых брюках; солнце светило ему в спину. Когда он проходил перед домом Грейвсов, его внимание привлекло движение на периферии зрения. Он посмотрел во двор – и увидел стоящих там плетеных детей, одетых в черные перья и ожерелья из отбеленных костей животных. Наклонилась плетеная голова. Плетеные руки поменяли расположение… Движения были мимолетны, но они никак не могли ему привидеться. Плетеные дети едва заметно продвигались к нему через высокую траву, и все это было невозможно, а когда отец моргнул…
…его сердце остановилось, и он рухнул на дорогу.
Я наблюдал, как Ребекка возвращалась в наш многоквартирный дом после позднего ужина с клиентом в центре Манхэттена; как она остановилась проверить почтовый ящик в вестибюле, когда зазвонил этот забытый всеми старый телефон. Испуганная, она обернулась и уставилась на него. С каждым пронзительным звонком трубка чуть ли не спрыгивала с аппарата. Это испугало ее (я понял это, потому что отражение на воде задрожало), но в конце концов она подошла к телефону, сняла трубку, поднесла ее к уху и прошептала:
– Алло?
На поверхности воды я увидел, как Рут Грейвс несет ребенка в комнату, усыпанную черными перьями, и кладет в колыбель с именем, начертанным на изголовье:
Глаза ребенка сверкали зеленым.
И я подумал (если в том месте, где я находился, я вообще мог «думать»): а что, если Рут Грейвс знала об этом все эти годы? Что, если она видела все это из фонарной комнаты маяка и тянула время до этого самого момента – ждала, когда у нее получится вернуть себе то, что у нее отняли?
Я провел рукой по поверхности воды и увидел свою жену, кормившую ребенка. Этот образ мелькнул и сменился другим: Ребекка перевозит вещи из Нью-Йорка в дом матери. На смену пришел другой образ: Антигона с налитыми кровью глазами ползет на коленях вверх по ступенькам крыльца дома Рут Грейвс и скребет дверь ногтями. Кровь капает из ее глаз на крыльцо, а из пор кожи сочится коричневая солоноватая вода. Ее волосы похожи на водоросли, а ногти – на крошечные ракушки. Когда дверь открывается, Тиг просит прощения у старой ведьмы, а та смотрит на нее глазами, похожими на огонь. Рут Грейвс кладет руку на голову Антигоны, бормочет что-то невнятное, а затем вышвыривает мою подругу из дома… Через несколько дней тело Антигоны пришло в норму, а шестилетняя Бонни перестала ходить во сне. После этого Тиг забрала дочь и навсегда покинула Кингспорт.
Я провел рукой по поверхности воды и увидел еще один образ: Ребекка, сидящая ночью в постели, ребенок, спящий у нее на руках, глаза моей жены, полные слез, когда она рассеянно вглядывалась в темноту, простирающуюся перед ней в дальнем конце комнаты. Однажды она даже произнесла мое имя.
Я ударил кулаками по воде, и изображение рассеялось. Я позвал ее, умоляя о возможности рассказать ей последнюю историю…
(Расскажи мне историю из своего детства!)
…и признать всю вину, излить всю душевную боль, всю боль, которую я хоронил все эти годы, но которую по праву заслужил. Всю ее. Всю.
В ярости я оглянулся на фигуру со светящимися глазницами, которая отступила в тень подвала. Вместо того, чтобы заговорить со мной, фигура просто указала на лестницу и на приоткрытую дверь. Этот кусочек света выглядел как спасение.
Я пробрался через воду и поднялся по деревянной лестнице, пока темная фигура наблюдала за мной из тени. На вершине лестницы я надавил на дверь, но та не поддалась. Я вспомнил, как Мич толкал дверь маяка, думая, что мы держим ее снаружи, пытаясь его напугать.
Мне стало так страшно.
Полоса света ослепляла, механические гудки, доносившиеся с той стороны двери, не прекращались, но я слушал – и слышал, как говорят о коме, о минимальной активности мозга, о том, что пациент находится в стазисе и никогда больше не вернется в сознание. Я прижался лицом к двери и заглянул в проем, видя перед собой…
…фантом. Не зловещего упыря, который мучил меня на протяжении всей беременности Ребекки, а мое собственное тело на больничной койке – без сознания, подключенное к стене шумных механизмов.
Бип…
Бип…
Бип…
И я закричал:
Я здесь!
Я здесь.
Но ты не слышишь меня, Ребекка.
Со временем ступеньки разваливаются, и лишь бесполезные деревяшки плывут по темной воде. Я уже не могу добраться до двери. Свет все слабеет и слабеет, а потом исчезает совсем, и механический гул тоже постепенно умолкает. Я заперт в этой кромешной тьме, а вода поднимается, поднимается, поднимается… и вот мое тело – та часть его, что все еще существует, – немеет.