Несмотря на близость пресловутой Акульей пасти, «Гнутый вертел» и в самом деле оказался заведением не из самых пропащих. На первом этаже располагалась харчевня, в задних комнатах устраивались карточные игры, а гулящие девки на посетителей не вешались и принимали клиентов исключительно в мансарде.

Нормальные же комнаты сдавались приезжим, поэтому, когда Гастон загнал карету во двор гостиницы, никто этому особо не удивился. Слонявшегося по двору мальчишку и вовсе только мой медяк заинтересовал.

— Присмотри за лошадьми, — наказал я ему, — мы ненадолго.

Пацан зажал в кулаке мелкую монетку и расплылся в хитрой щербатой улыбке.

— Присмотрю, — слегка шепелявя, пообещал он.

Гастон на всякий случай погрозил сорванцу пальцем и спросил:

— Пугнуть их, мастер?

— Не стоит, — качнул я головой. — Давайте за мной и помалкивайте.

Хозяин заведения срисовал нас моментально, как только вошли. Упитанный дядька нервно дернулся, и без всяких угроз его розовые щеки как-то моментально сравнялись цветом со скисшей сметаной.

Вот что значит репутация.

— Знаешь, кто я? — спросил я, встав напротив.

— Да, ваша милость, — поежился дядька.

— Нужны неприятности?

— Никак нет, ваша милость, — раздалось в ответ.

— Вот и замечательно, — улыбнулся я, холодно глянул на выглянувшего из задней комнаты бандитского вида мордоворота, и того будто ветром сдуло.

Хозяин окончательно скис, но все же собрался с решимостью и пролепетал:

— Позвольте заметить…

— Не позволю, — отрезал я. Возвышавшийся у меня за спиной Гастон демонстративно хрустнул костяшками пальцев, и бледный как полотно дяденька осекся на полуслове.

— Никого не волнует твое заведение, — ухмылка у меня вышла на редкость недоброй, — но только до тех пор, пока обитающие здесь люди не начинают лезть в мои дела.

— Никто, ваша…

— Умолкни! — Я легонько тюкнул хозяина по лбу рукоятью прихваченной с собой трости, и тот словно язык проглотил. — Один из твоих постояльцев сделал то, чего делать не следовало, и мне придется преподать ему урок хороших манер. Ты ведь не будешь против, ведь нет?

— Вы только скажите кто! — шумно выдохнул дядька.

— А это ты мне скажи. Он снимает апартаменты с отдельным входом. Снимает уже долго, с начала года или даже прошлой осени.

— Есть, есть такой! — с облегчением закивал хозяин. — Одни у меня комнаты с отдельным входом, других нет!

— Как туда попасть?

— Со двора выйдете, и направо в переулок. Там одна лестница, другой нет.

— Постоялец у себя?

— Не могу знать.

— А изнутри попасть можно?

— Да, со второго этажа.

— Ори, Гастон, — обернулся я к охранникам, — дуйте на улицу. Кто будет входить или выходить, вяжите по-тихому.

— Только без смертоубийства! — взмолился хозяин.

— Ну-ка цыц! — оборвал я причитания дядьки и потянул его из-за стойки. — Идем, проводишь.

— Как скажете, как скажете…

— Выглядит постоялец как? — спросил я, первым поднимаясь по скрипучей лестнице.

— Да как он выглядит? — озадачился дядька. — Обычно выглядит. Я и видел-то его всего раз, плату за постой он в комнате на столе оставляет.

— Убирают там часто? Может, кто из поломоек видел?

— Никто не видел, — поник хозяин. — Я их сам запускал и всегда стучал предварительно. Пару раз он велел позже зайти, а обычно никого не было.

— Лет на вид сколько?

— Полсотни, не меньше. Но жилистый, подтянутый. Такие обычно долго не стареют.

— Местный или приезжий?

— Акцент был, — припомнил хозяин. — Какой — не скажу. Не разобрался.

— Бритый или с бородой?

— Усатый. Усы длинные, седые. А лица толком не разглядел, он, как нарочно, шляпу не снимал.

— Высокий?

— Пониже вашей милости.

— Ходил к нему кто?

— Да разве за ними углядишь? С улицы же все…

Мы остановились перед внутренней дверью апартаментов, и я распорядился:

— Открывай.

Хозяин отыскал нужный ключ, провернул его в замочной скважине и поспешно подался в сторону. Я высвободил вложенный в трость клинок, распахнул дверь и проскользнул внутрь.

Коридор, кухонька, спальня — пусто!

В занавешенной пологом кладовке тоже никто не прятался, поэтому я вернулся к хозяину и потребовал ключ.

— Плата вперед внесена? — спросил у него.

— Две декады еще оплачено.

— Кому хоть слово шепнешь — удавлю. И чтоб духу твоего здесь это время не было! — предупредил я дядьку, захлопнул дверь и задвинул засов. Потом выглянул на уличную лестницу, перегнулся через невысокие перила и спросил у настороженно задравших головы парней: — Нормально все?

— Да, мастер, — подтвердил Ори, поигрывая короткой дубинкой.

Гастон, на кулаке которого блестела медью полоса кастета, промолчал.

— Поаккуратней, — попросил я и напомнил: — Постоялец живым нужен. Его гости тоже.

Солнце к этому времени давно скрылось за островерхими крышами домов, на город накатили серые летние сумерки, а по глухим переулкам и вовсе начинали расползаться непроглядные ночные тени, поэтому, когда я вернулся в спальню, то первым делом запалил стоявшую на скособоченном столе лампу. После прошелся по комнате, пытаясь понять, что собой представляет постоялец, но впустую: тот, такое впечатление, здесь и не жил вовсе.

Осмотр кухоньки ситуацию нисколько не прояснил. Никаких крошек, никаких объедков и грязной посуды. Одна лишь пыль кругом да редкие отметины бутылочных донышек на разделочном столе.

В кладовке, увы, тоже ничего интересного не обнаружилось. Три комплекта поношенного платья, пара шляп, стоптанные ботинки, латаные сапоги. Стопка перетянутых шпагатом книг по истории Святых Земель, пустой дорожный сундук и кожаный саквояж, давно потерявший форму, будто не раз и не два служил нерачительному хозяину стулом. Внутри лишь дорожный письменный набор.

И все это столь неприметное на вид, что выбору постояльца оставалось только поаплодировать.

Кого он изображал? Мелкого чинушу, писаря, репетитора?

Скорее последнее — подборка учебников по истории здесь точно неспроста.

Я снял с вешалки ближайшее одеяние, примерил на себя и прикинул, что постоялец и в самом деле на ладонь пониже меня.

Вот только усатых и невысоких господ в Акрае пруд пруди; требовалась зацепка посерьезней. Не было у меня надежды, что этот делец на проваленную явку вернется, ни на грош не было.

Обшарив карманы всего платья и разжившись лишь пригоршней мелочи, я вернулся в комнату и уселся в продавленное кресло.

Что же побудило моего неведомого оппонента снять именно эти апартаменты? К гадалке не ходи, он, как человек вдумчивый, выбор свой сделал вовсе не наобум.

Но, если здесь не жить, зачем тогда платить за эдакие хоромы? С подельниками и в кабаке встречаться можно, какой резон деньгами сорить?

Отдельный вход, нелюбопытный хозяин и ко всякому привычная публика — это немало, но только ли в этом дело? Или его интересовал «Гнутый вертел» сам по себе?

Я припомнил отметины от бутылочных донышек на кухонном столе и решил, что постоялец не дурак выпить. И употреблял не местное пойло, а нормальное вино, купленное в городе, и значит, стоит проверить ближайшие винные лавки из числа приличных. Благо таких в округе раз-два и обчелся.

И опять же — где выпивка, там и девки. Выходит, надо поинтересоваться у обитательниц здешних мансард насчет усатого господина с татуировкой наемника. Вдруг да сболтнул чего лишнего под хмельком.

Решив проверить это предположение, я поднялся задуть лампу и вдруг обратил внимание, что пыли на столешнице куда меньше, чем где бы то ни было в комнате.

С чего бы это?

Тут я вспомнил о кладовке, сходил туда и вернулся с перевязанной шпагатом стопкой книг в одной руке и саквояжем в другой. Кинул потрепанные томики на кровать, расстегнул ремни сумки и куда внимательней, чем прежде, изучил дорожный письменный набор. В деревянном ящичке обнаружились бутылочка чернил, набор перьев, маленький ножичек и свернутые в трубочку листы писчей бумаги.

Быть может, постоялец кому-то отправлял донесения? Что, если его акцент вовсе не был маскировкой? Этот выродок ведь не обычных головорезов нанял, он драгарнского фехтовальщика со мной разобраться подрядил.

Неужто я тамошней разведке дорогу перебежал?

Или совпадение? Как ни крути, из местного жулья мало кто за подобный заказ возьмется. Разве что самые отчаянные, точнее — отчаявшиеся. Люди разумные эдакое предложение даже от хорошего знакомого провокацией сочтут. Неминуемо бы о странном заказе слушок гулять пошел.

Но не пошел. Иначе шепнули бы, предупредили.

Выходит, либо нет у постояльца нужных связей на городском дне, либо он проявил благоразумие и знакомых лиходеев в столь щепетильном деле задействовать не стал.

Вновь полная неопределенность.

Перочинным ножичком из письменного набора я перерезал стягивавший стопку книг шпагат, отложил в сторону «Собрание исторических летописей от основания Акраи и до наших дней», повертел в руках «Полный генеалогический справочник Стильга» и кинул его туда же. А вот следующий томик привлек мое внимание на редкость растрепанным обрезом пожелтевших страниц.

Зачем же так зачитывать банальное и давно уже неактуальное сочинение «Становление Пакта как союза вольных городов»? Уж не использовалась ли эта книга для шифрования?

Взяв томик за корешок, я перевернул его, позволив страницам распахнуться самостоятельно, и озадаченно уставился на ровные, выведенные рукой опытного переписчика строчки.

«Есть Свет, есть Тьма и есть Бездна, что разделяет эти начала и не дает Тьме поглотить Свет, а Свету рассеять Тьму. И мир наш существует лишь до тех пор, пока сохраняется такое положение вещей. Как Свет гаснет в Пустоте, так и Тьма растворяется там.

Именно это обрекает жалкие потуги чернокнижников на неудачу, их извращенное сознание просто не способно вместить в себя столько потустороннего, чтобы преодолеть законы мироздания и открыть врата Тьме. Но родится однажды человек, способный не заблудиться в Бездне и не сгореть в безжалостном пламени Извечной Тьмы. И станет он проводником Смерти, и получит невероятное могущество, и послужит причиной гибели нашего мира.

И восстанут из могил мертвые, и станут ходить меж людей исторгнутые Пустотой бесы. И польется кровь, и будет литься она три декады и три дня, а после упадет с черных небес безжалостное пламя и сгорят города большие и малые, и смоют их прах нахлынувшие на землю волны морские. И не уцелеет никто».

Чтоб меня разорвало! Да это ведь «Пришествие Извечной Тьмы» преподобного Модеста Оражского! Списки этого труда — вещь не самая распространенная, даже в спецхранилище столичного монастыря Всех Святых его нет.

Непрост постоялец, ох непрост. И как-то совершенно не вяжутся с этим томиком мои предположения о выпивке и продажных девках.

Уж не чернокнижника ли это нора? Надо бы остальные книги пролистать.

И точно — несколько томов под неприметными обложками скрывали сочинения мистического характера, одним из которых оказался «Трактат о Высших и способностях оных порождений Бездны, написанный мастером-экзорцистом Жаком Фебе на основе личных наблюдений и бесед с адептами еретического учения Единения».

Еще одна работа, которая никак не могла попасть в руки непосвященного!

Экслибрис на внутреннем развороте переплета отсутствовал, но и так было понятно, что книга похищена из библиотеки ордена Изгоняющих.

Я отложил ее в сторону и взялся за последнее совсем уж тоненькое сочинение «Нильмара — закатная жемчужина Святых Земель», открыл его на вложенной в середину закладке и в свете лампы принялся читать подчеркнутые грифелем строки.

«Осквернитель! Учитель в великой мудрости своей никогда не произносил этого слова вслух, но я не могу и не буду скрывать правду.

Осквернитель! Именно так следует именовать не человека, но существо, которое пронзит Бездну и дотянется до самой сути Извечной Тьмы.

Кто он и как появится на свет — неведомо никому. Но без Скверны и темной волшбы рождение его невозможно.

Осквернителем станет ребенок, в чьих жилах от рождения, еще в чреве матери, будет течь Скверна и гореть черное пламя Тьмы — две стихии, полученные им от родителей. Только так и никак иначе, и всякий, кто возьмется оспаривать подобное утверждение, неминуемо станет противоречить тезисам учителя нашего, преподобного Модеста.

Было бы чрезвычайно опрометчиво оставлять подобному чудовищу жизнь, но кровь, в которой растворены и одновременно сосуществуют Извечная Тьма и Скверна, станет чудесным эликсиром, катализатором перехода человека на новую ступень бытия».

Беса в душу!

Будь я проклят, если это не сочинение Сквернослова — сбившегося с пути истинного ученика Модеста Оражского!

Выходит, и в самом деле здесь чернокнижник обосновался. Или закостенелый еретик, но это уже неважно, вопрос заключался в том, с какой стати этот выродок привязался ко мне.

Где я мог перейти ему дорогу? Неужто из Драгарна след тянется?

Поля пожелтевших страниц пестрели карандашными пометками, но, сколько ни вглядывался в них, разобрать смысла так и не сумел: почерк — как курица лапой, и через слово — сокращение. Быстро пролистал хрупкие листы, нет — других пометок и выделений в книге не обнаружилось.

Почему же постояльца заинтересовал именно этот фрагмент? Что в откровениях об Осквернителе увлекло его?

Я еще раз перечитал подчеркнутый текст и в голос выругался, пораженный внезапной догадкой.

Леопольд и Луиза!

Ей отец-чернокнижник передал частичку Тьмы, а он от рождения получил восприимчивость к потустороннему.

Тьма и Скверна!

Само по себе это не так страшно, но, если свести их вместе, если свести вместе четырнадцатилетних подростков…

Бесов праздник!

Я вскочил со стула и начал перетягивать стопку книг шпагатом, но только затянул первый узел, как за окном послышался непонятный шум.

Показалось, нет?

Прихватив с собой трость, я распахнул дверь черного хода, перегнулся через ограждение лестницы и окликнул парней:

— Ори! Гастон!

В ответ — тишина.

Заподозрив неладное, я в один миг скатился по шатким ступенькам и едва не споткнулся о распластанное на земле тело.

Ори?!

Присел у охранника, вокруг головы которого растекалось темное пятно, обернулся на непонятный хрип, а там — привалился спиной к стене Гастон. Одной рукой телохранитель зажимал распоротое горло, другую тянул к выходу из переулка. Попытался что-то просипеть, но кровь меж пальцев так и хлестала, и крепыш, не сумев выдавить из себя ни слова, уткнулся лицом в грязь.

Беса в душу!

Я взвыл от ярости и метнулся вдогонку за убийцей.

На куски порву! Голыми руками!

Только вылетел на улицу и сразу заметил у соседнего дома человека в сером плаще с накинутым на голову капюшоном, что со всех ног улепетывал прочь.

Я — за ним. Кричать ничего не стал, поберег дыхание. Да и толку? Добровольно убийца все равно не остановится, а стражников в Акульей пасти и днем с огнем не сыщешь. Вместо этого я поднажал, беглец тоже припустил со всех ног. Сворачивать в подворотни он не рисковал, но зато продолжал нестись по улице, так что полы короткого плаща развевались у него за спиной, словно крылья.

Уйдет? Ну уж нет!

Я весь вложился в один рывок, насколько смог, сократил отставание, а потом швырнул в беглеца трость.

И — попал!

Крутанувшаяся в полете рукоять шибанула по ноге, убийца вскрикнул от боли и сбился с шага, но я и сам, потеряв равновесие, едва не покатился на мостовой. А только выровнялся и начал сокращать отставание, хромоножка выскочил из переулка на широкий бульвар. Там горели фонари, шумели у кабаков подвыпившие компании, вовсю сновала припозднившаяся публика.

Только упущу из виду — и пиши пропало, затеряется в толпе. Сбросит плащ — и все, ищи ветра в поле…

— Держи вора! — во всю глотку заорал я тогда. — Эгей! Хватай его!

Зеваки испуганно прыснули с пути убийцы, а квартальный бестолково завертел головой по сторонам, но какой-то доброхот все же решился задержать воришку и бросился ему в ноги.

Беглец легко уклонился, подскочил к высоченной ограде, подтянулся и, неловко дернув в воздухе ногами, перевалился на другую сторону.

— Эй! Куда?! — возмутился собиравший плату за вход на цирковое представление старикан; я оттолкнул его в сторону и вскарабкался на забор.

С высоты заметил мелькнувший в проходе между шатрами серый плащ, соскочил на землю и бросился наперерез. Не успел только чуть: пальцы соскользнули с плотной ткани, и везучий сукин сын немедленно заскочил в попавшийся на пути балаган.

Миг спустя я вломился следом — и будто грудью на призрачное копье напоролся.

Зеркальный лабиринт!

Кругом одни зеркала! Зеркала, которые никому и в голову не пришло освятить!

Я крутнулся на месте, а там — лишь очередное отражение моей покрасневшей физиономии.

Моей?!

Знакомые черты лица исказились, кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок, под пустыми провалами глазниц залегли чернильные тени.

Это не отражение, это бесы взирают на меня из глубины зеркал!

Ледяными крючьями вонзилось в душу потустороннее, Скверна хлынула из зеркал, растекаясь по лабиринту бурным потоком, затрещали рамы, пол под ногами прогнулся, пошел волнами потолок, а стекла искривлялись и выгибались. Окружающее начало терять материальность, отражения же бесов, напротив, понемногу проникали в наш мир, обретая призрачную плоть.

Я зажмурился, вслепую зашарил руками в поисках выхода и вдруг сообразил, что под ладонью плоская гладь стекла. Плоская, не выгнутая пузырем!

Так вся эта бесовщина творится лишь в моей голове?!

Но растворенная в воздухе Скверна жгла все сильнее, заточенные в душе бесы яростно рвались на волю, а тело продолжало наливаться свинцовой тяжестью. Еще немного — и у меня даже рукой пошевелить не получится, какая уж тут иллюзия!

А, пропади оно все пропадом!

И, прикрыв голову руками, я сорвался с места и наугад вломился в первое попавшееся зеркало.

Звяк! Стекло лопнуло и осыпалось осколками, прикрытые им доски тоже не выдержали удара, с сухим треском они переломились, и я вывалился из зеркального лабиринта прямо под ноги опешившему от изумления билетеру.

Паренек испуганно отскочил, но сразу пришел в себя, оценил учиненный мной разгром и охнул:

— Ну, дядя, ты попал…

«Дядя» поднялся, коротко врезал ему под дых и поспешил прочь.

Убраться успел как раз вовремя — когда выходил на улицу, от другого входа уже неслись резкие трели служебных свистков.

Проснулись, соколики, беса вам в бок…