Дорога много времени не заняла; на месте тоже обошлось без заминок. Убежавший с корабля парнишка к нашему появлению уже успел согласовать аренду склада, и грузчики сразу начали заносить тюки и бочонки в распахнутые ворота. В обветшалое двухэтажное строение пахартцы проходить не стали и прямо во дворе принялись доставать из поклажи зловещего вида тесаки и дубинки.

На лицах — ни тени эмоций; никто не произнес ни слова, будто не живые люди, а мертвецы ходячие. Или так оно и есть?

Выбравшись из кареты, я развернул листок с допросом Клааса и вернулся на улицу.

— Соседнее здание, — подсказал первым сориентировавшийся на местности Эдвард Рох. — Вон через перекресток.

— Бери лук и дуй на крышу, — распорядился я и обернулся к Вадеру: — Стой здесь, скажу парням, чтобы о появлении стражников тебе докладывали.

Карл уселся на выставленный за ворота бочонок, пыльный и порядком рассохшийся, зато с уцелевшей крышкой.

— Сойдет для командного пункта? — с ухмылкой поинтересовался он, устроившись поудобней.

— Сойдет, — подтвердил я и отошел переговорить с подручными Хмурого. Велел им на случай неожиданного появления стражников разойтись по соседним перекресткам и вновь напомнил Густаву Сирлину: — Пусть твои вперед не лезут.

— Ты уже говорил, — досадливо поморщился чернокнижник, явно тративший сейчас все свои силы на удержание под контролем рабов. — Не тяни!

Я встал на перекрестке и оглядел безлюдные дороги, на них — никого. Только легкий ветерок пыль подымает да где-то неподалеку цепной пес лениво побрехивает.

Обеденное время; в такой зной даже самый дурной хозяин работников на солнцепек не погонит.

Тогда я откинул крышку карманных часов, глянул на циферблат и недобро усмехнулся.

Скоро уже.

— Чего ты ждешь? — крикнул мне от ворот Густав Сирлин.

— Полдня, — ответил я. — Я жду полдня.

— На кой? — возмутился чернокнижник, который слишком давно покинул Святые Земли и уже подзабыл некоторые заведенные у нас порядки.

Пускаться в долгие объяснения я не стал и лишь коротко бросил:

— Увидишь. — Потом я внимательно оглядел окруженное высоким каменным забором строение через дорогу и указал Густаву на боковую калитку: — По моей команде пусть выбьют дверь. Только надо все сделать быстро, чтобы не опомнились.

— Справятся, — пообещал Густав. — Но почему не прямо сейчас, чего ты ждешь?

— Сказал же — полдня.

Я перешел через дорогу и спрятался от палящих лучей зависшего в зените солнца в тени ограды пакгауза, арендованного Клаасом для похитителей.

По всему выходило, что склад этот давно заброшен, только необитаемым он не был совершенно точно. Оттуда тянуло Скверной. Едва-едва, но понимающий человек никогда не спутает эдакую могильную стылость с идущей от кирпичной кладки прохладой.

Внутри было полным-полно бесноватых.

А значит, и Берта с Леопольдом тоже здесь…

Не без труда подавив невольную дрожь, я зажмурился и усилием воли выдернул из глубин души беса, заточенного там последним. Нечистый этот к товарищам по несчастью еще толком не прикипел, да и частью меня сделаться не успел, поэтому совладать с ним оказалось относительно легко.

Но именно что относительно. Уж поверьте, приятного мало, когда внутри тебя движется колючий стальной шар, с мясом и кровью вырывает воспоминания, дробит кости и рвет своей нереальной тяжестью жилы.

Упершись лбом в кирпичную кладку, я тихонько замычал, но продолжил давить порождение Пустоты, пока сама суть его не сконцентрировалась в моей правой кисти. Вслед за нечистым протянулись жгуты Скверны, они дрожали и резали сотнями призрачных струн.

Смахнув с лица выступившую в уголке глаза капельку крови, я стиснул онемевшие пальцы в кулак и усиливал, и усиливал хватку, сдавливая холодную скользкую гадину. Было больно и мерзко, но мне нужен был козырь. Если угодно — бес в рукаве.

Да! Именно так! Бес в рукаве, мать его!

Один раз Марк Бонифаций Тарнье застал меня врасплох; второй раз подставляться я не собирался. У меня был план.

Однажды в Леме брат-экзекутор своей молитвой едва не вышиб из меня дух, и тогда я, словно гарпун, швырнул в него беса, а когда порождение Пустоты угодило в цель, обратным рывком выдрал его вместе с душой монаха. Сработало с экзекутором, сработает и с экзорцистом.

Только бы дождаться полудня…

Понемногу онемение распространилось с кончиков пальцев на всю кисть, но тут по улице прокатился отголосок колокольного звона, и дрогнувший в кулаке нечистый враз перестал сопротивляться.

Раз!

Я дал отмашку, и рабы Густава беспорядочной толпой рванули через дорогу.

Два!

Первый язычник скинул с плеча увесистую кувалду и со всего маху шибанул ею по ржавому замку калитки. Та с жутким грохотом распахнулась, и под третий удар отбивавшего полдень колокола я ворвался во двор склада. В тени пакгауза замер бесноватый, но он даже дернуться не успел: колокольный звон сбил с толку порождение Бездны, и то на какое-то время просто выпало из окружающей действительности.

Я в один миг оказался рядом и хлопнул его по лбу:

— Изыди!

Урод с зашитыми глазами и ртом рухнул навзничь, шибанулся спиной о верхнюю ступеньку крыльца и скатился на землю. Готов.

Четыре!

Я перескочил через безжизненное тело, толчком распахнул незапертую дверь и очутился в темном коридоре. Пятый удар колокола проник сюда через узенькие окошки под потолком лишь приглушенным отголоском, и потому прятавшиеся внутри от палящих лучей солнца бесноватые среагировали на мое появление без промедлений и заминок.

Они споро перегородили проход — шесть! — и всем скопом кинулись в атаку, но я вскинул левую руку и толкнулся им навстречу собственной скверной. Обычный человек не почувствовал бы ровным счетом ничего, а одержимых разметало в разные стороны, и они сломанными куклами распластались на грязном полу.

Семь!

На ходу разминая онемевшие пальцы, я побежал по коридору и сразу уткнулся в тупик с уходящей на второй этаж лестницей.

Туда? Туда!

Восемь!

Между этажами на меня накинулся очередной слепец; я легко увернулся и спихнул его прямиком к бежавшим следом пахартцам. Тяжелые тесаки с чавканьем врубились в живую плоть, и сразу легкой дрожью в затылке отозвался девятый удар.

Я взлетел по лестнице и с разбегу толкнулся в дверь. Толкнулся — и отлетел обратно.

Заперто!

Звякнули десятым ударом пыльные оконца лестничной клетки; я подался назад для нового рывка, но тут подоспел раб с кувалдой. Он двумя мощными ударами выломал запиравший дверь изнутри засов и отступил вбок, освобождая проход.

Одиннадцать!

Я заскочил в комнату и, хоть с начала штурма не прошло и минуты, Марка Бонифация Тарнье врасплох не застал.

— Какая неожиданная встреча! — рассмеялся тот, кочергой вороша в открытой печурке бумажный пепел.

— Сволочь! — выругался я и под гул двенадцатого удара швырнул в экзорциста своего беса.

Полыхнуло так, что на миг ослепило глаза!

Туманной тенью мелькнувший через комнату нечистый вспыхнул нестерпимым сиянием и в мгновение ока сгорел без следа, а жгут Скверны впустую рассыпался искрами призрачного огня.

— Чтоб тебя разорвало! — невольно вырвалось у меня.

— А чего ты ждал? — недобро усмехнулся в ответ Марк. — Я экзорцист, не забыл?

Отвечать ему я не стал. Выхватил нож, отшвырнул в сторону перегородивший дорогу стол и бросился на экзорциста, но меня тотчас пронзила столь лютая боль, что от падения удалось удержаться, лишь опершись на спинку случайно подвернувшегося под руку стула.

— Слабак! — презрительно рассмеялся Марк и отвлекся на ворвавшихся в комнату рабов.

Один небрежный жест — и переполнявшую тех колдовскую пыль просто вышибло наружу!

На миг зависнув в воздухе, она с тихим шорохом ссыпалась на пол и потекла было прочь, но сразу зашипела и подернулась запекшейся коркой.

— Экая мерзость! — покачал головой экзорцист.

Я попытался выпрямиться, но внутренности стянуло огненным узлом, и не удалось ни толком вздохнуть, ни распрямиться.

— Не понимаешь, что происходит? — с улыбкой поинтересовался Марк, приблизился и участливо заглянул в глаза. — Все дело в тебе, Себастьян. Ты сделал свою душу пристанищем Скверны, разве так можно? — произнес он и вдруг резким ударом в челюсть сбил меня с ног. — Ты жалок, Себастьян! Жалок и омерзителен!

С этим было не поспорить. Вообще сложно спорить, когда не можешь пошевелить ни рукой, ни ногой, из глотки вырывается лишь непонятный сип, а в грудину словно раскаленную кочергу забили.

Но не в грудь и не в кочергу. Марк запустил свою волю прямиком в мою душу, и теперь там разгоралось пламя, в котором вместе с плененными бесами сгорали воспоминания, помыслы и устремления. И это было больно.

Это было просто бесовски больно!

— Ты как язва, как гниль! Ты разрушаешь и разлагаешь все вокруг одним своим присутствием! — продолжал распаляться Марк, понемногу усиливая давление своей воли. — Никому, абсолютно никому из твоих подручных и в голову не пришло сохранить верность подобному чудовищу! Они предавали тебя с радостью! Как и ты когда-то предал нас!

Я уперся локтями в шершавые доски пола, напрягся до помутнения в голове и, хоть боль усилилась многократно — будто сунутую в душу раскаленную кочергу проворачивать начали! — сумел приподняться и кончиками пальцев дотянулся до рукояти ножа.

Зря.

Жесткий пинок опрокинул навзничь, и вконец взбесившийся экзорцист принялся обхаживать мои ребра тяжеленными ботинками.

— Ты все портишь! Ты всегда все портишь! — как умалишенный орал он. — Спрашивал об Осквернителе? Так это ты! Ты сам осквернитель! Все это из-за тебя! Из-за тебя, понял?!

Пытаясь хоть как-то укрыться от беспорядочных ударов, я спрятал голову под стул, но Марк немедленно отшвырнул его в сторону, опустился на одно колено и, ухватив меня за шею, выкрикнул прямо в лицо:

— Держись ты подальше от Берты, ничего бы этого не было! Это ты во всем виноват, выродок! Ну зачем ты к ней лез?!

Он врезал мне кулаком, выпрямился — и горевший в душе огонь взвился до небес. Отчаянно вопившие до того бесы враз смолкли, и воля экзорциста стала перемалывать их и сжигать дотла. Их, а заодно и меня.

И тогда во всем мире осталась одна лишь боль.

Когда с глаз спала кровавая пелена, я далеко не сразу осознал, что лежу на спине и бездумно смотрю в потолок. Потом понял, что не умер, и немало этому обстоятельству удивился.

Разгадка себя долго ждать не заставила.

— Не хотел прерывать вашу беседу, — раздался от двери спокойный голос, — но так уж вышло, что у меня имеется к вам один безотлагательный вопрос…

— Убирайся! — рявкнул в ответ Марк Бонифаций Тарнье.

— Не вариант, — не повышая голоса, произнес Густав Сирлин и шагнул через порог. — Где моя дочь, экзорцист? Скажи, и мне не придется живьем сдирать с тебя шкуру.

— Серьезно?

Воздух в комнате вдруг налился серебристым свечением, оно закружилось и потекло на Густава, но тот усилием воли погасил его и в свою очередь отправил в противника сгусток беспросветной Тьмы.

Марк только рассмеялся.

— Серьезно? — вновь спросил он, легко остановив противоестественную черноту. — Вот так, да?

Густав усилил нажим, Марк ловко скакнул в сторону, и стена за его спиной взорвалась мелкими щепками и деревянной трухой. Комнату заволокла пыль; экзорцист резким взмахом руки кинул что-то в чернокнижника и рванулся ко мне, но, прежде чем успел добить, вдребезги разлетелось окошко под потолком, и в перекрестье рамы задрожала стрела.

— Будь ты проклят! — выругался тогда Марк, отгородился от чернокнижника перевернутым столом и бросился к дальней двери.

Собирая в единый комок трепетавшие вокруг обрывки Тьмы, Сирлин помчался следом, а я обессиленно развалился на спине и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь хоть немного прийти в себя. Воля экзорциста отпустила, призрачное пламя перестало терзать душу, но на смену яростным приступам жгучей боли пришло оцепенение, наподобие навеянного опиумом забытья.

Встать и пойти? Страшно!

Страшно, что не смогу подняться на ноги. Страшно, что вновь всколыхнется боль. Страшно, что вернется Марк. Просто страшно.

Страшно?! И что, это повод валяться полутрупом и покорно ждать своей участи?

Страх не должен связывать по рукам и ногам. Страх должен придавать сил.

Страшно? Так убирайся отсюда, пока еще есть такая возможность!

Шевелись!

Я оскалился и заставил себя подняться на четвереньки, после ухватился за перевернутый стол, оперся на него и кое-как выпрямился.

Да! Вот так!

— Хреново выглядишь, — заявил переступивший через порог Эдвард Рох.

— Ты промахнулся! — укорил я его. — Ты, мать твою, промахнулся!

— Отнюдь, — возразил лучник. — Не было никакой возможности попасть в цель через стекло. Этим выстрелом я расчистил себе обзор, а…

— Ври больше, — оборвал я оправдания и поднял выроненный нож.

— Идем! — Эдвард обхватил меня и вывел на лестницу, но ребра тотчас пронзила острая боль, дыхание перехватило, пошла кругом голова.

— Осторожней! — потребовал я, ощупал бока и глубоко вдохнул, наполняя легкие воздухом. Как ни удивительно — получилось.

— Быстрее! — поторопил меня Рох и вновь потянул за собой. — Густав упустил твоего парня, надо уносить ноги!

— А Луиза и остальные?

— Не было никого.

— Бесов праздник! — Я отбросил руку лучника, зажмурился и потянулся к заточенным в душе нечистым. Пламенная вера экзорциста ослабила их, но полностью уничтожить не успела. И это играло мне на руку.

— Да идем же! — забеспокоился Эдвард. — Надо убираться отсюда!

Я открыл глаза, и лучник испуганно попятился.

— Свят! Свят! Свят! — забормотал он.

Несколько раз моргнув, я избавился от неприятной рези в глазах и уже совершенно спокойно спустился на первый этаж. Боль отступила, выкачанные из нечистых остатки Скверны заморозили ушибы и ссадины, и все же пальцы так и не обрели былой чувствительности, ноги толком не гнулись, и приходилось контролировать каждый вздох. А забудусь — задохнусь.

Мы вышли на улицу, там я помассировал лицо и вновь повернулся к Эдварду:

— Теперь как?

Он вгляделся в мои глаза и с облегчением выдохнул:

— Порядок! — Но предупредил: — Ты поосторожней, а то так и до костра недалеко.

— Костер ближе, чем ты думаешь, — невесело усмехнулся я, глядя на охвативший запястье браслет, угольную поверхность которого пятнали лишь редкие проблески серебра.

Еще самую малость потемнеет — и отец Вильям сделает все, дабы исполнить свое обещание и отправить меня в монастырь. За ним не заржавеет.

И это пугало. Действительно пугало, пугало куда сильнее, нежели риск подняться на эшафот. Смерти не избежать никому, но вот лишиться собственной души — это по-настоящему жутко. Мне ведь не тесная келья грозит, мной настоящие мастера своего дела займутся.

— Себастьян! — обернулся Эдвард, забираясь в подъехавшую к нам карету. — Ты идешь?

— Иду.

Я влез следом и обессиленно развалился напротив растрепанного и запыленного Густава. Ни слова ему не говоря, достал из ящичка бутылку полынной настойки, выдернул пробку и, запрокинув голову, приложился к горлышку.

В несколько длинных глотков влил в себя едва ли не половину бутыля, а потом внутри взметнулось жгучее пламя, меня скрутило, легкие начал рвать злой кашель, и непонятное оцепенение сгинуло без следа. Теперь я вновь в полной мере ощущал свое тело, каждый бесов ушиб, каждую клятую ссадину. Но крепкий алкоголь уже ударил в голову, там мягко зашумело, и неприятности последних дней понемногу поблекли, разочарование сменилось глухим раздражением, страх — желанием отомстить.

И отомщу — да. Знаю как…

— Дай сюда! — Густав забрал бутылку и хлебнул полынной настойки. Скривился, передал выпивку лучнику и стиснул кулаки столь яростно, что хрустнули костяшки пальцев. — Я эту тварь… — прохрипел он. — Я эту сволочь…

— Знаю, знаю, — Эдвард пить не стал и вернул бутылку мне, — на куски голыми руками порвешь.

— Нет, — вдруг опроверг это предположение чернокнижник. — Нет, друг мой, я к этому выродку даже близко не подойду. Видел, что он с моими рабами сделал? Не хочу разделить их участь, знаете ли…

— А как же дочь? — удивился Рох.

Густав Сирлин хмуро глянул на него и язвительно поинтересовался:

— С каких это пор полководец идет впереди войска?

Я смочил полынной настойкой чистую тряпицу и осторожно протер ссадину на скуле.

— Карл Вадер где? — спросил, тихонько зашипев от боли.

— Остался присмотреть за складом.

— Хоть обыскали склад-то?

— А сам как думаешь? Обыскали, конечно, — хмыкнул Эдвард Рох. — Нашли каморку, где держали одного или двух человек, но пустую.

— Бесы! — охнул я и уставился на Сирлина: — Как ты мог упустить экзорциста?

Густав только плечами пожал.

— Этот твой экзорцист — полный псих, — заявил он. — Истово верит в Изначальный Свет и отлично управляется с Тьмой. Даже не спрашивай, как это может сочетаться в одном человеке.

— Осквернитель? — пошутил я.

— В нем самом нет ни Света, ни Тьмы, — возразил Сирлин. — Он обычный человек. Только больной на всю голову.

— Раздвоение личности?

— Не знаю, Себастьян, даже не знаю. На меня он произвел впечатление необычайно цельной натуры.

— Честно говоря, на меня тоже, — вздохнул я, осторожно ощупал отбитые ребра и усмехнулся: — Сделал он тебя?

— Если солдат проигрывает схватку — это конец; если полководец проигрывает сражение — война на этом не кончается.

— Да хватит уже, а? Что там у вас стряслось?

— Я не стал его преследовать, — просто сказал Густав, — а он не стал пытаться меня добить.

Тут карета остановилась, я распахнул дверцу и выбрался к сидевшему на каменной скамье Хмурому. Головорез с аппетитом лакомился завернутым в тонкую лепешку ломтем копченого мяса и казался полностью поглощенным этой немудреной трапезой.

Я осторожно опустился рядом с подручным и спросил:

— Ну как?

— Обошли лекарей, все будто воды в рот набрали, — сообщил Хмурый. — Молчат как рыбы.

Сравнение это вызвало у меня вполне понятное беспокойство.

— Как рыбы? Надеюсь, ты их не…

— Не пришлось, — усмехнулся головорез. — Принявшие истинную веру пахартцы не очень-то любят своих упорствующих в язычестве собратьев, и упоминание о посвященной Ашну Черному сразу развязало им языки.

— И?

— Поговаривают, один из местных хирургов некоторое время назад зачастил в «Золотой лотос».

— Но это как раз вполне объяснимо, разве нет?

— Он зачастил туда задолго до того, как мы отрубили руку владельцу заведения. Точно никто не помнит, но речь идет о конце зимы или начале весны.

— Тогда все сходится, — усмехнулся я и спросил: — Есть рядом с «Золотым лотосом» какой-нибудь наш притон?

— Через две улицы опиумная курильня, — припомнил Хмурый, — а что?

— Обнесите ее. Потом начинайте розыски грабителей и прошерстите округу, а через полчаса мы подъедем в «Золотой лотос».

— Хорошо, — кивнул головорез и с непонятной интонацией произнес: — Ловкач рассказал о Клаасе…

— Этот сукин сын нас продал!

— Мне он никогда не нравился, — пожал плечами головорез, поднялся со скамейки и зашагал через сквер. Несколько неприметных парней двинулись следом.

Я вернулся к карете и предложил:

— Перекусим?

— Не смешно, — скривился Густав Сирлин и вновь хлебнул полынной настойки. — Что нового?

— Удалось взять след ведьмы, — сообщил я, — но поверь, к твоей дочери нас это не приблизит. Не для этого Луизу похищали, совсем не для этого.

— Чушь! — сказал Густав как отрезал. — Мне лучше знать!

— Ну-ну, — пожал я плечами и скомандовал кучеру: — Езжай, покрутись по кварталу!

Карета тронулась с места, я развалился на сиденье и спросил:

— Насколько опасна ведьма?

— Слышал о кобрах?

Я вопросительно взглянул на Эдварда Роха, тот пояснил:

— Ядовитая змея.

— Чрезвычайно ядовитая змея, — поправил его чернокнижник. — А в той твари яда на сотню кобр хватит. Даже не пытайся захватить ее живой. Увидишь — убей.

— Твоя пыль нам не поможет?

Густав хмуро посмотрел на меня, потом вытянул руку, и стало видно, как мелко-мелко подрагивают его пальцы.

— Выдохся, — сообщил Сирлин.

— Тогда едем за Карлом, кроме него, твою дочь никто в глаза не видел, — решил я и попросил Эдварда: — Покараулишь там тогда? Вдруг вернется кто…

— Покараулю, — не стал отказываться лучник.

И я со спокойным сердцем велел кучеру ехать на склад.