Месяц Святого Артура Странника

год 975 от Великого Собора

1

Большую часть жизни разъездной сотрудник Тайной службы проводит в дороге. Приходится, конечно, менять личины, вынюхивать, выпытывать, резать глотки, в конце концов, но в промежутках меж этими сколь увлекательными, столь и неприятными занятиями ты попросту тащишься из одной забытой Святыми дыры в другую.

И хорошо, если путешествовать удается в скрипучей почтовой карете. Зачастую выпадает месить сапогами грязь или глотать пыль, попутно проклиная ливень, студеный ветер, нещадную жару и прочие погодные катаклизмы.

Была бы дорога — а что проклинать, найдется.

Но, даже когда удается странствовать с комфортом — например, удобно развалившись на мягком сиденье в экипаже с отличными рессорами, — расслабляться не стоит. Пусть тяготы пути и отступают на второй план, от попутчика в этом случае можно ждать куда больших неприятностей, нежели от ватаги лихих людишек, вознамерившихся всего-навсего обчистить кошель или позаимствовать почти новый плащ.

Расслабляться не стоило — да. Но отказаться от бокала «Вельмского пламени» я просто-напросто не смог. Не все же дешевой бурдой в придорожных тавернах накачиваться. К тому же Малькольм Паре терпеть не мог пить в одиночестве, а портить настроение главе королевской Тайной службы Стильга с моей стороны было бы весьма неосмотрительно.

Да и букет, букет просто восхитительный! И это чудесное… как там его… А! Послевкусие! Недурственное винцо, в общем.

— Примите мои поздравления, господин Март! Ваши зимние гастроли, — это слово Малькольм Паре произнес без всякой иронии, — были по достоинству оценены на самом высоком уровне. А за операцию в Леме его светлость лично передавал свою благодарность.

— Премного польщен, — ухмыльнулся я и отпил вина.

— Перестань, Себастьян, — досадливо поморщился развалившийся напротив меня глава Тайной службы, — расположение иных людей куда важнее очередной красивой висюльки на парадный мундир. Которого, к слову сказать, у тебя нет.

Я изобразил на лице смешанное с пониманием раскаяние и вслух выражать сомнения в долгой памяти канцлера на добрые дела не стал. Можно подумать, у герцога Гастре других дел нет, кроме как помнить о рядовом сотруднике Тайной службы.

Но Малькольм мигом раскусил эту нехитрую игру и пригрозил пальцем:

— Тебе ли жаловаться?! Помнится, не так давно монарх некоего сопредельного государства даровал кое-кому в собственность имение, дающее право на наследственное дворянство. Не так ли, ваше сиятельство?

— Себастьян Март, граф Сольгрев! — расплылся я в улыбке. — Звучит! Не напомните только, какой у имения годовой доход? Сорок шелегов? Или целых пятьдесят?

— Важен сам факт.

— С этим не поспоришь. — Я осушил бокал, убрал его на подставку и спросил: — Но вы ведь не из-за этого меня в попутчики затребовали?

Ничуть не походивший в своем дорожном одеянии на влиятельного вельможу Паре тяжело вздохнул, глянул на карманные часы и подтвердил:

— Не из-за этого.

— Проблемы? Есть нечто такое, о чем мне следует знать?

— Тирош, — с непонятным выражением лица произнес Малькольм. — Ты ведь наслышан, сколь непростая сейчас ситуация в Тироше?

— Наслышан.

Узурпировавший трон дядя законной наследницы весьма неосмотрительно принял сторону еретиков, и одним из условий мирного договора стало разделение великого герцогства на части. Полуночные земли отошли Довласу, рассветные — Марне, а оставшиеся стали провинцией Стильга. Под управлением герцогини, но тем не менее — провинцией. И это обстоятельство не давало покоя как местным реваншистам, так и щедро ссужавшим им деньги недоброжелателям Короны.

— Его величество всецело поддерживает политику примирения, проводимую ее светлостью Вероникой, но зачастую этих усилий оказывается недостаточно…

— Будем содействовать?

— К сожалению, не все так просто, — вздохнул Паре. — Есть мнение, что сейчас не время раскачивать лодку. Мне настоятельно рекомендовали не предпринимать никаких мер даже по отношению к самым одиозным личностям.

— А какова позиция Ланье? — спросил я, зная, что глава надзорной коллегии обладал куда большей свободой действий и отчитывался лишь перед канцлером. — Его тоже попросили не раскачивать лодку?

— Ланье будет действовать только при наличии неоспоримых доказательств и не напрямую, а через королевский суд.

— Все так серьезно?

— Серьезней некуда, — нахмурился Малькольм. — Все вдруг стали слишком уж щепетильно относиться к правам тирошского дворянства. Только и разговоров о том, что нельзя допустить волнений. А по мне, так лучше выжечь лопнувший гнойник, чем загонять болезнь вглубь! Крамола — не чирей, если не трогать, только хуже станет.

— И кого конкретно нам придется выжечь? — вздохнул я.

— Нам — никого, — покачал головой Паре и отдернул закрывавшую оконце кареты занавеску. — В начале следующей декады состоится празднество по поводу именин ее светлости Вероники, поэтому арест любого мало-мальски известного аристократа вызовет нешуточный скандал.

— Но кое-кому на празднестве в Кланице лучше бы не появиться?

— Граф Жиль Валич потерял в сражении под Роневом обоих сыновей. Сейчас он привечает в своем имении помилованных дезертиров и, по моему глубокому убеждению, намеревается устроить в Кланице беспорядки. А мученики, положившие свою жизнь на алтарь независимости Тироша, нужны нам меньше всего.

— Если он внезапно умрет, — поморщился я, — вам наверняка начнут задавать разные неприятные вопросы.

— Переживу как-нибудь, — расплылся в загадочной улыбке Малькольм и вдруг спросил: — Ты ведь слышал, какие ужасы творятся нынче в окрестностях Рживи? Кто-то, проводя ритуал изгнания бесов, загубил уже десяток человек.

— Разве это не дело рук экзекуторов?

— Не их почерк.

— Да? А разве в округе не участились случаи одержимости?

— Приходские священники хоть и сбились с ног, но к экзекуторам за помощью точно не обращались.

— Полагаете, Жиль Валич подходит на роль следующей жертвы?

— А почему, собственно, нет? — пожал плечами Паре. — Но учти: нам совершенно не нужны неожиданные осложнения. Поэтому для начала разыщи настоящих убийц и позаботься о том, чтобы они, будучи пойманными, не стали откровенничать с дознавателями.

— Ясно, — кивнул я. — Кто введет меня в курс дела?

— Все уже на месте. Валентин Дрозд собирает информацию в городе, а Гуго и Берта встретят тебя в «Жареном петухе» — это постоялый двор у переправы через Влану.

— Валентин — что делает?

Валентин Дрозд, шпагоглотатель и метатель ножей, приданный нам после безвременной кончины Альба, был конченым пройдохой, и доверять ему какое-либо расследование не стоило ни при каких обстоятельствах.

— Не беспокойся, патент дознавателя надзорной коллегии фальшивый. В случае провала бумаги просто растворятся в воздухе. Как и Дрозд. И ты вместе с ним, уж не обессудь.

— А Ланье в курсе, что мы в качестве прикрытия используем его ведомство?

— Кто знает, о чем господин Ланье в курсе, а о чем нет? — улыбнулся Малькольм и протянул мне замшевый мешочек. — Взгляни лучше на это.

Я развязал тесемку и вытряхнул на ладонь перстень с рельефным оттиском символа Изначального Света.

— Бесов праздник! — только и выдохнул я.

— Не сквернословь, — ничуть не удивился подобной реакции Малькольм. — Официалу ордена Изгоняющих не подобает вести себя столь непотребным образом.

— И за что мне такая честь?

Пусть официалы — светские лица, привлекавшиеся монахами для расследования преступлений против ордена и веры, — и не обладали властью самостоятельно вершить правосудие, но получить серебряный перстень простому шпику не светило ни при каких обстоятельствах.

— Из-за той истории с зеркалами Его Преосвященство проникся к тебе истинной симпатией, — улыбнулся Паре.

— Странное выражение благодарности, — пробурчал я и поежился, припомнив оборотней, воровавших чужие отражения.

Жуткие были типы. Неудивительно, что перепуганные вельможи все как один кинулись испрашивать у монашеской братии благословения для своих домашних зеркал, и доходы ордена в один миг подскочили едва ли не вдвое. А поскольку хрупкому стеклу свойственно биться, золотой поток хоть и обмелеет, но окончательно не иссякнет никогда.

— Не назвал бы это благодарностью, — возразил Малькольм и кинул мне на колени свиток, перевитый синей лентой с сургучной печатью на конце. — Приказ о твоем утверждении. Учти — должность проходит по всем церковным реестрам.

Вот радость-то! Вместо одного хозяина два стало! Но деваться некуда, от такой чести не отказываются.

Ладно, как изрек кто-то из проповедников, «кому больше дано, с тех больше и спрашивают». Прорвемся.

— От ордена в Рживи кто-нибудь будет? — уточнил я и вытащил из-под сиденья потрепанную дорожную сумку. Убрал в потайное отделение свиток и выглянул в окошко. Вдоль дороги уже протянулась серо-синяя лента реки. Подъезжаем.

— Разобраться в ситуации прислали брата-экзорциста. Недавний выпускник, ничего пока еще собой не представляет.

— Мне с ним сотрудничать?

— Не дай ему натворить глупостей.

— Хорошо.

— И учти — это не просьба, а приказ. У меня на этого паренька определенные виды.

— Ясно.

— Празднование состоится через пять дней. Я сейчас еду в Кланицу, там и буду ждать вестей. Не подведи.

— Уж постараюсь.

— И вот еще что… — Малькольм Паре вытащил из саквояжа несколько обгорелых листков и протянул мне. — Держи.

— Это еще что?

— Небольшая премия. Думаю, тебе будет интересно ознакомиться. Только после спалить не забудь.

— Непременно.

— Ну все, беги. Удачи.

Кучер придержал перед мостом лошадей, и я прямо на ходу выпрыгнул из кареты в дорожную грязь. Сунул хрупкие листочки во внутренний карман, закинул на плечо лямку сумки и зашагал вдоль берега по раскисшей после дождей тропинке.

Ознакомлюсь, почему не ознакомиться? И сжечь не забуду, уж будьте уверены. За некоторую писанину и самого на костер отправить могут, мне ли не знать…

2

Солнце припекало короткостриженый затылок, грязь жадно чавкала под сапогами, я размеренно шагал вдоль берега и поглядывал по сторонам.

Слева река, справа поле. С поля веет теплым ветерком, с реки тянет сыростью. Запахнешь плащ поплотнее — упреешь, распахнешь — тут же неуютная прохладца под одежду забирается.

И настроение на душе тоже непонятное. С одной стороны, задачу поставили яснее некуда, с другой — действовать придется на свой страх и риск. И пусть прикрытие Малькольм обеспечил по высшему разряду, всегда остается мизерный шанс быть схваченным за руку. И тогда Себастьян Март со товарищи просто растворится в воздухе, будто его никогда и не существовало вовсе.

Выругавшись в голос, я в очередной раз запахнул плащ, поправил соскользнувшую с плеча лямку дорожной сумки и зашагал к распахнутым настежь воротам постоялого двора. Покосившиеся створки давно вросли в землю, шерсть хрипло гавкавшего на цепи пса пятнали нездорового вида проплешины, а на потемневшей вывеске оказалась намалевана разноцветная пичуга, даже отдаленно не напоминавшая того самого «Жареного петуха». Но, как ни странно, сам трехэтажный домина выглядел на удивление ухоженным, да и надворные постройки не производили впечатления готовых развалиться от любого толчка.

Остановившись у крыльца, я кое-как сбил о деревянную решетку налипшие на сапоги комья грязи, затем поднялся по вышарканным ступенькам и толкнул нещадно заскрипевшую дверь. Прошел через пустую обеденную залу и со всей силы заколотил кулаком о дубовый прилавок:

— Хозяин! Где тебя бесы носят?! Хозяин!

— Чего шумишь? — возмутился выглянувший ко мне дородный мужик с нависавшим над широким ремнем пузом.

— До Рживи далеко отсюда?

— Час ходу. — Хозяин смерил внимательным взглядом заляпанные грязью сапоги и плащ, приметил валявшуюся на полу дорожную сумку и, вытирая руки замызганным полотенцем, предупредил: — Но это если напрямки, а паромщик ради одного человека и не почешется. Проще попутчиков до утра подождать.

— Вот как? — Я задумчиво потер заросший рыжей щетиной подбородок и оглядел пустую залу. — А у тебя, поди, как раз последняя свободная комната осталась?

— Хватает свободных комнат, — ничуть не смутился толстяк и кинул полотенце на стойку.

— А что за народ остановился? Мне бы в тихой гавани пришвартоваться. Чтоб без неожиданностей.

— Спокойные постояльцы подобрались, спокойные.

— Точно? Мне неприятности не нужны.

Когда человек моей наружности говорит, что «ему не нужны неприятности», люди обычно начинают чувствовать себя неловко, но хозяин и глазом не моргнул.

— Лучшего места для ночлега тебе в округе не найти, — прямо заявил он.

— И сколько за ночь просишь?

— Дорого не возьму — плати осьмушку и заселяйся.

— С ужином?

— И с завтраком, если до полудня съедешь, — подтвердил толстяк.

— Бес с тобой, — махнул я рукой и, достав из голенища сапога тощий кошель, брякнул им о прилавок. Распустил тесьму, выудил серебряную монетку и, с неприкрытым сожалением катнув ее хозяину, указал на выставленные к стене бочонки: — Налей-ка пивка тогда, а то горло пересохло. Всю дорогу только пыль хлебал.

Толстяк поймал осьмушку, вытер керамическую кружку с обколотыми краями и подставил ее под врезанный в бочку кран. Налил пива и спросил:

— Издалека?

— Пальцем в небо! — расхохотался я и пригубил хмельного напитка. Рукавом промокнул губы и тяжело вздохнул: — Из Кланицы я, просто помотало по свету изрядно. Десять лет дома не был.

— То-то смотрю — выговор странный, — кивнул толстяк и, отвернувшись, заорал: — Лука!

Тут же послышался топот, и к нам выскочил перепачканный мукой парнишка в накинутом поверх рубахи и слишком коротких штанов фартуке.

— Лука, проводи человека в комнату, — распорядился хозяин.

С кружкой в одной руке и сумкой в другой я поднялся по крутой лестнице, прошел в предупредительно открытую прислужником дверь и придирчиво оглядел небольшую комнатушку. Ну да ничего — переночевать сойдет.

— Ужин в семь, — предупредил парень и убежал.

Я задвинул расшатанный засов, отхлебнул выдаваемую за пиво кислую бурду и опустился на стоявший у распахнутого окна табурет. С некоторой долей опаски вытащил из потайного кармана куртки переданные Малькольмом Паре ветхие листочки и осторожно развернул хрупкую бумагу.

Не дело при себе всякую крамолу таскать. Мало ли какой любитель лазить по чужим карманам попадется. Придется потом… того… грех на душу брать.

Аккуратно расправив листки, я приметил оставленную почерком Паре пометку и немедленно схватился за кружку. Едва не облившись, сделал несколько судорожных глотков, вытер подбородок и растерянно перевел дух.

«Предположительно список с труда Раймонда Фуко „Овеществленная скверна“», — гласила пометка. Ни больше ни меньше.

Раймонд Фуко! «Овеществленная скверна»!

Считавшееся утерянным много веков назад сочинение опального генерала ордена Пламенной длани, сожженного за ересь собственными братьями!

Вот так дела! Ну да удивляться не приходится — в войну еретики разграбили немало монастырей, вполне возможно, какому-нибудь агенту тайной службы и посчастливилось выкупить записи у безграмотных солдат. Или перерезать ради них чью-то глотку…

Поборов нерешительность, я убрал в сторону верхний, наиболее сильно обгоревший листок и принялся читать.

«Принято считать, будто душу человека при рождении наполняет исключительно Свет, а последующая греховная жизнь создает червоточины, по которым и проникает Тьма. Но тогда получается, что Святые всего лишь сохранили дарованную им духовную чистоту, и не более того. Так ли это? Нет. В каждом из нас живут Изначальный Свет и Извечная Тьма. А Святые сумели очиститься и выйти за рамки, установленные миром смертных…»

Я вытер выступившую на лице испарину, жадно хлебнул пива и поднес уголок листка к трепетавшему из-за сквозняка огоньку свечи. Желтая бумага почернела, а потом вспыхнула и за несколько ударов тяжело колотившегося сердца обратилась в прах.

Да уж, неудивительно, что Раймонда Фуко собственные братья на костер потащили. Стань его еретические воззрения общеизвестны, и у экзекуторов возникли бы весьма и весьма серьезные проблемы.

«Тьме изначально открыта дорога в душу человека, но, покуда она не набрала силу, опасаться нечего. Надо лишь помнить, что потусторонняя сила — сиречь скверна — несет в себе много больше Тьмы, нежели Света. И под ее воздействием у любого неподготовленного человека, сколь бы праведным он ни был, проявляются такие черты характера, о которых ни он, ни окружающие не могли и подозревать. Скверна растворяет все хорошее, что есть в душе, и усиливает самые мерзкие и греховные побуждения…»

Неожиданно. Весьма. Гроссмейстер ордена Пламенной длани открыто признает пагубное воздействие скверны? Пожалуй, насчет истинных причин сожжения Фуко я погорячился.

И вновь лист исчез в жадно пожравшем бумагу огне, а я повертел головой из стороны в сторону и начал читать дальше.

«Нельзя идти на поводу у экзорцистов и прочих ханжей! Лишь самые сильные молитвы могут полностью уничтожить скверну, но одновременно они сжигают и душу грешника, оставляя от человека лишь телесную оболочку, которой больше незачем существовать.

Нельзя оставлять бесноватым жизнь! Души их связаны с Бездной! И, как проткнутый чирей приводит к заражению, сочащаяся через бесноватых скверна отравляет наш мир!»

Ага, это уже ближе к официальной доктрине экзекуторов. Горите, откровения, горите…

«Цель каждого верного сына ордена — уничтожение бесноватых. Но для этого требуется научиться противостоять тлетворному воздействию скверны. Наш долг заточать ее в собственных душах, дабы не дать потустороннему и дальше отравлять обывателей. Лишь так и только так…»

В середине листа зияла обгоревшая дыра, и о смысле написанного приходилось только догадываться.

«Но помните — заточенная в душу скверна сохраняет связь с Бездной. Проявите неосторожность и станете окном в Пустоту. Лишь молитвы и праведный образ жизни защитят душу и разрушат противоестественную связь. И ни в коем случае не давайте потустороннему вырываться из вас на свободу!

Чем сильнее воздействие скверны на обывателей, чем сильнее трачены грехом их души, тем быстрей проявится тлетворное воздействие. Не позволяйте…»

Не позволяйте? Ну ясно в общем-то — не разбрасывайтесь силой направо и налево, а то окружающим не поздоровится. Держите скверну в себе… как-то так.

«Иногда, особенно при массовой одержимости, скверна может размывать границы между реальностью и потусторонним. Опасайтесь этого, ибо больше всего бесы алчут обрести материальное воплощение. И даже если нечистым не удастся совладать с праведником, остается шанс провалиться…»

Ага, помню-помню. Жнец, чтоб ему пусто было, нечто подобное в своей резиденции провернул. Ух, и натерпелись мы тогда!

А вот куда провалиться — непонятно. В Бездну? Похоже на то.

«Скверне можно придать материальное воплощение. Превратить ее в инструмент, в смертоносное оружие, способное уничтожить любого врага. Но будьте осторожны…»

Материальное воплощение? Будьте осторожны?

Вот ведь! А дальше?

А дальше — ничего. Я сжег последний лист, стряхнул пепел с подоконника на улицу и допил пиво.

Есть о чем подумать, но не более того. Жаль, бесовски жаль, что не удалось наложить лапу на полный список «Овеществленной тьмы». Неужели Малькольм Паре намеренно отобрал самые вершки?

Да неважно уже в общем-то. По крайней мере теперь понятны устремления экзекуторов. Начинают они с уничтожения бесноватых и спасения мира от скверны, а потом потустороннее потихоньку разъедает их души, и остается лишь жажда личного могущества.

Неуютная мысль. Потому как возникает вопрос: сколько продержусь я сам?

Или все же есть способы противостоять скверне, помимо праведной жизни? Ох, поговорить бы по душам с каким-нибудь братом-экзекутором. По душам — да…

Закрыв окно, я повалился на кровать и в ожидании Гуго и Берты незаметно для себя прикорнул. А проснулся уже под вечер, но вовсе не из-за того, что выспался. Нет — разбудил гомон пьяной гулянки.

Затянувший незнакомую песню нестройный хор голосов, крики, топот, дурной смех и терявшаяся во всем этом бедламе музыка.

Вот ведь хозяин сволочь! Какая, к бесам, тихая гавань? Тут больше разбойничьим вертепом попахивает!

И Гуго с Бертой, как на грех, меня до сих пор не отыскали!

Бесов праздник! Только пьяных кабацких драк для полного счастья не хватало! Но деваться некуда, придется спускаться. Мало ли чем оно в итоге обернется?

Придирчиво оглядев одежду, я оставил запыленный плащ и куртку в номере, а поверх рубахи натянул традиционную в этих краях жилетку. Без особого усердия обил с сапог засохшую грязь, обулся и убрал за голенище кошель. Немного поколебался и туда же сунул нож, специально оставив на виду потемневшую от пота деревянную рукоять. Вот теперь точно готов.

Когда спустился в обеденную залу, дым там стоял коромыслом. Чадил растопленный сыроватыми дровами камин, тянуло с кухни подгоревшей едой, раскуривали набитые табачным зельем трубки гуляки.

И вот эти самые вольготно расположившиеся за столами парни на мирных поселян не походили совершенно. Тут и без мундиров со споротыми нашивками ясно, что за публика собралась. Солдат, со службы уволенных, а то и просто дезертиров нелегкая принесла. И много их, дюжины полторы — никак не меньше.

Решив не мозолить им глаза, я уселся за свободный стол неподалеку от лестницы и стал присматриваться к ситуации. Две разносчицы с ног сбились, подносы с харчами разнося, а вот кувшинов вина за столами немного. И хоть парни ведут себя пока прилично, вид у приглядывавшего за порядком хозяина не шибко счастливый. Будто знает, что ничем хорошим эта попойка не закончится.

Что ж ты, сволочь, мне насчет тихой гавани голову морочил? Бравые солдатушки — это не та публика, к которой может подойти определение «спокойная». Уж я в свое время на эту братию вдоволь нагляделся.

Еще и Гуго с Бертой куда-то запропали!

Тем временем зашедший с улицы здоровяк с продубленной физиономией видавшего виды сержанта пригладил ежик седых волос и, обняв за плечи хозяина постоялого двора, принялся что-то ему втолковывать. Толстяк какое-то время мялся, потом окончательно поник и велел служанке притащить пару кувшинов крепленого вина. Парни дармовой выпивке откровенно обрадовались, а сержант снисходительно похлопал хозяина по пухлой щеке и присоединился к своим приятелям.

Да уж — без офицерского пригляда солдатики совсем одичали. Вовсе не удивлюсь, если они уже и на большой дороге пошаливают.

Тут вновь распахнулась входная дверь, и в задымленную залу вошел сутулый старик, сгибавшийся под тяжестью дорожного мешка. Переступившая вслед за ним через порог девица — дочь, служанка? — откинула с головы капюшон и поморщилась из-за витавших в воздухе клубов едкого дыма.

А вот это она зря. Не стоило так опрометчиво свое симпатичное личико мужланам показывать. Глядишь, и обошлось бы. А вот так — вряд ли.

За столами послышался восхищенный свист, черноволосая девица сразу осознала свою ошибку, но было уже поздно — к новым постояльцам зашагал все тот же неугомонный сержант.

— Леди! — протянул он руку брюнетке. — Ваша красота сводит меня с ума! Буду счастлив, если вы составите мне компанию на этот вечер!

— Оставьте в покое мою дочь! — попытался оттеснить его старик, но к нему немедленно подскочили двое парней и силой усадили за стол.

— Так что скажешь, красавица? — расплылся в улыбке седоволосый здоровяк.

— Мы всего лишь хотели снять комнату, — пролепетала девица. — Прошу вас…

— Зачем тебе комната? — Сержант терять время попусту не собирался и облапил красотку за талию. — Переночуешь в моей!

Я поймал вопросительный взгляд девицы и едва заметно качнул головой. В зеленых глазах мелькнул злой огонек, и брюнетка заголосила, пытаясь оттолкнуть слишком уж навязчивого ухажера:

— Уберите руки!

Толстяк поспешно отвернулся, делая вид, будто не замечает творившегося у него на постоялом дворе беззакония; несчастный папаша бросился на выручку, но ему немедленно врезали под дых и усадили обратно. Какой-то шустрый паренек избавил старика от дорожного мешка и начал бесцеремонно рыться в поклаже, другой и вовсе попросту срезал тощий кошель.

— Помогите! Да помогите же! — продолжала надрываться девица, и не на шутку разозлившийся сержант взялся за нож.

— Вот что, дорогуша, — провел он широким клинком у лица обомлевшей от страха девушки, — будь лапочкой и останешься цела. А не то…

— Не надо, — пролепетала девушка.

— Заткнись! — рявкнул седой и прижал ее к стене. — Так будешь лапочкой?

— Не трогайте меня…

Потерявший терпение сержант выругался и, намотав на руку черную косу, поволок красотку к лестнице. Когда они проходили мимо, я опустил взгляд, молясь всем Святым, чтобы дезертиры не вспомнили о моем присутствии. Иначе закопают на заднем дворе, и вся недолга.

Но солдатикам было не до какого-то бродяги. Двое подперли с боков убитого горем старикана, остальные увлеченно копались в пущенном по кругу дорожном мешке.

— Эй, хозяин, живо вина нам! — развернулся на лестнице тащивший за собой девушку сержант.

— Но… — захлопал глазами толстяк, — но деньги…

— Держи, жирдяй! — Справившийся с тугими завязками срезанного кошеля парень высыпал на стойку весело зазвеневшие монеты. — Вина на все!

Хозяин бросился наполнять кувшины, и к нему немедленно выстроилась очередь горевших желанием промочить горло выпивох. Воспользовавшись суматохой, я взбежал по лестнице на второй этаж, прошелся по темному коридору и, уловив в одной из комнат девичьи крики, уверенно постучал.

— Чего еще?! — рыкнули в ответ.

— Ваше вино, — нервно оглянувшись, отозвался я.

— Давай сюда!

Сержант беспечно открыл дверь и сразу получил левой в горло. Изо рта громилы вырвался лишь неразборчивый сип, а миг спустя резкий удар основанием ладони сломал мерзко хлюпнувший нос и зашвырнул выпучившего глаза здоровяка обратно в комнату.

Спиной он врезался в стену и потому устоял на ногах, но никак отреагировать на внезапное нападение не сумел — я немедленно оказался рядом и с ходу врезал ему под дых. После ухватил согнувшегося в три погибели бугая за ворот и рывком направил головой в массивный шкаф. Толстенная дверца с глухим стуком раскололась; сержант без чувств рухнул на пол и потому вряд ли почувствовал, как носок моего сапога со всего маху врезался под ребра.

От души пропнув обмякшую тушу еще пару раз, я обернулся к соскочившей с кровати Берте и указал на дверь. Без слов понявшая меня девушка задвинула засов, и я уже без неуместной спешки начал превращать сержанта в отбивную. Ногами. Руки слишком легко повредить, а мне ими работать еще. Нет — руками только убивать.

Когда ребра здоровяка в очередной раз хрустнули под каблуком сапога, я вытер с лица пот и ухватил бугая за коротко стриженные волосы. Оторвал голову от пола, со всей силы впечатал ее обратно и только тогда отошел от начавшей растекаться по некрашеным доскам крови.

Сволочь! Сволочь! Сволочь!

Тяжело вздохнул и с разворота пнул валявшегося в забытьи сержанта по лицу.

Так тебе, тварь!

Вид брызнувших на стену алых капель привел в чувство; я уселся на кровать и выдохнул через судорожно стиснутые зубы.

— Ты все принимаешь слишком близко к сердцу, — погладила меня по руке Берта. — Я бы и сама прекрасно с ним справилась. И кстати — он был ничего, симпатичный…

— Симпатичный? Сама? Да внизу к тебе уже очередь выстроилась!

— Ты беспокоишься обо мне, это так приятно… — заулыбалась девушка.

— Бесов праздник! — Я вскочил на ноги, схватил обломок дверцы и со всей силы шибанул им по затылку начавшего ворочаться бугая. — Ты совсем ничего не понимаешь?! Они бы не оставили тебя в живых! Ни тебя, ни Гуго. А мне еще работать с вами!

— Не обманывай себя, я тебе небезразлична! Иначе с чего ты так взбеленился?

— Да просто эта похотливая сволочь все планы спутал!

— И дело вовсе не в собственническом отношении ко мне?

Я уже открыл рот, но дать отповедь слишком много возомнившей о себе девице помешал стук в дверь. Берта без подсказок повалилась на кровать, начала подпрыгивать и под мерный скрип застонала:

— А! А! А-а-а…

— Вино! — послышалось из коридора. — Открывай!

Я опустился на колени рядом с сипло дышавшим из-за перебитого носа сержантом и слегка его придушил. Так, на всякий случай.

— Ох! Да! Да! — зачастила девушка. — Еще!

— Вино! — вновь заорал явно мучимый любопытством парень.

— Оставь! — задыхаясь, вскрикнула Берта и вновь принялась стонать и подпрыгивать.

Больше отвлекать весело проводящего время сержанта посыльный не рискнул, а потому отправился восвояси. Берта еще какое-то время поохала, потом уселась на кровати и тихонько рассмеялась.

— Продолжай, — потребовал я и, стараясь не перепачкаться в сочившейся из ноздрей сержанта крови, попытался нащупать пульс.

Живой. Крепкий, скотина. Приличный человек на его месте сразу бы дуба дал.

Отпустив безвольно мотнувшуюся голову, я заломил бугаю руки за спину и стянул толстенные запястья прочным шнуром. Потом запихал ему в рот край скомканного полотенца и уставился на Берту:

— Чего молчишь? Стони, давай!

— Мне необходимо вдохновение, — заявила девушка и приподняла ладонями и без того туго обтянутые лифом груди. — Не поможешь?

— В другой раз.

— Жаль. А могли бы неплохо провести время.

— О другом голова болит.

— Да уж, — согласилась со мной девушка, — твой лихой кавалерийский налет кажется несколько непродуманным…

— Прыгай и стони! — потребовал я, приоткрыл дверь и осторожно выглянул в щель. Убедился, что коридор пуст, забрал стоявший у порога кувшин и задвинул засов. — С остальным сам разберусь.

— А если вызвать стражников?

— Не вариант. Тут до ближайшего города час добираться. И то если паромщик повезет.

— И что делать?

— Прыгать и стонать.

— Подлец! — Девушка сделала вид, будто обиделась, но тут же протянула руку: — Вино давай, а то на сухую точно связки сорву.

Я сделал пару глотков кислого пойла, намеренно облил им рубаху и протянул кувшин девушке.

— Не увлекайся только, — предупредил и выскользнул за дверь.

Внизу мою недолгую отлучку никто не заметил. Парни хлестали вино, служанки таскали с кухни новые блюда и уносили объедки, а хозяин втихаря пересчитывал монеты. И лишь зажатый с двух сторон бугаями Гуго с нарочито горестным видом смотрел себе под ноги.

Хотя почему с нарочито? Седой фокусник не хуже меня понимать должен, чем все закончится. Никто ему шанса пообщаться со стражниками не оставит. В любой момент могут на задний двор вывести и зарезать. А то и вовсе в пьяном угаре забить.

Я оглядел весь этот бедлам и потянулся к скрученной в колючий клубок скверне. Запрятанная куда-то под самое сердце потусторонняя сила, вытянутая из убитого в Леме экзекутора, холодным огнем побежала по крови, ударила в голову, заставила встать дыбом волосы. Не позволяя призрачному пламени поглотить сознание, я заставил колючую тяжесть перетечь в ладони и беззаботно брякнул кошелем о прилавок.

— Эй, хозяин! — позвал толстяка и сыпанул на липкие из-за пролитого пива доски весело звякнувшие монеты.

И этот негромкий звук в один миг приковал ко мне всеобщее внимание.

— Чего изволите?

— Лучшую выпивку на все! Мне и этим славным парням!

Славные парни, у которых купленное на деньги Гуго вино неумолимо подходило к концу, радостно загомонили, а хозяин сгреб к себе полпригоршни меди и выставил на прилавок сразу четыре глиняных кувшина.

Я ухватил за горлышки пару драгоценных сосудов и, на ходу напитывая потусторонним ядом тихонько бултыхавшее в них пойло, направился к изрядно подвыпившей компании.

Как там почтенный Фуко писал?

«Чем сильнее воздействие скверны на обывателей, чем сильнее трачены грехом их души, тем быстрей проявится тлетворное воздействие».

Вот сейчас и проверим…

— Как насчет выпить за славную армию великого герцогства Тирош, да провалятся в Бездну эти стильгские ублюдки? — выставив кувшины на стол, заговорщицки подмигнул я дезертирам. — Только надо сразу все вино забрать. Не доверяю я этому жирдяю…

— Садись! — толкнул меня на скамью парень потрезвее, наряженный, в отличие от остальных, в обычную куртку, а не в мундир со споротыми нашивками. — Сам принесу.

— Ну-с, приступим! — Я азартно выдохнул и начал разливать вино по кружкам.

Вырывавшаяся на волю скверна немилосердно тянула жилы, но приходилось пьяно улыбаться и хохотать над пошлыми шутками. Нельзя было выпадать из образа ни на миг — очень уж остро поглядывал на наш стол о чем-то шушукавшийся с хозяином странный парнишка. Слишком трезвый, слишком подозрительный.

Но вроде обошлось. Собутыльники гоготали, что-то наперебой кричали и хлебали приправленное скверной вино. Потусторонняя сила продолжала сочиться из меня, отравляя сам воздух, и, даже возникни такое желание, я не смог бы уже повернуть этот процесс вспять. В дырявых мехах вина не удержать…

В глазах зарябило, голова закружилась, и захотелось бежать отсюда без оглядки. Почуявшие отголоски родной стихии бесы попытались вырваться на волю, и, поперхнувшись, я облился вином.

Э, нет! Так дело не пойдет!

Растекавшаяся по комнате скверна жалила роем ядовитых ос, и далеко не сразу мне удалось свести ее тлетворное воздействие на нет. А потом вернулся странный парнишка. Он уселся рядом и во всеуслышание поинтересовался:

— Сам-то откуда будешь?

— Из Кланицы, — ответил я и глянул поверх кружки на Гуго. — Давненько, правда, по миру мотаюсь. Теперь вот решил вернуться и посмотреть, чего тут и как. На родине-то…

— А по жизни чем занимаешься? — спросил придвинувшийся с другого боку крепыш и зло шикнул на фокусника: — Чё уставился, козел старый?

Гуго немедленно отвернулся, я сделал длинный глоток, вытер рукавом губы и усмехнулся:

— Да тоже вроде как по солдатской части буду. Еще на Лемском поле начинал.

— И на чьей стороне? — прищурился трезвый.

— На правильной, — многозначительно глянул я в ответ. Немного помолчал и тихонько рассмеялся: — Но драпали мы так, что только пятки сверкали!

Несколько человек постарше понимающе загоготали, и подозрительный тип слегка расслабился.

— Возвращаться в Тирош, сам понимаешь, тогда показалось не очень хорошей идеей, вот и решил мир посмотреть. Осел в итоге в Нильмаре, и только все начало налаживаться, как опять пришлось ноги уносить. Теперь вот на родине счастья попытаю…

— Чем заняться думаешь?

— Не знаю. Осмотрюсь, а там видно будет.

— Смотри — нам надежные люди нужны.

— Не, — отказался я, — и не предлагайте. Твердо решил — сначала домой.

— Ну домой так домой, — окончательно успокоился парнишка, вероятно поначалу подозревавший с моей стороны какой-то подвох. — Выпьем!

Ну мы и выпили. Посидели, поболтали о всякой ерунде и выпили еще. Дрянное винишко моментально ударило в голову; я старался не увлекаться, но все же едва не упустил момент, когда у собеседников начали стекленеть глаза.

Усилием воли сбросив с себя оцепенение, я постарался отгородиться от навалившейся ватным одеялом скверны и огляделся по сторонам. И рубаха на спине немедленно промокла от пота.

Слишком уж быстро потустороннее дало щедрые всходы в траченных грехом душах дезертиров. Разговоры стали громче, обсуждаемые темы — омерзительней. Да и вести себя парни стали заметно агрессивней. Они и поначалу паиньками не были, а сейчас и вовсе откровенно задирали друг друга, и от всеобщей драки спасало лишь подносимое перепуганным до смерти хозяином вино.

Взгляд сидевшего напротив меня Гуго подернула поволока, и хоть старый фокусник оказался не столь восприимчив к скверне, но долго сопротивляться тлетворному воздействию потустороннего в таких обстоятельствах не сумел бы и праведник. Что уж тогда говорить об убийце, перепачкавшем руки в крови едва ли не по локоть?

Действовать требовалось быстро, и, перегнувшись через стол, я открытой ладонью шибанул Гуго в лоб. Да так, что тот кувыркнулся через спину и растянулся на полу.

— Чего пялишься?! — предупреждая вопросы, рявкнул я. — Сидит, пялится! Вали отсюда, хрыч старый! Иди лучше, стоны дочурки слушай!

Со всех сторон послышался хохот, и Гуго, как был на четвереньках, так и юркнул под соседний стол. Кто-то поддал ему под зад ногой, седой фокусник даже не оглянулся, подскочил к лестнице и в один миг взлетел на второй этаж.

— А ты молодец! — обливаясь вином, заржал сидевший рядом со мной крепыш. — Его постная рожа так на пинок и напрашивалась!

Я кивнул, окончательно отгородился от витавшей в зале скверны и скрутил бесновавшихся в душе нечистых. Выдоил их до последней капли и начал выгадывать подходящий момент.

Долго ждать не пришлось — совсем молодой еще парнишка неосторожно грохнул полный кувшин о стол, и малая толика вырвавшейся из меня потусторонней силы заставила с громким хлопком отлететь глиняное донце. Вино хлынуло на стол, и забрызганный сосед растяпы без задней мысли врезал тому кулаком по уху.

И, будто этот удар высек искру, немедленно вспыхнула потасовка. В ход пошли руки, ноги, кувшины и даже скамьи. Отравленные скверной парни дрались не на жизнь, а на смерть и вскоре обеденная зала превратилась в поле боя.

Я отошел к лестнице, и, хоть совершенно не прятался, внимания на меня никто не обращал. Будто стал невидимкой. Да отчасти, наверное, так оно и было — дебоширам сейчас застила глаза скверна, а ее потоки разбивались об меня, как о волнорез. Подобно кукловоду, я оказался над сценой и, подобно кукловоду, получил возможность влиять на происходящее незаметно и для дравшихся, и для перепуганной до смерти прислуги.

Дикий рев и глухие удары, выбитые зубы и разлетающиеся от ударов табуреты — побоище в один миг достигло апогея, и хозяин сообразил, что еще немного и постоялый двор просто раскатают по бревнышку. Он суетливо подтолкнул слугу на выход, но досрочное окончание веселья вовсе не входило в мои планы, и поэтому под ноги бросившемуся к дверям парнишке немедленно вылетела перевернутая скамья. Рухнувшего бедолагу затоптали вошедшие в раж драчуны, а прижавший ко рту пухлую ладонь хозяин опрометью кинулся к кухне, но поймал затылком пустой кувшин и растянулся на полу.

Разминая невыносимо нывшие кисти, я подошел к толстяку и срезал с его пояса кольцо с ключами. Только выпрямился — и по лестнице скатился избитый сержант. Спустившийся следом Гуго сразу юркнул за стойку, я швырнул ему позаимствованную у хозяина связку и распорядился:

— Займись кубышкой толстяка!

— С превеликим удовольствием! — обрадовался седой прощелыга и поспешил убраться на хозяйскую половину.

А я подошел к замершему на полу сержанту, из приоткрытого рта которого с хрипом вырывалось дыхание, и задумчиво глянул на него сверху вниз. Потом примерился и подошвой ботинка раздробил беспомощному бугаю гортань.

Ничего личного, просто мне здесь еще работать.

Хотя почему это ничего личного?

Отправляйся к бесам, тварь! Заслужил…

3

Время — это то, чего всегда не хватает. Что — деньги? Деньги — тлен. Очень многие располагают состояниями, которые им при всем желании не промотать до конца жизни, но никто не имеет в своем распоряжении столько времени, сколько действительно необходимо.

Все мы постоянно куда-то опаздываем. И это не наша вина, просто так устроен мир. Так устроен мир — только вот попробуй объяснить это руководству.

Я заложил руки за голову и, пожевывая соломинку, уставился в безоблачное весеннее небо. Колеса телеги размеренно скрипели, то и дело подпрыгивая на колдобинах разбитой дороги; легкая тряска убаюкивала, но, несмотря на бессонную ночь, спать не хотелось.

Да, ночка выдалась еще та. Стража на постоялый двор нагрянула только к рассвету, а до того отравленные скверной парни и не думали успокаиваться, и дом ходил ходуном. Просто удивительно даже, что во Тьму отправился один лишь сержант.

Как бы то ни было, стражники порядок навели, и немногочисленные постояльцы наконец получили возможность отправиться в путь. В нашем случае — с изрядным опозданием. И это не могло не раздражать. Как ни крути, сроки поджимали. Ладно, Гуго где-то умудрился раздобыть телегу, все не на своих двоих до города чапать. Хоть немного время наверстаем.

Я приподнялся на локтях, встретился взглядом с Бертой и досадливо отвернулся. С непонятным выражением лица смотревшая на меня девушка фыркнула, но говорить ничего не стала.

Оно и к лучшему — обсуждать произошедшее не хотелось.

Слишком уж тоскливо было на душе. Тоскливо и мерзко. И вовсе не из-за впустую потерянного времени или каких-то там моральных терзаний. Вовсе нет. Просто будто похмелье накатило. И капли потусторонней силы в душе не сыщется, да и бесы выжаты досуха — вот и ломает всего.

Проклятье! Слишком уж сильно к скверне пристрастился! Нехорошо это, совсем нехорошо. Стоит только дать слабину, и кто знает, куда заведет эта кривая тропинка?

Да нет, известно куда — прямиком в Бездну.

Представления не имею, как справляются с таким искушением экзекуторы. Мне это точно не по силам. Видел я, что опий с людьми делает, а скверна будет посильнее привозимого из Пахарты дурмана. Много-много сильнее.

Ведь, как ни крути, вчера я был всемогущ. Всемогущ — без дураков. Но сила просочилась сквозь пальцы и сгинула без следа. И я оказался пуст, как вычерпанный до дна сосуд.

И от такого сравнения даже мурашки по коже побежали. Сосуд! И подумать страшно, каково приходилось людям, чьи души еретики использовали для хранения собранной из прихожан храмов Единения скверны. Ощущать силу и раз за разом отдавать ее другим — как можно пережить подобное и не сойти с ума?

Я глубоко вздохнул и вновь уставился в небо. Разочарование и усталость жгли душу почище раскаленного железа, но поддаваться унынию было никак нельзя. Стоит только начать себя жалеть, и сам не заметишь, как станешь игрушкой в руках бесов. Жалеть себя — последнее дело. У нас и без того проблем хватает.

Окинув взглядом протянувшиеся вдоль дороги поля, я спросил у Гуго:

— Долго нам еще?

— С полчаса, не больше, — ответил седовласый фокусник и прикрикнул на впряженную в телегу клячу: — Давай, волчья сыть! Шевелись!

— Вот ведь!

— Всего ничего осталось. — Берта улеглась на живот, уперла подбородок в ладони и заглянула мне в лицо. — Стоит ли нервничать?

Телега в очередной раз подскочила на кочке; задорно качнувшиеся груди едва не выскочили из лифа, и я отвернулся от лукаво улыбнувшейся девушки, без всякого сомнения, намеренно принявшей столь соблазнительную позу.

— Отстань.

Но кроме рощицы да глубокого оврага, по дну которого струился мутный ручей, поблизости ничего интересного не оказалось, и я вновь уставился в небо.

— Странно, Себастьян, — промурлыкала Берта и облизнула губы, — вчера ты бросился защищать меня с яростью наседки, отбивающей цыпленка у коршуна, а сегодня не желаешь разговаривать.

— Не вижу в этом ничего странного, — возразил я и спросил у хохотнувшего Гуго: — А ты ничем не собираешься с нами поделиться?

— Сейчас, сейчас. — Фокусник враз подавился смешком и зазвенел монетами. — Сейчас все будет…

Берта зевнула и предприняла очередную попытку залезть мне под шкуру:

— Думаю, в глубине души ты считаешь меня своей собственностью, поэтому и рассвирепел вчера.

— Тот гад изрядно спутал нам планы, за это и поплатился.

— И только?

— Окажись на твоем месте Гуго, поступил бы точно так же.

— Хотела бы я на это посмотреть, — хихикнула Берта.

— Вот уж не надо! — возмутился едва не рассыпавший монеты фокусник. — Типун тебе на язык!

— Да кто на тебя польстится-то? — улыбнулась девушка. — Вот Себастьян у нас красавчик…

— Чего ты добиваешься? — обреченно вздохнул я и выплюнул изрядно пожеванную соломинку.

— Чего хочу я? Скажи лучше, чего ты хочешь. — В зеленых глазищах промелькнула хитринка, Берта неожиданно подалась вперед и навалилась сверху: — Скажи, Себастьян, я привлекаю тебя как женщина?

— Странный вопрос… — пробурчал я. В спину больно врезался сучок, но куда больше беспокоило явственно ощущавшееся через легкую ткань платьица тепло девичьего тела. Тепло — и не только…

— Хорошо, — прищурилась Берта и уточнила: — Я тебя возбуждаю?

Хоть Гуго и старался вести себя тише воды, ниже травы, но я прекрасно слышал, как его буквально распирает от смеха, и потому, тяжело вздохнув, ответил:

— Нет.

— Да ну? — Девушка приподнялась на одном локте и вдруг запустила свободную руку мне в штаны. — Разве?

— Убери, — сдавленно попросил я, к стыду своему на несколько мгновений позже, чем это следовало сделать.

— Лжец, лжец! — рассмеялась Берта и откатилась в сторону. — Я, конечно, знала, что все мужики лжецы, но вот так врать, глядя в глаза…

Я подтянул ремень и покачал головой:

— Берта, просто скажи, чего ты добиваешься?

— Гуго, закрой уши, — потребовала циркачка, очаровательно улыбнулась и проворковала: — Ну почему, почему мы не можем быть вместе?

— Ждешь предложения руки и сердца? Боюсь, в этом случае жить долго и счастливо у нас не получится, а вот умереть «в один день» — запросто.

— Я вовсе не горю желанием вот так сразу выскочить замуж, — насупилась девушка. — И потом, почему все должно закончиться столь печально?

— Работа у нас такая, вот почему, — вздохнул я, раздраженный необходимостью разжевывать элементарные вещи. — Иногда требуется пожертвовать кем-то одним, чтобы спасти остальных, а из-за личных привязанностей в Бездну отправляются все скопом. Поверь, я видел, как такое происходит.

— О, ты заговорил о высоких чувствах! Да ты, Себастьян, романтик! — рассмеялась Берта. — А почему мы просто не можем… м-м-м… помочь друг другу расслабиться? Ты ведь вовсе не сторонник воздержания? Так почему тогда не со мной?

— Одно дело — приударить за случайной красоткой, — мысленно кляня слишком уж неторопливую клячу, ответил я, — и совсем другое — выстраивать какие-то длительные отношения.

— Никаких отношений, просто будем спать вместе, и все. Как говорят святоши, потешим похоть…

— Ничего не выйдет, — отрезал я и уселся, подобрав ноги. — Ни к чему мне такие проблемы, ясно? Нельзя спать с теми, с кем работаешь.

— Ты разбиваешь мне сердце, — шмыгнула Берта и вдруг подмигнула. — Ты ведь понимаешь, что я все равно добьюсь своего?

— Забудь.

— Мне б твое терпение, Себастьян. Давно бы уже через колено перегнул и вожжами отходил, — покачал головой Гуго и кинул затянутый на узел платочек. — Твоя доля.

— А моя? — немедленно всполошилась девушка.

— Держи, — достал фокусник второй платок. — Хотя могу рассчитаться натурой…

— Отвали, старик! — фыркнула циркачка и занялась тугим узлом.

Я тяжело вздохнул и начал пересчитывать монеты. Внимательно оглядел четыре изрядно потертых и обрезанных по краям золотых флорина с изображением Иоанна Грамотея на аверсе и герцогской тирошской лилией на оборотной стороне, спрятал их в потайной карман куртки и взвесил в ладони серебряные четвертники и осьмушки.

Неплохо. Очень даже неплохо.

— Толстяк не из бедных оказался, — усмехнулся я, не испытывая ни малейшего раскаяния из-за разграбленной кубышки хозяина постоялого двора. Пусть еще спасибо скажет, что не спалили его халупу к бесам. Будет знать в следующий раз…

— Медяки на общие нужды оставил, — заявил безмерно довольный собой Гуго, явно зажавший на эти самые «общие» нужды немалую часть вчерашнего улова. — Теперь с оборотной монетой проблем не будет.

— Легенду отработали?

— А то! — усмехнулся фокусник. — Разъездной торговец скобяными товарами и его недалекая, зато грудастая служанка.

— Полегче, — возмутилась Берта.

— Так и есть, — отрезал Гуго. — Походишь, на жизнь свою нелегкую и приставучего хозяина пожалуешься. Бабы, они завистливые, но жалостливые. Иначе никак не примут.

— Хорошо, — согласилась с такой ролью циркачка и с интересом уставилась на меня: — Вот только для начала надо узнать, что именно придется вынюхивать.

— Узнаешь в свое время, — хмыкнул я и перебрался к Гуго. — Долго нам еще?

— Нет, уже подъезжаем.

И в самом деле — пустые поля сменились окруженными рощицами фруктовых деревьев усадьбами; дорога понемногу расширилась, и теперь время от времени нас обгоняли направлявшиеся в город повозки. На обочинах ютились крытые соломой мазанки, изредка на глаза попадались колодезные журавли. За плетеными заборами копошились вставшие спозаранку селяне, к небу от печных труб тянулись жиденькие струйки дыма, а легкий ветерок то и дело доносил аромат свежего хлеба.

Сельская, блин, идиллия.

— Кушать хочется, — печально протянула Берта, выразив таким образом наши общие чаяния.

— Ничего, тебе поголодать не вредно будет, — не смог промолчать Гуго.

— С чего бы это? — удивилась циркачка, демонстративно проведя рукой по талии. — С чего ты взял? Да и не всем худышки нравятся. Скажи, Себастьян!

— Хватит уже! — взорвался я, улегся на покрывавшую днище солому и предупредил: — И только попробуйте меня побеспокоить, пока до города не доберемся! Вовек не забудете!

— Да ладно, чего там, — вздохнул фокусник и начал насвистывать себе под нос незамысловатый мотивчик.

— Перестань!

— Это «Полет стрижа»! — возмутился Гуго. — Маэстро Антонио гениален! Его оперы ставят по всем Святым Землям! Как, вообще, можно не любить искусство?

— Искусство — люблю, но не в твоем исполнении, — хмыкнул я.

— Я, между прочим, с Лири-старшим знаком был, — пробурчал фокусник, — и он даже звал меня в свою труппу…

— А ты? — заинтересовалась Берта.

— Отказался, конечно! Папенька у маэстро Антонио тем еще жуликом был! — рассмеялся Гуго и предложил: — Сухарь будешь?

— Давай, — вздохнула девушка и достала из тюков фляжку с водой.

— Вот всем и говори, мол, хозяин на сухарях и воде держит…

— Тише вы там! — потребовал я, перевалился на другой бок и как-то совершенно незаметно для себя самого задремал. Оно и к лучшему…

4

Растолкали меня уже в Рживи. Хотя что значит растолкали? Всего-то Берта своим нежным голосочком «просыпайся, дорогой» прошептала, а такое впечатление — со всего маху под дых заехали.

Вскинувшись, я спросонья завертел головой по сторонам, потом выругался и соскочил с телеги в дорожную грязь.

— Испугался? — рассмеялась циркачка.

— Иди ты, — пробурчал я, разглядывая окруженные невысокими заборчиками дома. Добротные крыши, резные наличники, застекленные окна. Сразу видно, не деревня какая-нибудь, а окраина пусть и захудалого, но городка.

Вон и столб с герцогской лилией в землю вкопан. Коронный город, и никак иначе.

— Но ведь легче стало? — стрельнула глазками Берта. — С утра сам не свой был.

— Стало, стало. Спасибо большое.

Пусть на душе по-прежнему скребли кошки, но уже не хотелось затянуть на шее веревку с камнем и сигануть в омут. Вроде пустяк, да только и это дорогого стоит. Когда так и тянет утопиться, на работу сил уже просто не остается.

— Мы в «Яхонтовую жабу» заселимся, — предупредил Гуго. — Дыра жуткая, но сразу напротив питейное заведение имеется из приличных. Приезжие торговцы туда частенько после трудов праведных рюмашку-другую опрокинуть заходят, поэтому на чужаков никто пялиться не станет.

— Значит, там и встретимся. — Я стянул с телеги сумку, хлопнул фокусника по плечу и зашагал к карете, возница которой, не мудрствуя лукаво, завернулся в плащ и дремал на козлах. — Обживайтесь пока.

Гуго взмахнул вожжами, и телега, чавкая в грязи колесами, поехала вдоль улицы.

— До встречи, дорогой! — елейным голосочком попрощалась Берта.

Я только рукой махнул. Встрепенувшийся при моем приближении возница зябко передернул плечами, сладко зевнул и начал приглаживать торчавшие в разные стороны усищи.

— Добро пожаловать в город, ваша милость! — Он предупредительно распахнул дверцу кареты. — Куда изволите?

Загорелый до черноты мужичок средних лет с торчащими из слишком коротких рукавов форменной куртки жилистыми запястьями чем-то неуловимо походил на отставного моряка, списанного с корабля за беспробудное пьянство. В действительности же Валентин Дрозд был наглядным подтверждением тезиса об обманчивости внешности, поскольку не только не имел никакого отношения к флотской службе, но и не испытывал пагубного пристрастия к горячительным напиткам.

Этим, впрочем, его достоинства по большому счету и исчерпывались. И какого рожна вербовщику Тайной службы приглянулся усач, оставалось для меня загадкой.

— В гостиницу, Валентин. — Я закинул сумку на лавку, сам забрался следом и на всякий случай уточнил: — Ты ведь здесь Валентин?

— Так точно, командир, — блеснул золотым зубом подручный и захлопнул дверцу. Вскоре раздался звонкий шлепок, и покачнувшаяся карета тронулась с места.

Устроившись поудобней, я отодвинул в сторону занавеску и через пыльное стекло принялся глядеть на проплывавшие за окошком здания. Очень быстро частные владения не самых зажиточных горожан сменились неприглядными кузницами и мастерскими, и в горле запершило из-за едкого дыма. К счастью, не желавший дышать этой гадостью Валентин куда-то свернул, и дальше мы покатили меж купеческих складов и лабазов. За ними потянулись особняки с лавками на первых этажах, и вскоре карета выехала на мощенную брусчаткой набережную — не иначе как центральную улицу городишка.

Дрозд сразу направил лошадей в какой-то неприметный переулок и, загнав экипаж через распахнутые ворота на задний двор гостинцы, спрыгнул с козел.

— Сами понимаете, вам в таком виде на людях лучше не появляться, — ухмыльнулся он и протянул руку к сумке: — Позвольте…

— Отвали, — огрызнулся я и выбрался из кареты. — Надеюсь, сам в этой рванине не собираешься разгуливать?

— Обижаете! — возмутился Валентин и потер плохо заросший сабельный шрам на правой щеке, почти полностью скрытый бакенбардами. — Положение обязывает. Идемте уже, за лошадьми присмотрят.

Не встретив ни одной живой души, мы поднялись на второй этаж, и повозившийся какое-то время с замком усач распахнул скрипучую дверь:

— Прошу…

— Не пропадай надолго. — Я переступил через порог и оглядел комнату. Кровать, рукомойник, окно. Вот, собственно, и все. Небогато.

— Сильно мы в средствах, командир, ограничены, — вздохнул остававшийся к коридоре Валентин. — Вы уж не взыщите…

— Пшел вон, ехидна! — Я захлопнул дверь и подошел к кровати, на которой кто-то аккуратно разложил приготовленный для меня наряд.

Комната — ерунда, и не в таких гадюшниках останавливаться доводилось, а вот если на костюм денег пожалели, то даже и не знаю, что и делать. Я ж не голь перекатная, а официал самого могущественного в Стильге монашеского ордена. Мне по статусу лучше всех в этом городе выглядеть положено.

Но нет, с одеждой оказался полный порядок. И ткань богато выглядит, и покрой из модных. Да и мерка моя, не придется ничего подгонять.

Я достал из дорожной сумки зеркальце с бритвенными принадлежностями, отошел к рукомойнику и наскоро сбрил жесткую рыжеватую щетину. Потом влез в узкие брюки, натянул льняную сорочку, жакет и, застегнув двубортный сюртук, босиком прошелся по комнате.

Нормально. Внушает. Совсем другим человеком себя чувствую.

Усмехнувшись, я заправил штанины в начищенные до блеска сапоги, на всякий случай сунул в карман так и не распечатанный свиток с приказом о назначении официалом и вышел в коридор к уже успевшему сменить свою поношенную куртку на поношенный же камзол Валентину. Плешь на затылке усач прикрыл фетровой шляпой с высокой тульей, но респектабельней от такого переодевания выглядеть не стал.

— Держите, ваша милость. — Дрозд протянул мне трость с массивным бронзовым набалдашником. — Оружие вам, к сожалению, не полагается. Тут за этим следят строго…

— Не страшно. — Я взвесил в руке трость и с ног до головы оглядел подручного. — Поприличней ничего подобрать не мог?

Тот поправил топорщившийся ус и постучал согнутым пальцем себя по виску:

— Это ведь встречают только по одежке.

— Ну-ну, — усмехнулся я. — Значит, рассчитываешь унести ноги прежде, чем тебя по уму оценят?

— Обижаете, командир! — протянул Валентин. — Я ж в бытность свою… — он замялся и махнул рукой, — да неважно кем, неважно! В общем, в свое время пообщался с господами из армейской жандармерии. Вот они где у меня сидели. — И усач черканул ребром ладони по горлу. — Ухватки их накрепко запомнил. Тут никто и не заподозрил ничего…

Обдумывая услышанное, я вышел на улицу, оглядел сонный городишко, зябко кутавшийся в наползавший с реки туман, и попросил:

— Рассказывай тогда, какая здесь обстановка.

— Обстановка — швах, — выдал Валентин, шмыгнул носом и пояснил свое утверждение: — Большинство горожан нас откровенно ненавидят, только и ждут, что Стильг прямиком в Бездну провалится. За главного у них граф Валич. Новую власть поддерживает маркиз Левич, но он не идейный, просто спит и видит, как бы земли соседа под себя подгрести. У того, если не знаете, оба наследника в войну сгинули…

— К делу переходи, — недовольно поморщился я. — Тебя сюда не крамолу выявлять направили.

— Это чтоб вы знали, в каких условиях работать придется, — ничуть не смутился Дрозд. — К тому же…

— К делу!

— Но Валич…

— Забудь про графа, — прямо заявил я. — Пока не найдем убийц, даже смотреть в его сторону не станем. Все ясно?

— Ясно, командир. Чего не ясного-то? — вздохнул Валентин. — К делу, так к делу. С чего начать?

— Пожалуй, лучше с начала.

— Как скажете, — криво усмехнулся Дрозд. — Убийства начались пару месяцев назад, и на сегодня зафиксировано девять случаев. Но, подозреваю, поначалу местные растяпы могли и не связать все воедино.

— А самому поднять архивы — не судьба?

— Вы бы видели эти архивы! — горестно вздохнул Валентин. — Смех один, а не архивы.

— Ладно, что с бесноватостью? С каких пор здесь это в порядке вещей?

— Говорят, с войны началось, — пожал плечами Дрозд.

— Говорят?

— Меня больше убийства интересовали, — признался Валентин и повернулся к уже давненько поглядывавшему в нашу сторону пареньку: — Подгони карету! — Усач махнул рукой, промокнул платком вспотевшее лицо и пояснил: — Присмотрел тут себе в помощь. Самому на козлах сидеть не солидно. Не поймут.

— Ну да, ну да, — покивал я, а когда забрались внутрь, тихонько поинтересовался: — Надеюсь, его потом не придется… того?

— Нет-нет! Он меня возит по городу, и только.

— Ладно, едем куда?

— Ночью еще одну семью вырезали. Я распорядился, чтоб до вашего приезда ничего не трогали. Взглянете сами. Только, по-моему, никакой этот ублюдок не экзорцист, а просто в голове у него не все дома.

— Посмотрим, — вздохнул я и глянул в оконце на сгоревшее здание с провалившейся крышей. Пристроенная к нему колокольня — закопченная, но ничуть не пострадавшая от огня, — маячила в полупрозрачной дымке утреннего тумана черным столбом, и по спине ни с того ни с сего побежали мурашки. — Это что же, молельный дом?

— Так и есть.

— И не отстраивают? — Судя по всему, пожар случился уже давненько, и, хоть находились мы в самом центре города, на пожарище никто не работал.

— Нет, — хмыкнул Валентин. — Местных в храмы Единения никто не загонял, они сами с радостью ересь приняли, еще и все до единого монастыри под шумок разграбили. Теперь на весь Рживи только пара молельных домов действует.

— Неудивительно, что у них столько бесноватых.

— И не говорите, командир. Темные людишки. До сих пор вспоминают, как им при старом герцоге жилось.

— Перетопчутся. — Я снял с цепочки перстень официала ордена Изгоняющих, надел его на указательный палец левой руки и поморщился — пусть кольцо и село как влитое, но с непривычки отвлекало, обхватывая фалангу массивной серебряной опухолью.

— А то ж! — согласился со мной усач и, на ходу распахнув дверцу, высунулся наружу: — А ну разойдись!

Перегородившие дорогу стражники — сонные, с капельками осевшего на усах и волосах тумана, совершенно одинаковые в своих коричневых мундирах, — послушно подались в разные стороны, и карета беспрепятственно проехала за оцепление. Там Валентин спрыгнул на мостовую, я последовал за ним и окинул взглядом толпившихся за редкой цепочкой стражей порядка молчаливых горожан. Скорее всего, новость об очередном убийственном экзорцизме широко распространиться не успела, и сейчас здесь ежились от утренней прохладцы лишь соседи погибших.

— Сюда, ваша милость. — Выпростав из-под камзола цепочку со служебным жетоном, Валентин распахнул калитку невысокого декоративного заборчика и потянул меня к крыльцу, на котором стояли двое местных чинов.

Первый — полноватый, в бесформенном сером плаще — при нашем появлении откинул с седой головы капюшон и принялся нервно теребить в руках янтарные четки. А вот его спутник даже бровью не повел. Высокий и широкоплечий, с надменным лицом потомственного аристократа, он вырядился в обтягивающий дублет, бриджи для верховой езды и высокие кожаные сапоги, а с ремня свисали ножны с длинной дуэльной саблей. И глядел на нас этот важный господин если и не волком, то с плохо скрываемой неприязнью уж точно.

— Себастьян Март, официал ордена Изгоняющих, прибыл в Рживи специально для расследования этих жутких преступлений, — представил меня Валентин Дрозд. — Думаю, преподобный Ян Горач, настоятель монастыря Святого Марека Удильщика, и господин Ульрич, возглавляющий городскую стражу, не откажутся ввести вас в курс дела.

— При всем уважении к ордену Изгоняющих, — нахмурился глава стражи, — не думаю, что это дело относится к юрисдикции экзорцистов.

— При всем уважении к вашему мнению, — решил я расплатиться той же монетой, — в моей, и только моей компетенции решать, относится данное дело к юрисдикции ордена или нет.

— Как скажете, — раздраженно уставился на носки своих сапог Ульрич, давно велевший бы гнать обычного шпика взашей.

— Что здесь произошло? — Перехватив трость за середину, я отошел от крыльца и вновь глянул на особняк со стороны.

На дворянские хоромы он не тянул, но явно принадлежал человеку зажиточному. Два этажа, крытая черепицей крыша, застекленные окна, небольшой ухоженный сад. Сбоку каретный сарай, позади какие-то постройки.

— Убийство, — сквозь зубы процедил глава стражи.

— В доме проживали господин Кальмич с супругой, — поспешил вмешаться настоятель. — Им принадлежал склад у реки, и, когда хозяин не явился утром на работу, управляющий забеспокоился и отправил посыльного. Тот не смог достучаться и побежал за стражниками. Ну а они уж дверь и взломали…

— Дверь была заперта?

— Да. Изнутри.

— Кто еще входил внутрь?

— Те стражники и мы, — ответил Ульрич и отвернулся в сторону.

— Господин Дрозд распорядился дождаться вас и ничего не трогать, — подтвердил Ян Горач.

— Ну что ж, давайте осмотримся, — вздохнул я, изучая вывороченный засов. — Как убийцы проникли в дом?

— Подломили дверь с задов, — пояснил Валентин.

— Ясно.

Я переступил через порог и сразу уловил неприятный запах смерти. Прошел через небольшую, скудно обставленную гостиную и, уверенно миновав ведущую на второй этаж лестницу, зашагал по темному коридору.

— Да, нам в кабинет, — засеменил следом настоятель.

— Ждите здесь.

Я заглянул в просторную комнату, но и там не учуял ничего особенного. Лишь бесы слегка шелохнулись, но они просто почуяли недавнюю смерть. Что, впрочем, и неудивительно — тут ведь не чернокнижник ритуал проводил, а экзорцист. Скверны здесь быть не должно.

Обогнув белевшее на полу тело покойника, я попросил Ульрича послать кого-нибудь снять ставни и вернулся к распятому на полу мертвецу. Именно — распятому. Имевших хождение в ордене Изгоняющих хитрых пут у побывавшего в доме убийцы не оказалось, и он без лишних затей прибил ладони и лодыжки жертвы гвоздями со странными квадратными шляпками. И прибивали хозяина дома к полу еще живым — вокруг ран на доски натекло достаточно много крови. Да и кляп опять же…

Я заглянул в мертвые глаза, присмотрелся к оставленному узким клинком треугольному отверстию на левом виске и поднялся с колен.

— Принесите фонари!

Сам отошел к письменному столу, заляпанному воском прогоревших свечей. В стоящем рядом канделябре тоже остались лишь огарки. Здесь же свернутый ковер и убранные к стене стулья.

Выходит, сначала освободили место, потом прибили хозяина к полу и провели ритуал. Но после убивать бедолагу зачем было? Смысл в этом какой?

Неужто инсценировка?

— Фонари, ваша милость, — пробасил из коридора не решившийся войти в комнату стражник.

Я забрал у него светильники, поставил один в угол, другой на стол. Глянул на исписанные едва различимыми письменами пол с потолком и обреченно вздохнул: похоже, мы тут надолго. Нет, инсценировкой и не пахнет. Какая инсценировка, право слово…

— Присаживайтесь, господа, — указал я на стулья, предварительно отставив в сторону один из них — с отпечатками подошв на сиденье. — Осмотр займет несколько больше времени, чем мне представлялось вначале.

Глава стражи и настоятель без лишних вопросов последовали моему совету; Валентин уселся на подоконник.

— Свет не загораживай! — потребовал я и вернулся к телу, вписанному в неровный пентакль.

Пятиконечная звезда оказалась обведена кругом, рядом с каждой из вершин в застывшей лужице воска чернел фитиль прогоревшей свечи. Ничего интересного — на такое художество любой школяр способен. Куда больше заинтересовали тянувшиеся вдоль окружности письмена, призванные запереть скверну внутри. И — что было совсем уж из ряда вон — по потолку протянулась еще одна цепочка аккуратно выведенных углем на побелке буквиц.

Для обычного ритуала изгнания — предосторожность совершенно излишняя. А тут впечатление такое, будто к прорыву из Бездны готовились. Или к столь мощному выбросу потусторонней силы, словно Высшего потрошить собирались.

Странно. Столько мороки и все ради чего? Ради обычного убийства?

Странно и непонятно.

Я подошел к столу, выдвинул верхний ящик и сразу наткнулся на чистый лист писчей бумаги. Бронзовая чернильница с откидной крышкой оказалась полна, да и перья хозяин держал острозаточенными. Вот и пригодятся.

Не обращая внимания на заинтересованные взгляды, опустился на корточки и, следя, чтобы перо не попало в щель меж досок, принялся переписывать нанесенные на пол письмена. Отдельные формулы были знакомы, но конкретно эту молитву встречать раньше не доводилось.

— Позже мы пришлем монастырского писаря зарисовать здесь все, — поерзав на стуле, сказал Ян Горач.

— Непременно пришлите. — Я макнул перо в чернильницу и продолжил переписывать молитву. Закончил с полом и запрокинул голову к потолку, но нет — там тянулись двойники уже скопированных письмен. — И мне потребуются все материалы по предыдущим убийствам.

— Как скажете, — легко согласился настоятель.

Я несколько раз помахал в воздухе листом, а когда чернила немного подсохли, отложил его на стол и, сцепив пальцы, хрустнул костяшками. Внимательно оглядел собравшихся и попросил:

— А теперь, господа, попрошу вас не вмешиваться, что бы ни происходило.

И, сняв серебряный перстень официала, вплотную подступил к защитному кругу, который до того старательно не пересекал. Задержал дыхание, попытался понять, что там, внутри, но ничего особенного не уловил и нервно поежился.

Ну, не могут все эти меры предосторожности быть напрасными! Двойная молитва — не шутка. Тем более на потолке ее выводить — та еще морока.

Вот ведь!

Поборов нерешительность, я переступил черту, уловил легкое подобие непонятного сопротивления и недоуменно уставился на распростертое у ног тело.

Ничего! Абсолютно ничего!

Что внутри круга, что вовне — никакой разницы. Никаких отголосков проведенного ритуала изгнания.

Так чего ради весь этот огород городили?

Едва удержавшись от крепкого словечка, я опустился на одно колено и осторожно дотронулся до шеи мертвеца. Ощутил слабые отголоски скверны и недоуменно нахмурился.

Ничего не понимаю. Если все было всерьез, то почему не развеяло скверну? А если это инсценировка, то к чему такие сложности с изрисованным священными письменами потолком? К тому же совершенно ясно, что бесноватым хозяин дома не был. Пропустил пару исповедей, не более того.

— Что-то не так? — забеспокоился позабывший про мое распоряжение настоятель.

— Не уверен.

Я вышел из пентакля и глянул в окно. Совсем рассвело уже. И туман как корова языком слизнула. Изрядно провозился.

— И что скажете? — поднялся со стула глава стражи. — Кому отойдет расследование?

— Ничего пока не скажу. — Я свернул листок с переписанной молитвой и потребовал: — Покажите черный ход.

— Извольте, — поспешил в коридор Ян Горач.

Ульрич с нехорошей ухмылкой глянул ему вслед, но больше никак выказывать свое презрение к монашеской братии не стал.

По темному коридору мы прошли через дом, и я обратил внимание на распахнутую дверь кладовки. Мимоходом заглянул туда, увидел поднятую крышку обитого железными полосами сундука, но акцентировать на этом внимание спутников не стал. Вышел на задний двор, перевел взгляд с цветочных клумб на тропинку, испещренную многочисленными отметинами ботинок, и спросил:

— Откуда грязь?

— У забора грядки вскопаны, — просветил меня Валентин.

— В дом никто не заходил, — зло глянул я в ответ, — а здесь, похоже, вся городская стража побывала?

— Мы собаку пускали, — невозмутимо заявил Ульрич.

— И?

— На соседней улице след потеряла.

— Ясно. — Я обошел цветочные клумбы и под одним из окон обнаружил свежий отпечаток сапога. — Здесь тоже ваши люди наследили?

— Нет, — уверенно заявил глава стражи. — Я за ними присматривал.

— Похоже, сначала собирались взломать ставню, — предположил я, разглядев на потемневшем от непогоды дереве светлую вмятину. — Но передумали и выбили дверь. Соседи шума не слышали?

— Нет, — тяжело отдуваясь, ответил настоятель. — Тут далеко. А так бы непременно стражников кликнули, вы не сомневайтесь даже.

Я еще раз окинул взглядом задний дворик, вернулся в дом и, внимательно посматривая под ноги, прошел в кладовку. Заглянул в сундук, забитый переворошенным тряпьем, посветил фонарем и сразу заметил грязный отпечаток узкого сапога. Все верно — в коридоре следы затоптали, а по комнатам стражники не бегали.

— Где жена?

— В спальне на втором этаже, — сообщил мне настоятель. — Только там зрелище неприглядное…

— Тогда снаружи останьтесь, — отрезал я и по лестнице поднялся на второй этаж. Заглянул в спальню и поморщился. Вот уж действительно неприглядное.

Взяли супругов прямо в постели. Вот только если хозяину сунули кляп в рот и уволокли на первый этаж, то женщину здесь и удавили. При жизни она была дамой пусть и в теле, но довольно привлекательной, и вид ее мертвого тела шокировал куда больше, нежели распятый внизу мужчина.

В разорванной ночной рубахе, со связанными руками и затянутым на шее обрывком грубой веревки…

У меня аж опустилось все внутри. Не люблю.

Я отвел взгляд и начал рассматривать учиненный в спальне разгром. Разбросанные подушки, сбитое одеяло, сдернутая на пол простыня, вся истоптанная вязавшими хозяев налетчиками…

Распахнув закрывавшие окна шторы, я присел на корточки и принялся разглядывать грязные отпечатки на льняном полотне. Обычные ботинки, точно такие же на сиденье стула отметились. А вот сапог с клумбы не хватает.

И что интересно — несколько следов оказались полусмазанными. Будто подошва сильно стоптана с внешней стороны. Странно, в остальном-то ботиночки совершенно не сношены.

— Вы не закончили еще? — поторопил меня прислонившийся к косяку Ульрич.

— Нет, — ответил я и, поборов совершенно неуместную сейчас брезгливость, опустился к мертвой женщине и пригляделся к затянутой у нее на шее веревке. Обычная пеньковая веревка, в любой лавке такой хоть пруд пруди.

А вот синяки… Одна багровая черта, вторая, третья. Отметины шли в несколько рядов, накладываясь друг на друга, будто убийца никак не мог удавить жертву и затягивал веревку снова и снова.

Не мог? Или не хотел?

Не хотел задушить сразу? Пытал?

С какой целью?

— Ну все, идемте. — Отряхнув колени, я вышел в коридор, спустился на первый этаж и уже там принялся охлопывать себя по карманам.

— Что-то потеряли? — забеспокоился настоятель.

— Одну минутку! — Сунув трость Валентину, я заскочил в кабинет с мертвым телом, выставил стул на середину и, ступив на него, попытался дотянуться до потолка.

Куда там!

Росту с пол-локтя не хватает, никак не меньше. А ведь меня к коротышкам не отнести. Кисть или палку использовали? Не уверен. Уж очень четко буковки выведены.

Вот и еще одна зарубочка. А их немало уже накопилось, вовсе немало.

Спрыгнув на пол, прежде чем меня успели застать стоящим на стуле, я вернулся в коридор и зашагал на выход.

— Преподобный, где я могу просмотреть монастырские записи?

— В ратуше, вероятно… — замялся Ян Горач и неуверенно глянул на главу стражи.

— Я переговорю насчет места, — кивнул Ульрич.

— Вот и замечательно, — улыбнулся я. — Если обойдемся без проволочек, думаю, уже к полудню смогу сформулировать мнение ордена по поводу этих убийств.

5

С бумагами в итоге пришлось провозиться до самого вечера — в тесной полутемной комнатушке, за низенькой конторкой, балансируя на шатком стуле. В итоге под конец дня глаза слезились, спину невыносимо ломило, а желание дать в морду Ульричу стало самой настоящей навязчивой идеей. Договорился насчет кабинета, гад…

Но иначе — никак. Пришлось просмотреть восемь папок, и если по первым убийствам записи ограничивались одним-двумя рапортами с места преступления, то со временем дела пухли и едва умещались в стопках в пару пальцев толщиной.

Вот только увеличение объема на пользу содержательности не пошло. Монастырские чинуши в ожидании неминуемых проверок просто-напросто пытались прикрыть свою задницу и лили воду, довольно неуклюже имитируя тщательное расследование.

И теперь я с головой увяз во всей этой писанине, с трудом вычленяя укладывающиеся в общую схему факты и отделяя от них домыслы, не имеющие никакого отношения к случившемуся.

Восемь случаев, семнадцать убитых. Жертвы большей частью люди зажиточные, но были среди них и скорняк, и плотник. Обычно совершалось два преступления кряду с разницей всего в несколько дней, а затем следовал перерыв в пару декад.

Способ убийства во всех случаях одинаков — женщин душили, мужчин закалывали, а жертвам ритуала пробивали висок узким трехгранным клинком.

Нанесенные на пол и потолок святые письмена оказались молитвой «О противлении скверне». Вот только круг подозреваемых это не сузило, поскольку составил ее один из духовных последователей особо почитаемого в местных краях Иоанна Грамотея.

И да — гвозди со столь приметными шляпками в Рживи не продавались. Стоит учесть на будущее, а то как бы чего не вышло.

Отложив в сторону последнюю папку, я потянулся, хрустнул позвонками и выбрался из-за конторки. Разрешил караулившему у дверей служке вернуть бумаги в монастырский архив и зашагал на выход. Поигрывая тростью, вышел на крыльцо ратуши и с наслаждением вдохнул свежего воздуха. После дня, проведенного в затхлом и пыльном помещении, — словно бальзам на душу.

— Что-то вы припозднились, господин Март, — немедленно оказался рядом Валентин Дрозд. — Все извелись уже…

— Список молитвы у тебя?

— Да.

— Не потеряй.

— Понадобится еще, что ли?

— Непременно.

Заранее открывать все карты не хотелось, к тому же из подъехавшей к ратуше кареты уже выбирался господин Ульрич. И не один, а в сопровождении того самого странного парнишки с разгромленного постоялого двора. Я немедленно повернулся к ним спиной, нахлобучил на голову шляпу и тихонько спросил Валентина:

— Видишь того хмыря? Если пойдет сюда — предупреди.

— Как скажешь. — Дрозд оглянулся и, не скрывая удивления, поинтересовался: — А что?

— Ты, главное, предупреди. — Мне оставалось лишь уповать на сгустившиеся сумерки да невнимательность парня после явно не самой лучшей ночи в его жизни. — Знаешь, кто такой?

— Племянник Ульрича. Чем по жизни занимается, не интересовался. Все, парень уходит, служивый к нам идет. А вон и преподобный ковыляет.

Я с облегчением перевел дух и уже совершенно спокойно обернулся к взбегавшему по ступеням главе стражи. Следом, тяжело отдуваясь, поднимался настоятель монастыря.

— Ну и каков будет вердикт? — Выражение породистого лица Ульрича не оставляло никаких сомнений в том, что ответ ему заранее неприятен.

— Вы были совершенно правы, — развел я руками, — это дело никоим образом не относится к юрисдикции ордена.

— Что? — подобно выброшенной на берег рыбине разинул рот Ян Горач. — Как же так? А ритуал изгнания?

— Не было никакого ритуала изгнания. Убийцы просто нарисовали пентакль вокруг тела убитого да использовали для отвода глаз текст молитвы. Любой экзорцист даст заключение, что перед смертью покойный не был очищен.

— И у вас есть такое заключение?

— Будет к утру, — уверенно заявил я и улыбнулся стражнику: — Так что вам, как говорится, и карты в руки.

— Что-то можете посоветовать? — поджал Ульрич губы.

— Пляшите от текста молитвы. Вряд ли простой человек помнит его наизусть и тем более способен написать, не допустив ни единой ошибки. Скорее всего, это кто-то с соответствующим образованием.

— Да всех уже по пять раз перепроверили! И ведь был на примете один семинарист недоучившийся, так этому прощелыге свезло к детям маркиза Левича репетитором устроиться! Не было его в городе, специально проверяли…

— Ищите дальше, — пожал я плечами и повернулся к обильно потевшему Яну Горачу: — А вы, преподобный, будьте любезны, предоставьте к завтрашнему утру ваши соображения о причинах столь частых случаев бесноватости. Боюсь, мне на какое-то время все же придется в городе задержаться.

— Разумеется, — пролепетал настоятель.

Я ободряюще похлопал его по плечу и окликнул заскучавшего Валентина:

— Господин Дрозд, а где поблизости можно перекусить? У меня, понимаете ли, за день маковой росинки во рту не было.

— Я вас провожу, — предложил усач, а, когда мы вышли за ограду ратуши, настороженно оглянулся и прошипел: — Вы что такое, командир, творите?

— А что?

— Вы не собираетесь расследовать убийства?!

— Нет. С какой стати?

— Но ведь…

— Официально расследовать убийства и отыскать убийц — это несколько разные вещи, — пояснил я свою позицию. — Тем более что поводов для расспросов у меня и без того хватает.

— А как же помощь местных властей?

— От такой помощи один вред. И довольно об этом. Я голоден как волк.

Валентин только горестно вздохнул и указал на здание с другой стороны улицы, на веранде которого помаргивали оранжевыми огонечками многочисленные фонари:

— Сядем на улице или пойдем внутрь?

Я поежился из-за вечерней прохладцы, потом припомнил тесную затхлую комнатушку и решил:

— На улице.

Нам удалось без труда отыскать свободный столик, благо почтенная публика предпочитала ужинать в обеденной зале, и Валентин отправился делать заказ. Я какое-то время прислушивался к доносившемуся из распахнутого окна стуку столовых приборов, гулу голосов и треньканью развлекавшего посетителей музыканта, потом глянул на вернувшегося Дрозда и поморщился. Усевшийся напротив усач скорчил столь недовольную гримасу, что немедленно захотелось со всего размаху засветить ему в лоб чем-нибудь тяжелым.

— Тебе и в самом деле все разжевывать надо? — обреченно вздохнул я.

— Было бы неплохо, — подтвердил Валентин.

— Вино заказал?

— Заказал.

— Хоть какая-то польза от тебя, — не сдержался я, потом махнул рукой и склонился над столом: — Ладно, слушай. Стражу посвящать в расследование нельзя?

— Нельзя, — кивнул усач.

— А не будем сотрудничать, они заподозрят неладное. Меньше всего, знаешь ли, мне хочется, чтобы в затылок дышал десяток топтунов.

— Но расследование…

— Ты же понимаешь, что расследование в любом случае не должно завершиться успехом? В этом весь смысл, разве нет? Так к чему ввязываться в изначально обреченное на неудачу дело? Нет, мы будем держаться от него в стороне, а потом найдем козла отпущения и смешаем его с грязью.

— Имеете в виду Ульрича?

Я жестом велел Валентину замолчать и радушно улыбнулся девушке в пышном цветастом платье, тащившей к нашему столу огромный поднос. Выставив два здоровенных блюда с тушеной капустой и жареными сосисками, тарелку с хлебом, пару пустых кружек и кувшин вина, разносчица удалилась, и тогда Дрозд повторил свой вопрос:

— Хотите утопить Ульрича?

— Его племянник водит знакомство с дурной компанией. Думаю, и дядя замаран в чем-нибудь нехорошем по самые уши. Стоит лишь копнуть…

Я откусил оказавшуюся невероятно острой сосиску, поспешно заел тушеной капустой и хлебнул водянистого вина. С голодухи сойдет, но завтра придется какое-нибудь более приличное заведение отыскать. Если тут столоваться, изжогу точно заработаю.

— Как у вас все просто получается, — попивая вино, глянул на меня поверх кружки Валентин. — А как на убийц тогда выйдем? У нас четыре дня осталось…

— Убийцами займутся Гуго и Берта. А ты слушай и запоминай, передашь им все слово в слово.

— Весь внимание, — съязвил усач.

— Ну-ну. — Я оглядел темную улицу и спешащих по делам горожан, изредка нырявших в гостеприимно распахнутые двери увеселительных заведений, вздохнул и начал инструктаж: — Убийц трое, двое приезжих, один местный. Жертв подбирает именно он.

— Подождите, подождите! — опешил сразу ухвативший мою мысль Дрозд. — Так вы действительно полагаете, что это простые ограбления? Бред! Убийц весь город ищет!

— И еще долго искать будет, потому как ищут их совсем не там.

— Но идти на такой риск…

— Они обчистили семь или восемь домов, а у стражи нет ни одной зацепки. А что до жертв… ну так люди убивают и за меньшее.

— Не знаю, не знаю, — засомневался Валентин. — Немногие пойдут на такие злодейства лишь ради золота. Это же на всю голову больным надо быть!

— Банда душевнобольных? — ухмыльнулся я. — Нет, это простудой все вместе болеют, а с ума поодиночке сходят.

— Ладно, оставим это пока. — Дрозд стряхнул налипшую на ус капусту и подался вперед. — Но ведь тогда получается, что сейчас убийц может в городе и не быть! И что будем делать?

— Они здесь. Два нападения следуют одно за другим, далее идет перерыв в пару декад.

— Тогда у нас нет даже четырех дней…

— Ты будешь меня слушать, нет? — Я начал понемногу терять терпение. — Или до ночи тут сидеть собираешься?

— Слушаю, слушаю…

— Насчет наводчика ничего не скажу, а вот приезжие — люди заметные. Один длинный — выше меня на голову, если не более; второй прихрамывает на правую ногу и любит душить женщин.

— Пытает так?

— Скорее с головой проблемы. Скажи Берте, пусть местных гулящих девок расспросит; о таких случаях в их среде слухи влет расходятся. И не обязательно сразу душителями интересоваться, просто людьми жестокими и склонными к насилию.

— По наводчику ничего?

Я припомнил распотрошенный сундук с одеждой и задумался.

— Он либо мот, либо жмот. Или сорит деньгами, или за грош удавится. Приезжие, те, скорее всего, покутить любят. Вина выпить да с девками покувыркаться, чтобы нервишки в порядок привести. Как-никак под петлей ходят.

— А мы чем займемся?

— А мы будем действовать всем на нервы. Заодно попробуем понять, почему в городе столько бесноватых.

— Понятно, — кивнул Валентин. — Насчет этого вам с экзорцистом переговорить надо.

— Как он, кстати?

— Мальчишка, — презрительно махнул рукой Дрозд. — Первое назначение. Зелен настолько, что, будь яблоком, и кусочка бы не откусили.

— И где это юное дарование сейчас?

— В имение маркиза Левича с утра умотал. У того со старшей дочерью несчастье приключилось.

— Одержима?

— Ну да. Вот наш юный экзорцист и решил этим случаем самолично заняться.

— Молодец.

— Молодец-то он молодец, — дернул себя за ус Валентин. — Но понять не могу, с какой стати к нам этого юнца приставили! Теперь возиться с ним…

Я только покачал головой и ничего на завуалированный вопрос отвечать не стал. Во-первых, сам терялся в догадках, а во-вторых, иной раз языком не трепать лучше. Всякий должен знать лишь то, что ему для работы знать нужно, и не более.

— Так я пойду? — приподнялся со стула Валентин.

— Расплатись и иди, — разрешил я.

— Хм… — поморщился усач, но за кошелем все же полез.

— Не обеднеешь, — усмехнулся я, и тут на веранду заскочил какой-то растрепанный парнишка.

— Господин Дрозд! — с ходу заголосил он. — Господин Дрозд!

Валентин от неожиданности едва не рассыпал монеты и зло шикнул на посыльного:

— Ну-ка, цыц! Что визжишь?

— Его сиятельство за вами послал. Велел срочно быть. Без промедлений.

Усач беззвучно выругался, на миг закрыл глаза и очень спокойно и даже ласково спросил:

— Случилось что?

— Ничего не знаю, ваша милость, — замотал головой щербатый мальчонка.

— Да брось, — добродушно улыбнулся Дрозд. — Ты и не знаешь? Да вовек не поверю!

— Всеми Святыми клянусь, просто за вами ехать велели.

— А ну отвечай! — Валентин ловко ухватил посыльного за ухо и, выкручивая, зашипел: — Ну-ка выкладывай все, быстро!

— Не надо! — взвизгнул приподнявшийся на цыпочки парнишка. — Это из-за Вероники!

— Старшей дочери? — сообразил я.

— Да! — шмыгнул носом пацан. — Экзорцист как утром с ней заперся, так и не выходит. И беспокоить запретил. А духовник тревогу поднял, мол, давно все закончиться должно было!

Дрозд вопросительно глянул на меня; я утвердительно кивнул. Целый день одной бесноватой заниматься? Ерунда какая-то. Не иначе что-то нехорошее приключилось. Ох, навязали юнца на мою голову!

— Возвращайся и передай — сейчас буду. И официала Изгоняющих с собой привезу. Так, ваша милость?

— В комнату пусть не суются только! — предупредил я, а когда парнишка убежал, в сердцах выругался: — Бесов праздник!

— И не говорите! — Валентин выложил несколько медяков и поднялся из-за стола. — Маркиз в дочурке души не чает, если с ней что-то случится, он с нами и разговаривать больше не станет.

— Погоди! — Я ухватил подручного за рукав и дернул обратно. — Ты куда?

— Велю карету заложить.

— Еще разыщи Берту, пусть монашкой оденется. — Ситуация представлялась безрадостной, и госпожа в рукаве точно не помешает. — И карету сам поведешь. Ясно?

— Как скажете.

Дрозд убежал; я допил вино и вышел на улицу. Ну почему никогда ничего не может пройти, как задумывалось, — без сучка, без задоринки? Почему вечно такая вот ерунда получается? То понос, то золотуха.

Матерно поминая втравившего нас в нехорошую историю экзорциста и попутно взывая к Святым, чтобы все обошлось, я дождался подогнавшего к харчевне карету Валентина, забрался внутрь и с ходу одернул вознамерившуюся пересесть ко мне Берту:

— Не надо!

— У нас разве не свидание? — изогнула бровь циркачка, остававшаяся привлекательной даже в строгом монашеском одеянии. — Ну признайся, что это твоя тайная фантазия…

С трудом сдержавшись, я досчитал до десяти и только после этого произнес:

— Мы едем работать, поэтому будь добра — веди себя прилично.

— И скучать всю дорогу?

— Мне надо подготовиться. Будешь отвлекать, высажу и отправлю в город пешком.

— А если в дороге на меня кто-нибудь нападет? Тебя это не беспокоит?

— С чего бы мне беспокоиться за какого-то совершенно незнакомого бедолагу? — Я отложил трость на сиденье, несколько раз дыхнул на перстень и потер его о рукав.

— Хам! — поджала губы девушка.

— Последнее предупреждение.

— Ничего не хочешь мне рассказать?

— У кого одежку стащила? — вздохнул я. — В смысле, кто небесный покровитель ордена?

— Юлина Затворница.

— Ну, может, хоть это на тебя повлияет.

— Ты считаешь меня распутной?

— Опять начинаешь?

— Я всего лишь хотела узнать, что придется делать!

— Ничего особенного. — Я выглянул в оконце, но на улице уже сгустилась темнота. По крыше зашуршал мелкий весенний дождик, а карета запрыгала на дорожных колдобинах. — Старшая дочь маркиза одержима, а с нашим экзорцистом приключилась какая-то беда. Пока буду приводить его в чувство, присмотришь за девицей. Просто не пускай к ней никого, и все.

— Никого?

— Никого. Ни родителей, ни духовника. Даже экзорциста, пока не разрешу.

В это время тряска пошла на убыль, и впереди на фоне ночного неба замаячил силуэт сторожки. Валентин придержал лошадей, перекинулся парой слов с охранником, и тот без промедления принялся отворять ворота.

На всякий случай я погрозил Берте пальцем, а стоило карете остановиться у терявшегося в темноте здания усадьбы, сразу выбрался на улицу. Подал руку девушке, дождался Дрозда и зашагал вслед за ним к дому.

Хозяева встретили нас в гостиной. Маркиз оказался дородным здоровяком с заметно поредевшей шевелюрой и веселым лицом записного балагура, выпивохи и бабника. На его фоне супруга — миниатюрная шатенка, чью идеальную фигуру не могло испортить даже строгое, с высоким, под горло, воротником платье, — смотрелась хрупкой девицей.

— Ну наконец-то! — воскликнул невысокий молодой человек с изъеденным мелкими оспинками лицом, которого мы поначалу просто не заметили. Судя по темному одеянию, четкам и отсутствию фамильного сходства, нервы не выдержали у духовника.

Валентин раздраженно глянул на него и поспешил взять ситуацию под контроль.

— Ваше сиятельство! — Он выступил вперед и указал на меня: — Позвольте представить Себастьяна Марта, официала ордена Изгоняющих. Он разберется в случившемся.

— Спасите мою девочку, — попросила маркиза и промокнула кружевным платочком выступившие на глазах слезинки.

— Успокойся, Изабелла! Все будет хорошо! — пробасил Левич и, скрестив руки на туго обтянутой камзолом груди, уставился на меня: — Ведь так?

— Без всякого сомнения, — подтвердил я.

— Вот видишь, дорогая? — повернулся маркиз к супруге. — Не переживай ты так, право слово…

— Тебе хорошо говорить! — всплеснула руками Изабелла и, шурша длинным платьем, выбежала из комнаты.

— Женщины! — только и вздохнул Левич.

— Не стоит терять время, — заторопился я.

— Ференц, проводи, — распорядился маркиз, но духовник и не подумал сдвинуться с места.

— Могу я увидеть ваши бумаги? — вместо этого спросил он.

— Нет. — Я поднес к лицу священника руку с серебряным перстнем. — Разве этого вам недостаточно?

Ференц сделал над собой усилие и, не став нарываться на скандал, указал на арку:

— Сюда.

Коридор привел нас в украшенный гобеленами холл. На висевшей под потолком люстре горело несколько свечей. На стенах в золоченых рамах темнели картины, за портьерами дожидались своего часа тени.

— Они там, — остановился духовник у одной из дверей. — Уже с утра.

— Разберемся.

Я начал расстегивать пуговицы камзола и присмотрелся к Ференцу, которого так и колотила нервная дрожь.

Беспокоится за подопечную или за свою карьеру? Как ни крути, скверну в девушке он проглядел. А для молодого честолюбивого священника оправиться после такого потрясения будет совсем непросто. Ему б расположение маркиза теперь сохранить…

— Себастьян, вам что-нибудь понадобится? — Вслед за нами в холл прошел маркиз, баюкавший в огромной лапище хрустальный бокал. — Может, глоток бренди?

— Не стоит.

— Не одобряете?

— «Это только вино, что в нем грех?» — ответил я высказыванием небезызвестного в Акрае преподобного Эдмунда. — Позже. А теперь велите зажечь все свечи. Чем светлее здесь будет, тем лучше.

И в самом деле — если одна из теней умудрится прошмыгнуть в комнату, мало не покажется. «Ритуалы изгнания младших бесов», том первый, глава «Тени как двери в потусторонний мир».

— Сейчас же распоряжусь. — Левич отпил бренди и во всю глотку заорал: — Миклош! Миклош, где тебя бесы носят?!

— Что угодно, ваше сиятельство? — заскочил в холл прибежавший на зов мажордом.

— Если через две минуты не будут гореть все свечи, велю тебя выпороть на конюшне! — заявил маркиз и с интересом уставился на скромно стоявшую в сторонке Берту: — Может быть, даме вина?

— Ей нельзя, — немедленно оказался рядом перехвативший мой взгляд Дрозд, — а вот я бы от бренди не отказался.

— И это правильно! — рассмеялся Левич и крикнул: — Миклош, бокал Валентину!

Разогнавший слуг мажордом самолично выполнил распоряжение, и вскоре мой помощник уже смочил усы в ароматном напитке. И пусть его — лишь бы хозяина дома отвлек.

Дождавшись, когда разожженные свечи заставили расползтись тени по совсем уж далеким закуткам, я оценивающе прошелся по холлу и велел выставить дополнительный канделябр. Затем толкнул дверь, но она оказалась заперта. Присел на корточки, глянул в щель и попросил усача:

— Валентин, нож.

Тот немедленно выудил из-за голенища сапога наваху, разложил ее и передал мне. Я просунул в щель клинок, откинул крючок и, переступив через порог, захлопнул дверь, прежде чем кто-либо успел заглянуть внутрь.

А захлопнув, подался назад и постарался лишний раз даже не дышать. Нет, на первый взгляд в комнате был полный порядок: на кровати лежала девица в длинной ночной сорочке, рядом стоял затянутый в черную кожу экзорцист. И никаких теней — комнату заливало ослепительное сияние заправленных специальным маслом лампад.

Одна лежит, другой стоит. И оба — не шевелятся. Вообще. Просто неподвижно замерли на месте, и никак на мое появление не отреагировали.

Дождавшись, когда сердце перестанет бешено колотиться, я шагнул к прочерченному мелом защитному кругу и пригляделся к прогоревшим более чем на три четверти толстенным свечам в изголовье кровати и на резных деревянных стойках.

Порядок. Скверны в комнате не чувствовалось тоже — не иначе экзорцист первым делом ее молитвами выжег.

Так что же тогда стряслось?

Оставаясь у защитной черты, я посмотрел на бесноватую, набухшие соски которой заметно оттопыривали легкую ткань ночнушки, и неожиданно почувствовал к ней нешуточное влечение. Захотелось запустить руки под сорочку и гладить, гладить нежное тело. Гладить — и не только…

Странное наваждение накатило с невиданной силой; попытался его сбросить — и не смог. Как не смог и отвести взгляд. Просто стоял и смотрел, смотрел, смотрел…

А в голове билась одна-единственная мысль: не смей, не смей, не смей переступать защитный круг! Нарушишь ритуал — и ты пропал.

Точно! Ритуал!

Сознание слегка прояснилось, и стала понятна причина произошедшего.

Это все похоть. Просто похоть.

А точнее — сделавший ее своим орудием нечистый. Классический случай «кельмской блудницы».

Любому опытному изгоняющему работы на пять минут, а вот не ожидавший подвоха мальчишка положенной в таких случаях защитой пренебрег и угодил в ловушку.

Сопляк!

Мне-то еще простительно, как ни крути, на одних лишь голых способностях далеко не уедешь, а вот дипломированному экзорцисту такая безалаберность не к лицу.

В глубине души заворочались бесы, и пришлось придавить их своей волей, ввергая обратно в темницу. Получилось. Пока — получилось. А вот когда переступлю защитный круг…

И ведь переступлю — факт.

Я постарался припомнить встречавшиеся в книгах описания подобных случаев, но, как на грех, ничего путного в голову не шло. Спасти в этой ситуации могла лишь духовная чистота. «Бесноватость как она есть», раздел «Старшие бесы», глава «Кельмская блудница и прочие порождения похоти».

А откуда взяться благочестию у состоящего на государственной службе убийцы, ведущего к тому же далеко не самый праведный образ жизни?

Я с досады скрипнул зубами, дернулся, но лишь покрылся с головы до ног испариной. Вновь попытался отвести взгляд, и вновь потерпел неудачу. Несколько раз глубоко вздохнул и как-то невзначай отметил, сколь похожа бесноватая девица на свою мать. Практически одно лицо. Еще б юношеские прыщи убрать…

Хотя, если уж на то пошло, фигура у маркизы поинтересней. И грудь, несмотря на возраст, выше, и талия уже. Выбирай я, с кем из них провести сегодняшнюю ночь, — у шестнадцатилетней девчонки не было бы ни единого шанса оказаться в моей постели.

Маркизе, той никаких чар не надо, чтобы мужика с ума свести. Как, впрочем, и Берте. Кстати, о Берте…

Заставить себя не думать о привязанной к кровати девице оказалось непросто, но в итоге мне все же удалось отвести взгляд в сторону. Немедленно накатила тошнота, колени подогнулись, и я уселся прямо на пол, едва не перевернув стоявшую рядышком лампаду.

Сил не осталось даже вытереть пот с лица, в голове звенело, а перед глазами все плыло, и прыгали мерзкие серые точки. Заточенные в душе бесы вознамерились взять реванш, но у меня вновь получилось загнать их обратно.

Вот ведь неугомонные!

Кое-как отдышавшись, я обхватил колени руками и шумно выдохнул. Дико хотелось напиться и заняться кое-чем, к делу не относящимся, вот только расслабляться было рано. Пусть сам я чары превозмог, но с этими-то страдальцами что теперь делать?

Экзорцист увяз накрепко; смогут ли ему помочь местные священники — большой вопрос. К тому же за это время свечи успеют прогореть, а без них выставленная монахом защита не удержит угнездившуюся в душе бесноватой тварь. Боюсь, тогда парнишка перед искушением не устоит и порождение Бездны выжмет из него все соки. А потом такое начнется…

В итоге братия из окрестных монастырей беса, конечно, обуздает, да только на карьере экзорциста в этом случае придется поставить большой жирный крест. Бьюсь об заклад, всю жизнь в архивах просидит. А раз Малькольм Паре имеет на него какие-то виды, мне тоже не поздоровится.

Нет, разумеется, я и сам мог провести ритуал изгнания. Но одно дело — с кровью и мясом вырвать беса из души человека, и совсем другое — сделать так, чтобы тот сам решил убраться в Бездну. Как бы после моего вмешательства девушка всю оставшуюся жизнь на кровати живым мертвецом не провалялась. К тому же сознания бесноватой и экзорциста сейчас связаны, поэтому достанется им обоим. Да и рискованно влезать в чужой ритуал. Рискованно в том числе и для меня самого.

Куда ни кинь, всюду клин.

В идеале надо каким-то образом привести этого лопуха в чувства, и пусть сам свою кашу расхлебывает. Вот только как это сделать?

Еле ведь выпутался. Повезло просто, что проблем с женским полом никогда не испытывал, а если парнишка ничего слаще морковки не ел, как ему помочь?

Как? Хм… должно выгореть…

Я с кряхтением поднялся на ноги, подошел к экзорцисту и помахал у него перед лицом ладонью — никакого эффекта. Осторожно запустил руку под полумаску, прикоснулся к сведенной судорогой шее и с трудом уловил редкий-редкий пульс.

Да уж, плохи дела. Совсем мальчик деревянный. Его сейчас на две табуретки опусти, так и останется скамейкой лежать. С другой стороны, мне же проще — хоть сопротивляться не будет.

Звякнув из чистого хулиганства нашитым на шляпу колокольчиком, я еще раз обошел комнату, убедился, что ничего не упустил, и выскользнул в холл, не забыв плотно прикрыть за собой дверь.

— Ну что?! — всполошилась маркиза. — Что с Вероникой?!

— Все в порядке, ваше сиятельство, — ответил я и отпихнул назад вознамерившегося прошмыгнуть в комнату духовника. — Берта, дверь.

Фальшивая монашка немедленно заступила на караул и так глянула на Ференца, что тот поспешил отойти.

— Могу я видеть дочь? — спросила Изабелла, перехватила мой взгляд и несколько даже покраснела. — Себастьян, вы так смотрите… Что стряслось?

— Извините, ради Святых! — охнул я. — Вы с дочерью буквально одно лицо, вот я и растерялся.

— Да-да, — расхохотался маркиз Левич и сунул мне в руку до краев наполненный бренди бокал, — я будто и не участвовал вовсе.

— Угомонись! — одернула его супруга. — Нашел время! Что с нашей доченькой, Себастьян?

— Ритуал почти завершен, но случай оказался более сложным, и брат-экзорцист не рассчитал своих сил. Ему понадобится небольшая помощь, и только. — Я одним глотком выдул едва ли не полбокала выдержанного напитка и блаженно перевел дух. Ну вот, одну потребность удовлетворил. — Дальше будет проще…

— Небольшая помощь? — понимающе глянул на мою промокшую насквозь рубаху маркиз. — Да с вас, дорогой друг, едва ли не семь потов сошло.

— Подожди! — вновь забеспокоилась Изабелла. — Что от нас требуется?

Я посмотрел в ее серые глаза и замялся:

— Ваше сиятельство, не сочтите на свой счет, но об этом хотелось бы переговорить с вашим супругом наедине…

— Хотите сказать, это не женского ума дело?! — моментально встала на дыбы маркиза. — Речь идет о моей дочери!

— И в мыслях ничего такого не было! — поспешил я успокоить хозяйку. — Просто воспитание не позволяет мне говорить о некоторых вещах при дамах.

— Дорогая, оставь нас, — пробасил Левич и окликнул присевшего на краешек дивана духовника: — Ференц, составь компанию Изабелле.

— Но…

— Идем, Ференц, — позвала его оскорбленная до глубины души маркиза, уже на выходе обернулась и со слезами на глазах спросила: — С Вероникой точно все будет в хорошо?

— Готов поклясться честью.

— Достаточно вашего слова.

— С Вероникой все будет хорошо. Уже скоро.

— Спасибо…

Маркиз Левич дождался, когда супруга покинет комнату, отпил бренди — который это уже бокал, интересно? — и с интересом уставился на меня:

— Ну и что у вас за просьба такая, Себастьян?

Я убедился, что, кроме Берты и Валентина, в холле никого не осталось, и неопределенно повертел в воздухе ладонью:

— Рискну предположить, что среди ваших служанок найдется распутная девица, не обремененная излишней моралью? Ее помощь была бы сейчас весьма кстати.

— Нужна помощь такого рода? — крякнул от неожиданности хозяин дома. — Вам?!

— Если бы! — вздохнул я. — Вы уж простите меня великодушно, но время не терпит…

— Отослать Изабеллу, это вы хорошо придумали, — рассмеялся маркиз и заговорщицки подмигнул: — Сейчас все будет. — И он во всю глотку заорал: — Миклош, где тебя бесы носят?! Ты мне нужен!

— И еще понадобится свободная комната, — попросил я и отставил бокал на низенький столик в углу.

— Соседняя как раз свободна.

Слегка покачиваясь на ходу, Левич зашагал навстречу выскочившему из арки мажордому, ухватил его под локоть и принялся что-то нашептывать на ухо. Я распахнул оказавшуюся незапертой дверь, заглянул внутрь и окончательно успокоился — подойдет.

Задрапированные простенькой однотонной тканью стены, туалетный столик, широкая кровать. Не иначе — гостевая.

Я махнул рукой развалившемуся на диванчике Валентину, и усач в один миг оказался рядом.

— Что нужно делать?

— Сейчас мальчишку вытащу, ты его за ноги примешь. И аккуратней, не сломай ему ничего!

— Все в лучшем виде сделаем! — фыркнул Дрозд.

— Ты напился уже, что ли? — пригляделась к нему Берта.

— Да все в порядке! Чего вы на меня наговариваете?

— Смотри у меня! — погрозил я усачу и предупредил: — Берта, как стукну, откроешь.

Сам заскочил в комнату, обошел экзорциста со спины и осторожно потянул на себя. Тот, как стоял — будто к доске примотали, — повалился назад, и мне с трудом удалось удержать его от падения, перехватив под мышки уже у самого пола. Тяжелый, зараза!

Попятился, стукнул пяткой в дверь и кое-как переступил через порог. На помощь сразу кинулся Валентин, и в четыре руки мы под звон нашитых на кожаное одеяние серебряных колокольцев занесли паренька в соседнюю комнату. Там Дрозд наступил на край плаща и едва не завалил нас всех на пол, но устоял и, тяжело отдуваясь, спросил:

— На кровать его?

— Нет, отпускай.

Кое-как мы установили уподобившегося изваянию монаха на ноги, убедились, что он не упадет, и отошли к двери.

— А чего не на кровать? — уже в коридоре удивился Валентин.

— Чтоб не расслаблялся.

С немым удивлением наблюдавший за нами маркиз шумно сглотнул и покачал головой:

— Вот это раскорячило его!

— Бывает, — махнул я рукой и вытер с лица пот.

— С Вероникой точно все в порядке? — с подозрением уставился на меня Левич.

— Все в порядке, — уверенно заявил я и с невозмутимым видом соврал: — Брат-экзорцист почти завершил ритуал, остались сущие пустяки.

— Поверю вам на слово, — успокоился хозяин дома и повернулся к неуверенно заглянувшей в холл служанке с грудью столь вызывающих размеров, что просто удивительно, как маркиза еще терпела ее в доме. — Марта, проходи!

— Да, ваше сиятельство…

— Себастьян?

— Смотри, красавица, — улыбнулся я и крутнул меж пальцев золотую монету, — есть полновесный флорин и непутевый девственник. Поможешь мне избавиться и от того, и от другого?

Марта вопросительно глянула на маркиза, тот кивнул, и тогда девица ловко перехватила золотой.

— Легко! — фыркнула она, но когда заглянула к экзорцисту, то неуверенно замерла на пороге. — Ой…

— Все в порядке, — ободрил я служанку. — Ты, главное, расшевели его.

Девица хихикнула и скрылась в комнате, а правильно истолковавший вырвавшийся у меня нервный смешок Левич отпил бренди и подмигнул:

— Не беспокойтесь, Марта и мертвого расшевелит.

Маркизу было видней, но все же я тихонько приоткрыл дверь и заглянул в щель. Впрочем, поводов для беспокойства и в самом деле не было: опустившаяся на колени перед братом-экзорцистом девица уже возилась с завязками кожаных штанов. Похоже — да, эта расшевелит.

— Берта! — окликнул я с трудом удерживавшуюся от смеха девушку и тихонько попросил: — Иди присмотри пока за Вероникой. — Но сразу придержал ее и шепотом уточнил: — Надеюсь, у тебя нет противоестественной тяги к молоденьким девицам?

— Моя единственная противоестественная тяга — это ты, — парировала девушка, зашла в комнату и уже через порог спросила: — На что обращать внимание?

— Если судороги начнутся или корчи, сразу меня зови. И за свечами следи, как прогорать начнут, предупреди.

— Знаешь, — улыбнулась вдруг Берта, — ты ведь вполне мог не тратить золотой, достаточно было просто попросить меня…

— Даже не смотри в его сторону, — украдкой погрозил я циркачке. — И не думай даже!

— Ты ревнуешь, дорогой?

— Нам с ним еще работать, поэтому не рой себе яму. Усекла?

— Как скажешь, любимый…

— Тьфу на тебя, — тихонько выругался я и захлопнул дверь. Взял оставленный на столе бокал и одним махом влил в себя бренди.

— Миклош, наполни бокал Себастьяна! — распорядился развалившийся на диванчике Левич.

— Не стоит, ваше сиятельство. Пока не стоит.

— Долго еще?

— Уже скоро.

Какое-то время я слонялся из одного угла в другой и посматривал на часы, потом не выдержал и заглянул к Берте.

— Все в порядке, — обернулась та на скрип двери. — Потеет только сильно, и все.

— А свечи?

— Горят.

Я с шумом перевел дух и, стараясь не выказывать беспокойства, перешел к соседней двери. Требовательно постучал, и уже через пару минут в холл выскочила растрепанная Марта.

— Ваш мальчик такой проказник, такой проказник! — прощебетала она, поправляя платье. — А уж какой выдумщик!

— Марта! — шикнул на служанку Левич, и хихикнувшая девица убежала из холла.

Следом показался нахлобучивший на голову широкополую шляпу брат-экзорцист.

— Ваше сиятельство… господа… — растерянно оглядел нас монах, и даже закрывавшая низ лица полумаска не помешала разглядеть, что похвалы девицы вогнали его в краску.

— Посмотрите мне в глаза, — потребовал я. Пригляделся и, не уловив ни малейших признаков бесноватости, уже со спокойной душой поторопил его: — Работайте. Время не терпит.

Звеня колокольчиками, экзорцист заскочил в комнату с бесноватой; мгновение спустя оттуда вышла Берта и вопросительно глянула на меня.

— Жди, — распорядился я, натянул камзол и плюхнулся рядом с маркизом. — А вот сейчас уже, пожалуй, можно выпить…

— Валентин, будь добр, — попросил хозяин дома.

Дрозд взял стоявший на придвинутом к дивану столике графин, наполнил нам бокалы, и мы выпили. Я перевел дух и глянул на часы. Четверть одиннадцатого. Нормально — теперь точно до полуночи уложимся.

Экзорцист завершил ритуал в половине одиннадцатого. Распахнув дверь, он замер на пороге, оттянул с лица полумаску и жадно глотнул воздуха.

— Что с моей доченькой? — немедленно кинулась к нему с расспросами вернувшаяся в холл Изабелла.

— Все хорошо, все хорошо, — принялся успокаивать ее монах и загородил дорогу подошедшему к комнате духовнику. А заодно и мне.

Я молча поднял руку, демонстрируя перстень с оттиском священного символа, спокойно отодвинул Изгоняющего в сторону и подошел к неподвижно замершей на кровати Веронике. Пригляделся и удовлетворенно кивнул, не уловив ни намека на скверну. Мальчишку можно поздравить — несмотря на осложнения, в итоге порчу выжег он просто ювелирно. А девушка спит, просто спит.

— Берта! — позвал я циркачку, а когда та прошла в комнату, попросил: — Развяжи, осмотри и переодень в чистое. Думаю, все обойдется, но возможен рецидив. И учти — некоторые бесноватые склонны к членовредительству.

— Хорошо.

Я вернулся в холл, где рыдала от счастья повисшая на супруге Изабелла, и еще не успел взять бокал с бренди, как ко мне подступил брат-экзорцист.

— Мне известно, кто вы… — начал было он, но я немедленно втолкнул его в пустую комнату и прикрыл за собой дверь.

— И что же вам известно?

— Вы Себастьян Март, агент Тайной службы, а вовсе не официал ордена Изгоняющих! Вы не имеете никакого права здесь распоряжаться!

— Серьезное заявление, — вздохнул я, разглядывая взбитую кровать со съехавшей на пол периной. — Но для начала, наверное, стоило бы представиться?

— Меня зовут Марк Бонифаций Тарнье, — парень попытался надменно выпятить подбородок, но в полумаске это оказалось пустой затеей, — младший экзорцист ордена Изгоняющих!

Так он из благородных! Час от часу не легче. Вот Малькольм Паре подгадил так подгадил! Наверняка кто-то из нужных людей о протекции попросил, а он и рад парня мне сбагрить.

— В честь Бонифация Ключника назвали?

— Э-э-э… — замялся Марк, — нет, в честь деда.

— Так вот, Марк Бонифаций Тарнье, младший экзорцист ордена Изгоняющих, — улыбнулся я и поднес к лицу собеседника руку с перстнем официала, — взгляни-ка на этот перстень еще раз. Что ты видишь?

— Но это трюк! Это все не по-настоящему!

— Что ты видишь? — повторил я вопрос.

— Символ Изначального Света…

— И что это означает?

— Что владелец перстня является официалом ордена, — заученно, будто на экзамене, ответил Марк и только потом встрепенулся, — но это неправда!

— Что неправда? То, что ты сказал? Или что?

— Вам передали перстень для виду!

— Ты, дружок, и в самом деле считаешь, что Его Преподобие имеет обыкновение шутить шутки с такими вещами? Или, по-твоему, это фальшивка?

— Не знаю…

Я стиснул кулак, легонько прижал оттиск священного символа к не закрытой полумаской скуле и недобро улыбнулся:

— Зато я знаю, что, если ты не начнешь вести себя подобающе своему положению, закончишь жизнь библиотекарем в какой-нибудь захудалой миссии. А то и до книг даже не допустят.

— Официалы не имеют права отдавать распоряжения братьям… — произнес экзорцист без особой, впрочем, уверенности.

— В рамках расследования — имеют. — Я убрал от лица парня кулак, выудил из кармана свиток с приказом и сунул его Марку. — Вот, ознакомься. Потом сожги его, что ли…

— Это… — задохнулся парень, разглядев печать секретариата гроссмейстера ордена Изгоняющих.

— Ну да, — усмехнулся я и спросил: — Слово «рецидив» тебе о чем-нибудь говорит?

— Разумеется!

— Так вот, если с дочкой маркиза случится рецидив, нам с тобой обоим открутят головы, чего мне по понятным причинам хотелось бы избежать.

— Мне присмотреть за ней до утра? — судорожно сглотнул Марк.

— Уж будь любезен.

И, оставив парню свиток, я вышел в холл. Маркиза к этому времени уже вся изнервничалась и тотчас кинулась ко мне:

— Себастьян! Позвольте мне просто взглянуть…

— Сейчас решим, — не стал отказывать я, заглянул в комнату и спросил у циркачки: — Что с девушкой?

— Спит, — ответила Берта.

— Заходите, только тихо, — разрешил я маркизе. — Если разбудите, девочке это на пользу не пойдет.

Изабелла с супругом устремились к Веронике, духовник поспешил следом, а оставившая их наедине Берта как-то странно глянула на меня и, прикрыв дверь, фыркнула:

— Вообще-то, девочка уже не девочка.

— Полагаешь?

— Знаю.

— В смысле?

— Ты же просил ее осмотреть? Это ведь просто…

— Стоп! Избавь меня от подробностей! — Я схватил свой бокал и хлебнул бренди. В голове зашумело, и впервые за весь вечер меня начал пробирать хмель. Нервы, это все нервы. — Извини, Берта, тебе не предлагаю.

— Можно подумать, я бы оказалась первой монашкой, имеющей пристрастие к вину!

— И не проси.

— Не буду. — Берта выхватила у меня бокал, быстро глотнула и сунула обратно. — Так-то лучше.

Я только махнул рукой, уселся на диван к подремывавшему Валентину и спросил:

— Что-нибудь еще необычное было? Следы самоистязания?

— Только засосы. И нет — сама она их себе поставить не могла. Не в таких местах.

— Не наши заботы.

Берта кивнула и задумчиво уставилась на графин с бренди, но ничего предосудительного натворить не успела, поскольку в холл вернулся маркиз.

— Оставайтесь ночевать! — с ходу предложил он. — Я велю приготовить гостевые комнаты.

— С удовольствием приму ваше предложение, — вспомнив о комнатушке в гостинице, легко согласился я, — а вот Валентин любезно вызвался отвезти сестру Берту обратно в город. В ее монастыре очень строгий устав.

— Дела духовные, понимаю, — с интересом глянул на девушку Левич. — Что ж, надо, значит, надо. А брат-экзорцист где? Надеюсь, он составит нам компанию за ужином?

— Сегодняшнюю ночь он посвятит бдению и молитвам, — разочаровал я маркиза.

— Ференц присмотрит за Вероникой, — решила успокоить меня присоединившаяся к нам Изабелла.

— Боюсь, этого может оказаться недостаточно, — покачал я головой, поскольку не испытывал к духовнику ровным счетом никакого доверия. — А сейчас, если не возражаете, мне надо проводить сестру Берту.

— Разумеется, разумеется, — закивал маркиз. — Миклош!

— Валентин! — окликнул я зло глянувшего в ответ усача, которому вовсе не улыбалось возвращаться в город ночной порой. — Поднимайтесь!

И не надо так фыркать, у вас еще работы непочатый край! А вот мне немного расслабиться не повредит. Все же у руководящей должности есть свои преимущества…

6

На следующий день проснулся только к полудню. Проснулся с пересохшей глоткой, головной болью и жуткой ломотой во всем теле. А еще — с запоздалым зароком никогда больше не пить бренди, пусть даже и столь замечательное, коим потчевал меня вчера маркиз. Впрочем, винить в плохом самочувствии одно лишь похмелье не приходилось — свою роль сыграли и переутомление, и нервотрепка. Денек вчера выдался еще тот.

Усевшись на кровати, я напился воды из кувшина, стоявшего на столике рядом, затем прополоскал рот и сплюнул в ночной горшок. Какое-то время прислушивался к собственным ощущениям, потом тяжело вздохнул и принялся одеваться. Только застегнул последнюю пуговицу камзола — и в комнату постучали.

— Входите! — разрешил я и откашлялся, прогоняя хрипотцу.

Дверь немедленно распахнулась, и остановившийся на пороге мажордом важно объявил:

— Его сиятельство предлагает вам присоединиться к нему за завтраком.

За завтраком? Не поздновато ли?

А впрочем, учитывая пристрастие маркиза к горячительным напиткам, думаю, здесь такое в порядке вещей.

— С превеликим удовольствием приму приглашение его сиятельства, — не стал отказываться я. — Куда идти?

— Позвольте мне вас проводить…

Я позволил и вскоре присоединился к хозяину дома и его милой супруге, завтракавшим в просторной угловой комнате с широкими окнами и обстановкой, выдержанной в светлых тонах. Маркиз был помят, но весел; маркиза свежа, но, в отличие от мужа, явно пребывала не в духе.

— Доброе утро! — поздоровался я, присаживаясь на предупредительно отодвинутый служанкой стул, и обратил внимание на то, что стол сервирован на три персоны. — Надеюсь, с Вероникой все в порядке?

— О да, с ней все в порядке, Себастьян, — улыбнулась Изабелла. — Она пока без сил, но ей уже лучше. Брат-экзорцист провел с ней всю ночь, а теперь его сменил Ференц.

— Выпьете вина? — предложил Левич.

— Нет, благодарю вас, лучше чаю, — отказался я, взял поджаренный хлебец и начал намазывать его маслом. — У меня сегодня ожидается насыщенный день.

— У меня тоже, — с довольным видом расхохотался маркиз. — Отбываю в Кланицу на именины ее светлости Вероники!

— Но позвольте, — забеспокоился я, — разве именины не через четыре дня?

— Ну Себастьян, вы рассуждаете с точки зрения обывателя! — фыркнул хлебнувший вина маркиз. — Я ведь не развлекаться туда еду, надо будет провести переговоры, повстречаться с нужными людьми. Дел невпроворот. Боюсь, как бы еще задержаться не пришлось. И, как на грех, моей дорогой супруге нет никакой возможности поехать. — Левич притворно вздохнул. — Такая вот ситуация…

Ага, все ясно: этот пройдоха решил воспользоваться подвернувшейся оказией и удариться в загул. Немудрено, что маркиза места себе не находит. Пусти, как говорится, козла в огород…

Я кивнул, отпил чаю и свои мысли по этому поводу благоразумно вслух высказывать не стал. Не маленькие, сами разберутся. Еще не хватало крайним оказаться.

— Так вот я тут и подумал, — как ни в чем не бывало продолжил Левич, — а не согласится ли господин Март задержаться у нас на несколько дней? У вас ведь все равно дела в городе, правильно понимаю?

— Не хотелось бы вас стеснять… — не зная, что сказать, промямлил я, искоса наблюдая за выражением лица Изабеллы. Но у той лишь морщинки в уголках губ залегли — и все. Как хочешь, так и понимай…

— Да полноте вам! — фыркнул маркиз. — Какое стеснение? Наоборот, у меня хоть душа болеть не будет. Честно говоря, на брата-экзорциста надежды мало — слишком молод. Да и случись что в городе, он сразу сорвется, и поминай, как звали. А вы человек серьезный, с пониманием…

— Оставайтесь, — попросила Изабелла. — И нам спокойней будет, и вам в гостинице ютиться не придется.

— Ну если вы настаиваете…

— Настаиваем, — подтвердил Левич. — Именно что — настаиваем.

— Беда в том, что у меня тоже могут возникнуть неотложные дела в городе…

— Маловероятно, что они возникнут одновременно и у вас, и у брата-экзорциста, — легкомысленно пожал плечами маркиз.

— Да нет, такого исключать как раз нельзя, — вздохнул я. — Но хорошо, остаюсь!

Левич сразу расплылся в довольной улыбке и подмигнул супруге:

— Ну вот, дорогая, теперь тебе точно не о чем волноваться!

— Кроме как за тебя.

— Чушь! — взмахнул руками маркиз. — Да что со мной может случиться?

— Ну дай-то Святые, — вздохнула Изабелла и отвернулась ко мне: — Себастьян, а что же вы ничего не едите?

Я оглядел многочисленные тарелки, баночки и чашки и лишь покачал головой:

— С утра аппетита нет.

— Эх, не умеет пить нынче молодежь, — не удержался от усмешки Левич, — совсем не умеет!

— Пить — дело нехитрое, — попыталась урезонить маркиза супруга.

— Не скажи, — не согласился тот и вздохнул: — Завидую я вам, Себастьян. Черной завистью завидую. Наверное, уже все Святые Земли объехали, а мы тут сидим на одном месте, как не знаю кто…

— Все, не все, но бывать много где доводилось. — Я с трудом прогнал жутковатые воспоминания об иных поездках и покачал головой: — Только это вовсе не так увлекательно, как со стороны видится. Очень уж постоянные разъезды утомляют.

— Я вас умоляю! — расхохотался Левич. — Вы молоды, а рассуждаете, как глубокий старик!

— Вовсе нет. Рассуждай я, как старик, послал бы всех к бесам и заперся в имении.

— О, вам до этого немного осталось, помяните мое слово! — Маркиз глянул на часы, поднялся из-за стола и поцеловал супругу в щечку: — Ну пора собираться в дорогу. — Потом повернулся к заглянувшему в комнату мажордому и поморщился: — Чего тебе, Миклош?

— Господин Дрозд желает видеть господина Марта.

— Так зови его сюда!

— Не стоит, — поднялся я со стула. — Скорее всего, дело срочное. Приношу свои извинения, но вынужден вас покинуть.

— Мы договорились? — протянул мне руку Левич. — Вы ведь вернетесь?

— Даю слово, — улыбнулся я, высвободил стиснутую лапищей маркиза ладонь и, поклонившись на прощание Изабелле, поспешил за мажордомом.

Вышел на крыльцо, отмахнулся от едва не пританцовывавшего на месте Валентина и окинул взглядом усадьбу Левичей. А то вчера ночью и не рассмотрел ничего толком.

Сложенный из серого песчаника особняк производил впечатление строения монументального. Этакая слегка облагороженная крепость. Три этажа, оконца снизу узенькие — не протиснуться. Островерхая крыша крыта красной черепицей. Сбоку приткнулся флигель слуг, чуть дальше из-за стены акаций проглядывали хозяйственные постройки: конюшни, амбары, мастерские.

Хорошо они тут устроились…

— Господин Март! — взвыл Валентин.

— Ну? — невозмутимо спросил я, подходя к усачу. — Стряслось чего? Только не говори, что очередное убийство.

— Нет, ты оказался прав! Мы их нашли!

— Ого! — Я забрался на козлы и скомандовал: — Едем, дорогой расскажешь.

Нет, ну надо же — покатило!

Валентин уселся рядом и взмахнул вожжами, а когда карета выехала за ворота и затряслась на лесной дороге, он шумно выдохнул и начал рассказ:

— Все как ты говорил. Наводчик — местный галантерейщик, он в последнее время начал деньгами почем зря сорить. Зовут его, дай Святые памяти…

— Да не важно это уже.

— И верно, командир, неважно. Парочка приезжих — якобы поставщики. Появляются в Рживи раз в две декады и дня три-четыре все вместе кутят по кабакам.

— Под описание подходят? — Придерживая рукой шляпу, я подставил лицо встречному ветру.

— А вот здесь начинается самое интересное, — подмигнул Валентин и потер шрам на правой щеке. — Один из приезжих дылда. Точного роста не назову, но человек он чрезвычайно высокий. А второй — хромает. И еще…

— Ну? — поторопил я усача.

— Месяц назад он чуть не задушил гулящую девку. Привел в номера, и что-то накатило на него, та еле вырвалась.

— Месяц назад? Месяц назад они убили ростовщика и братьев-часовщиков. Женщин среди жертв не было. А ему, видно, без этого никак.

— Больной ублюдок! — выругался Дрозд.

— Не без этого, — кивнул я. — Где они сейчас?

— Пьянствуют. Остановились у галантерейщика, но до ночи домой точно не вернутся. Можно наведаться.

— Так и сделаем.

Лесок кончился, дорога вышла в поля, и сразу стало ветрено. Хорошо, хоть дождь сегодня не зарядил. И так лужи едва ли не по колено. Еще б застряли, выталкивай карету тогда…

— Что с дочкой маркиза? — уточнил Валентин.

— Порядок. Не знаешь, у них другие дети есть?

— Мальчик и девочка, близнецы. Их к родне пока отослали.

— Ясно, — вздохнул я и попросил: — А вот теперь рассказывай все, что знаешь о Валиче. Похоже, нам его уже сегодня исполнять придется.

— Вдвоем?

— Да. Остальным об этом знать необязательно.

— Понял, — ухмыльнулся Дрозд.

— Не зазнавайся, — сразу срезал я его. — У всех нас свои секреты есть…

— Как скажешь, командир, — пожал плечами Валентин. — Что же до Валича… С войны он безвылазно живет в имении, порядки там армейские. Расписание караулов и план особняка имеются. Думаю, получится забраться в спальню графа через окно.

— Он не запирает ставни на ночь?

— После смерти сыновей граф терпеть не может находиться в закрытых помещениях. Внизу всю ночь караулит кто-нибудь из его людей, и, поскольку они меняются, в нашем распоряжении будет не больше двух часов.

— Уложимся, — подумав немного, решил я. — Что с лестницей?

— Возьмем на конюшне.

— На конюшне? Нет, Валентин, так дело не пойдет! Лестницу прихватим с собой. Привяжем на крышу кареты.

— Хорошо. Как действовать будем?

— Сначала разбираемся с убийцами, потом навестим Валича. Где сейчас Гуго и Берта?

— Ждут нас на въезде в город. Их придется с собой взять, чтоб на шухере постояли…

— Все правильно, — кивнул я. — Только надо заехать в гостиницу и забрать из номера мою сумку.

— А потом это нельзя сделать?

— Она мне понадобится. Да и переодеться не помешает. И да — внутрь пойду один. Еще не хватало наследить.

— Ладно, — не стал спорить с таким решением Валентин, — ты начальник, тебе видней.

— И не говори…

Жил так и оставшийся для меня безымянным галантерейщик на самой окраине Рживи, и его выглядывавшая из-за покосившегося забора двухэтажная хибара на обиталище преуспевающего торговца нисколько не походила. Крыша в прорехах, пыльные окна, отошедшие и рассохшиеся доски облицовки. Сад на задворках запущен, от соседних домов, столь же неухоженных, участок отгораживали густо разросшиеся вишневые деревья. Собаки нет. Слуг тоже.

На улице — никого. Лишь мимо ворот грузно прошествовала вырядившаяся в застиранные обноски Берта с плетеной корзиной на плече. Да еще старый пьянчуга прикорнул в сорняках на обочине. Это Гуго себе местечко у перекрестка присмотрел. Только бы за бродяжничество не забрали.

— Ну идем, командир? — поторопил меня Валентин.

— Слуг точно нет?

— Всех повыгонял. И живет один. Сведения точные, не сомневайся.

— Тогда идем.

Перемахнув через забор, мы настороженно оглядели заросший густой травой двор и обежали дом. Кусты, забор, выходящая на другую улицу калитка…

— Стой здесь. Заметишь что-нибудь подозрительное — сразу свисти, — приказал я и, поправив ремень болтавшейся за спиной сумки, заглянул в распахнутый сарай.

Пыль, плесень и запустение, только у входа сгрудилось несколько тюков и бочонков. Но шарить там слишком рискованно — внимательный человек сразу следы заметит.

Именно по этой причине я не стал пытаться отпереть входную дверь — а ну как где-нибудь неприметную ниточку протянули? — и, предварительно стянув с ног грязные сапоги, забрался в дом через оставленное на весь день открытым окно.

Внутри оказалось ничуть не лучше, чем снаружи. Такое впечатление — хозяин сюда лишь ночевать и приходит. Ночевать и пить: на усеянном хлебными крошками столе валялось сразу несколько пустых кувшинов.

И понятно, почему все нараспашку: запашок стоит еще тот. Будто что-то сдохло — аж комок к горлу подкатил. Но это больше из-за похмелья, наверное…

Я оставил сумку на подоконнике и прошелся по комнате, внимательно прислушиваясь к скрипу половиц. Запомнил наиболее опасные места, заглянул в шкаф и не сильно удивился, обнаружив там еще с десяток кувшинов, судя по весу — полных.

Не найдя больше ничего интересного, двинулся дальше и сразу наткнулся на спальню хозяина. Уже шагнул через порог и как вкопанный замер на месте: зеркало!

Мутное зеркало в пыльной, поцарапанной раме.

Дождавшись, пока успокоится нервно постукивавшее сердечко, я на карачках пробрался в комнату, без особой надежды заглянул под кровать, затем переворошил перину и, к немалому своему удивлению, выудил из-под нее увесистый кошель. Ну надо же…

Деньги сунул обратно и откинул крышку сундука. Наскоро перебрал сложенное в стопки чистое белье и старательно сложил его обратно в том же порядке. В шкафу тоже обнаружилась лишь пыльная одежда, и, здраво рассудив, что тайники здесь искать бесполезно, я поспешил дальше.

В соседней комнатушке, судя по всему, жили гости. Словно отражая разницу в характерах, одна кровать оказалась аккуратно заправлена, а на второй разве что верхом не скакали. Здесь же стоял запертый на висячий замок дорожный сундук, и побороть искушение заглянуть внутрь оказалось вовсе непросто.

Нет, не стоит на рожон лезть. Если убийцы заметят, что кто-то к ним наведывался, сразу в бега ударятся. Ни к чему это. Да и не столь они наивны, чтобы улики на самом видном месте оставлять.

Я внимательно осмотрел, все ли оставил на своих местах, и вышел в коридор. Потер зудевший из-за пыли нос и отправился дальше. Кухня, гостиная, кладовка — ничего. Ладно, идем на второй этаж.

Рассохшаяся лестница немилосердно скрипела, и даже пришлось спуститься вниз и подняться, ступая на этот раз у самой стены, чтобы понять, можно ли вообще бесшумно попасть наверх. Это днем звуки приглушены, а в ночной тиши каждый шорох слышен.

Получилось. Вот только, судя по пыльному полу, на второй этаж никто не заглядывал уже несколько месяцев. Выходит, и мне туда не надо. Да и наследить проще простого.

Но, с другой стороны, ступеньки-то вовсе не такие пыльные. С чего бы это, а? Зачем кому-то подниматься по лестнице, но не проходить при этом в комнаты? Непонятно.

Я еще раз огляделся, потом запрокинул голову и тихонько рассмеялся, увидев темный проем чердачного люка. Ага, вот и вмятины на полу, не иначе от лесенки остались.

Оценив высоту потолка, я привстал на цыпочки, ухватился за край люка и подпрыгнул. Подтянулся, перекинул правый локоть и, выполнив выход силой, оказался наверху. Пригибаясь, чтобы не набить шишек о стропила, прошел в глубь чердака и удивленно присвистнул, заметив натянутый гамак.

Ни за что не поверю, что убийцы сюда забираются отдохнуть.

И точно — стоило пройти немного дальше, как взгляд выхватил неплотно прилегающую и ко всему прочему почти не пыльную доску. Я осторожно потянул ее на себя, отложил в сторону и вытащил из тайника какой-то сверток. Аккуратно развернул грубую материю и тихонько рассмеялся.

Попались!

Меж страниц пухлого томика с плохо различимым клеймом монастырской библиотеки торчала закладка, и отмечала она именно ту самую молитву «О противлении скверне». Да и плохо очищенный трехгранный штык прекрасно подходил под описание орудия убийства.

В яблочко!

Напоследок я взвесил в руке обвернутую провощенной бумагой стопку монет, убрал все обратно в тайник и вернулся к люку. Спрыгнул вниз, сбежал по лестнице на первый этаж и поспешил к оставленной на подоконнике сумке. Достал из бокового кармана небольшую фляжку и задумчиво посмотрел на кувшины с вином.

Нет, никакого яда — мало ли как отреагируют остальные, если у них на глазах подельник помирать начнет? — просто снадобье для укрепления сна. Настойка боярышника, хмеля, валерианы и еще десятка целебных трав не столько навевали сонливость, сколько позволяли не просыпаться в холодном поту из-за ночных кошмаров.

Выпьют и проспят до утра как убитые.

Как убитые? Хм… надеюсь, так и будет.

Понемногу долив настойки во все кувшины с вином, я вернулся к окну и, считая шаги, направился к двери. Уперся в стол, вернулся обратно и начал передвигаться вдоль стен. Вышел в коридор и под чудовищный скрип половиц переступил через порог хозяйской комнаты. К кровати подходить не стал, вместо этого посетил гостевую спальню и вернулся к открытому окну.

Сунул фляжку в сумку, минут десять повозился с рамой — еще не хватало ночью скрипом весь дом перебудить! — и выбрался во двор. Там махнул рукой замершему у калитки Валентину и полез через забор.

— Ну как? — уже шагая по улице, поинтересовался усач.

— Порядок.

— Будем брать?

— Да, немного за полночь. Сейчас отвезешь меня в поместье Левичей, а ночью заберешь на выезде. С дома глаз не спускайте — если вернутся не все или, наоборот, притащат кого-то с собой, придется это учитывать.

Мы дошли до кареты, я скомандовал: «Езжай!» — и забрался внутрь. Там сменил свою запыленную одежку на одеяние официала Изгоняющих, сунул в карман фляжку с сонной настойкой и развалился на скамье.

Сейчас приеду и завалюсь спать. Завалюсь — если, конечно, за время моего отсутствия с Вероникой опять чего-нибудь не стряслось.

Но — нет; пусть девушка из кровати пока еще не вставала, но чувствовала себя гораздо лучше. За ней на всякий случай присматривал духовник, а вот брат-экзорцист маялся от безделья и занимался самокопанием. Все бы ничего, только, прознав о моем возвращении, Марк Бонифаций Тарнье воспылал желанием побеседовать с господином официалом о вчерашних событиях.

— Ну и что опять случилось? — заглянув в библиотеку, где парень корпел над листом писчей бумаги, поинтересовался я.

— Господин Март, — вскочил на ноги звякнувший колокольчиками экзорцист, — надеюсь, вы уделите мне малую толику своего времени…

— Ближе к делу.

— Для меня остается непонятным кое-что произошедшее во время вчерашнего ритуала, и если бы вы любезно согласились помочь восстановить ход событий…

— Спрашивай. — Я плюхнулся в кресло у окна и поморщился: — Не жарко тебе в этой коже? Упрел, поди…

— Да нет, нормально…

— Снимай шляпу, а то облысеешь раньше времени. И маску сними, не разобрать, что бубнишь…

Марк с тяжелым вздохом избавился от шляпы с полумаской и оказался совсем молодым пареньком. Остролицым, бледнокожим, со слипшимися от пота вихрами светлых волос. И только глаза выдавали в нем Изгоняющего. Были они для такого юнца слишком глубокими и темными. Тяжелыми. Смотреть в них не хотелось даже мне, что уж тогда говорить о простых бесноватых…

— Ну и что тебе непонятно?

— Ничего! — едва не сорвался на крик Марк, нервно оглянулся на дверь и понизил голос: — Я все сделал правильно, все! Никаких ошибок! Почему же так произошло?

— Давай тогда разбираться, — вздохнул я, изрядно раздраженный необходимостью возиться с протеже Малькольма Паре. — Что, вообще, по-твоему, вчера произошло?

Брат-экзорцист надолго замолчал, уставившись в одну точку, потом прошелся вдоль книжных стеллажей и неуверенно предположил:

— Бес сумел забраться ко мне в душу.

— Правильно. А что стало тому причиной?

— Неведомым образом нечистому удалось обойти защиту! Но младшему бесу такое не под силу!

— А ты уверен, что это был младший бес?

— А как иначе? — резко остановился звякнувший серебром колокольчиков Марк.

— И ничего не показалось тебе странным? — Я глянул на висевший меж заставленных книгами стеллажей портрет какого-то предка маркиза и подсказал: — Подумай, не читал ли ты о подобных случаях во время обучения?

Изгоняющий упрямо вздернул подбородок, но сразу как-то обмяк и неуверенно предположил:

— «Кельмская блудница» подходит. — И тут же яростно рубанул рукой воздух: — Нет, эта напасть никогда не касалась невинных девиц!

— Ну вот мы и начали подходить к сути твоего вопроса. С чего ты взял, что Вероника — невинная девица?

— Я разговаривал с ее духовником, и он заверил меня в этом. Не было никаких признаков…

— Какую обязательную процедуру в случаях, когда природа беса точно не известна, ты пропустил? — перебил я экзорциста, едва сдерживаясь от того, чтобы не заржать в голос.

Сюрреализм чистой воды: дилетант устраивает разнос дипломированному Изгоняющему! Ну не бред ли?

— Все было сделано правильно!

— Что ты упустил? Думай!

— Личный осмотр? — нахмурился Марк. — Но что бы он мне дал? Да и духовник…

— Ты поверил постороннему человеку на слово и смотри, чем оно в итоге обернулось. — Я поднялся из кресла, подошел к двери и уже на пороге обернулся: — А обнаружь ты при осмотре следы поцелуев там, куда девиц обычно не целуют, глядишь, и не ограничился бы стандартной защитой.

— И что теперь делать? Что писать в отчете?

— Мне без разницы. Что хочешь, то и пиши.

Я покинул библиотеку и захлопнул за собой дверь. Беззвучно выругался — вот Паре удружил так удружил! — и поплелся к себе в комнату. Там аккуратно развесил на спинку стула одежду и завалился в кровать. Надо выспаться, ночью точно не до этого будет…

Хоть и говорят, будто сон на закате — последнее дело, но проснулся я заметно посвежевшим и отдохнувшим. Еще и проголодавшимся.

Какое-то время повалялся, перебарывая дремоту, потом выбрался из кровати, оделся и задумался, не сходить ли на кухню Конечно, человеку в моем нынешнем положении не пристало у поварих еду выпрашивать, но уж больно кушать хочется.

От необходимости выбирать между подмоченным реноме и, муками голода избавил стук в дверь. Я выглянул в коридор и вопросительно глянул на мажордома:

— Да, Миклош?

— Ее сиятельство интересуется, не соизволите ли вы присоединиться к ней за ужином.

— Разумеется, присоединюсь! — обрадовался я. — Почему не присоединиться?

На этот раз мажордом проводил меня не в столовую, где мы завтракали утром, а в небольшой уютный салон, служивший хозяйке дома для приема гостей. Сама Изабелла с радушной улыбкой вышла мне навстречу и протянула руку:

— Надеюсь, Себастьян, я не очень вас стеснила приглашением разделить со мной трапезу? Вероника еще слаба, а мне жуть как не хочется ужинать в одиночестве. Тишина просто сводит меня с ума.

— Что вы, что вы! — Я поцеловал маркизе руку и, совершенно не кривя душой, признался: — Это честь для меня…

— Скажете тоже! — рассмеялась Изабелла.

— Вовсе нет. Признаюсь честно, было сильное желание прошмыгнуть на кухню и немного там похозяйничать.

— Так чего же мы стоим? — Маркиза опустилась за стол и указала на место напротив: — Присаживайтесь, прошу вас…

Я присоединился к ней и только тут обратил внимание, что нынешнее платье хозяйки дома отличается куда более откровенным декольте. В ушах поблескивали серьги, на шее белела нить жемчужного ожерелья, а собранные в сложную прическу волосы скрепляла украшенная рубинами заколка.

Ну да с женщинами так обычно и бывает — стоит только отступить тревогам, как они немедленно вспоминают о своей внешности.

— Что будете пить? — спросила Изабелла. — Бренди?

— Спасибо, лучше вина.

С кухни принесли сводящие с ума одними своими ароматами блюда, и мы приступили к ужину. В один миг расправившись с бульоном, я положил себе два рулетика из фарширован, ной грибами курятины и отпил вина. Великолепно. Просто великолепно.

Затем были пирожки с непонятной, но на диво нежной начинкой и еще какие-то разносолы, на которые меня, откровенно говоря, не хватило. И так возникло желание ослабить ремень, а это совсем уж никуда не годится. Еще работать сегодня.

Налив себе и маркизе вина, я откинулся на спинку стула и блаженно улыбнулся:

— У вас великолепные повара, маркиза. Просто великолепные.

— Вы им льстите, — не приняла Изабелла эту похвалу всерьез и потеребила украшавшую шею жемчужную нить. — Разве у вас в имении повара хуже?

— Моем имении? — Я отпил вина и покачал головой: — Честно говоря, никогда там не был.

— Как так? — опешила маркиза. — Вы же говорили…

— Нет, имение есть. Имение под Сарином и пара орденов — вот и все, чем обогатила меня война. Ни поместья, ни наград я пока так в глаза еще и не видел, но ничуть по этому поводу не переживаю.

— О, так вы герой? Расскажете?

Изабелла встала из-за стола и направилась к стоявшему у стены невысокому диванчику. Пока маркиза шла, я любовался ее точеной фигуркой, потом отвел взгляд и тоже поднялся на ноги.

— Боюсь, рассказчик из меня никудышный. Да и не о чем особо рассказывать. Еретики пытались нас убить, мы отвечали им взаимностью.

Я передал Изабелле оставленный ею на столе бокал и, не став присаживаться рядом, опустился в глубокое кресло в углу. Пока прислуга убирала со стола, хозяйка дома с задумчивым видом рассматривала на просвет рубиновое вино, а стоило нам вновь остаться наедине, неожиданно спросила:

— Страшно было?

— Не то слово.

— И вы так легко это признаете? — в удивлении выгнула маркиза тонкую бровь.

— Глупо сейчас строить из себя героя! — рассмеялся я. — Страшно. Конечно, было страшно…

— А Высших видели?

— Доводилось, — без особого воодушевления признал я.

Высшими называли людей, обладавших врожденной восприимчивостью к потустороннему, чьи души поработили бесы. Они были основной ударной силой еретиков и своей темной волшбой обеспечили армии Ланса немало побед. Нам лишь чудом повезло отыскать способ отправлять обратно в Бездну этих обретших небывалое могущество нечистых.

Повезло — да…

Я вспомнил жгучую тяжесть проклятого металла в руке и вздрогнул, когда сознание кольнул отголосок терзавшей когда-то душу боли. Жившее в зачарованных наконечниках призрачное пламя без труда пожирало саму сущность Высших, но с такой же легкостью оно сжигало души рискнувших прикоснуться к этому страшному оружию глупцов.

— Себастьян, — окликнула меня Изабелла. — Что с вами?

— Неприятные воспоминания. — Я через силу улыбнулся и махнул рукой. — Все в порядке, просто война — это не лучшая тема для разговора.

— И о чем бы тогда вы желали поговорить?

— Быть может, о новой герцогине? Что вы о ней думаете?

— А что вы думаете о его величестве? — звонко рассмеялась маркиза. — Я ведь ее сиятельство и в глаза не видела!

— Видеть и иметь собственное мнение — это разные вещи.

— Полагаю, ей придется нелегко, — задумалась Изабелла. — Слишком многие считают ее ставленницей Акраи. И вам ли не знать, что некоторые обиды не забываются никогда?

— С этим не поспоришь…

Какое-то время мы беседовали о политике, затем обсудили грешки знатных горожан и только перешли от мирской жизни к делам духовным, когда стоявшие у дверей часы пробили десять раз. Я с сожалением выбрался из бесовски удобного кресла и вздохнул:

— Как-то мы с вами засиделись.

— И не говорите.

Изабелла протянула мне руку, и я помог ей подняться с дивана.

— Знаете, Себастьян, вы были неправы. Вы очень интересный собеседник.

— А вот теперь вы мне льстите, — тихонько рассмеялся я.

По пустым коридорам мы прошли к опочивальне Изабеллы; та распахнула дверь, переступила через порог и вдруг с ненаигранной горечью поинтересовалась:

— И почему только мужики такие сволочи?

— Что вы имеете в виду? — опешил я.

— О, не волнуйтесь так, речь вовсе не о вас, дорогой Себастьян, — улыбнулась маркиза. — Или вы тоже не пропускаете ни одной юбки, как мой дражайший супруг?

— Вам не стоит так говорить.

— А почему нет? Думаете, я не знаю об этой рыжей корове с огромным выменем? Все я знаю и о ней, и о других…

— Вам просто ударило в голову вино, — начал увещевать я маркизу и, нервно оглядев по-прежнему пустой коридор, шагнул в спальню. — Успокойтесь, Святых ради. От таких разговоров никому лучше не станет.

— Думаете, я пьяна? Вовсе нет! — отмахнулась Изабелла. — Вот скажите, Себастьян, почему так получается? Почему обязательно тащить в постель каждую смазливую дурочку?

— Я бы расценил это как тягу к прекрасному. Женщины — квинтэссенция красоты, и мужчины просто не могут перед ними устоять.

— Тягу к прекрасному? А старухам вроде меня место уже на помойке?

— Ну что вы такое говорите? Какая помойка?! — возмутился я. — Вам ли волноваться? Вы прекрасны, маркиза!

— Вы полагаете, Себастьян? — заинтересовалась Изабелла, и в самом деле едва ли перешагнувшая середину четвертого десятка. — Неужто действительно находите меня привлекательной?

— Действительно нахожу, — подтвердил я, нисколько не покривив душой. — Даже не сомневайтесь…

Маркиза как-то очень уж неопределенно улыбнулась и вдруг развернулась ко мне спиной:

— Не буду, если поможете мне с платьем, — без тени смущения заявила она.

— Изабелла, вы совершенно напрасно рассчитываете на мою порядочность…

— В самом деле?

— Да.

— Тогда не забудьте запереть дверь.

Ну я и запер.

А что еще оставалось? Не убегать же…

7

После я лежал в постели, прислушивался к размеренному дыханию Изабеллы и ломал голову над тем, как умудрился очутиться в столь двусмысленном положении. Все же переспать с замужней дамой из высшего света — не самая лучшая затея. Слишком серьезными неприятностями это чревато. И чревато не столько для меня, сколько для маркизы. Я-то перекати-поле, а ей с супругом разбираться.

Но чем дольше припоминал наш разговор за ужином, тем больше убеждался, что вел себя безупречно, никаких намеков и, Святые упаси, поползновений не допускал. И дело вовсе не в какой-то особой привлекательности господина Марта, а исключительно в семейных проблемах четы Левичей.

Не причина, но следствие.

Подождав еще какое-то время, я убедился, что маркиза по-прежнему пребывает в глубоком сне, откинул простыню и начал торопливо одеваться. Если все сложится удачно, Изабелла проспит до утра и даже не заметит моего отсутствия. Ну а если сонная настойка все же подведет — тоже не беда, как-нибудь выкручусь.

Обувшись, я приоткрыл массивную раму, уселся на подоконник и осторожно вылез наружу. Ухватился за водосточную трубу, повис и, даже особо не перепачкавшись, спустился по ней на землю. Мог бы и просто спрыгнуть, но зачем? Ночью акробатические трюки ничем хорошим закончиться не могут, да и убедиться, что обратно забраться смогу, тоже не мешало.

Замерев на месте, я прислушался к ночной тиши, постоял так с минуту и побежал к забору. Отодвинул в сторону заранее подломанную Валентином доску и через дыру выбрался наружу. Дальше пришлось срезать через лес, и к дожидавшемуся меня на условленном месте усачу я прибежал заметно запыхавшимся.

— Опаздываешь, командир! — выказал неудовольствие нервно топтавшийся на обочине Дрозд.

— Так получилось.

Я забрался в карету и начал переодеваться в более уместное для ночного нападения одеяние. Штаны из плотной ткани, темная рубаха, легкая куртка, солдатские ботинки. Ножи — без ножей сегодня никуда. Шило тоже пригодится.

— Так получилось? — хмыкнул Дрозд и потянул носом воздух: — А от тебя, командир, часом, не духами маркизы попахивает?

— Гони давай! — потребовал я. — Нам, край, до рассвета обернуться надо!

— Толково, знатное алиби себе обеспечил, — хохотнул усач и забрался на козлы. — Н-но! Пошли!

Карета затряслась на кочках, и я поудобней развалился на сиденье, но сна не было ни в одном глазу. Понемногу начало накатывать беспокойство и, как обычно в таких ситуациях, захотелось, чтобы все побыстрее закончилось.

Беспрестанно поминая всех Святых, я с трудом дотерпел до города и, как только Дрозд остановил лошадей, поспешил выбраться на улицу. Соскочивший с козел Валентин распахнул покосившиеся ворота и махнул руками:

— Гуго, быстрее давай!

Дремавший на стоявшей во дворе телеге фокусник приподнялся с соломы, шумно зевнул и взялся за поводья.

— Пошла! — понукнул он лошаденку, и та, недовольно прядая ушами, выкатила повозку на улицу.

— Снял вот халупу, — махнул Гуго рукой в сторону темневшего в ночном мраке домишки. — Отсюда до места недалече…

— Берта где? — забеспокоился я.

— Здесь я, — выступила из кустов циркачка. — Телегу с собой брать обязательно? Как бы соседи не всполошились.

— Обязательно, — подтвердил Дрозд, успевший загнать карету во двор и вернуться к нам.

— Тебя не спрашивали, — огрызнулась Берта.

— После отвезете тела за город и сбросите в затопленные штольни. Валентин объяснит, как проехать.

— К чему такие сложности? — зевнул Гуго.

— Мертвецы должны раствориться в воздухе, ясно вам? Просто исчезнуть.

— Как скажешь, — пожал плечами фокусник и поторопил нас: — Забирайтесь уже быстрее! Скоро ночь кончится! — Он взмахнул поводьями, и лошаденка покатила телегу по улице. — Вот прихватят нас стражники с трупами, хлебнем лиха.

— Ты уж постарайся, чтоб не прихватили. — Я уселся рядом с Дроздом и свесил ноги. — Внутрь пойдем мы с Валентином. Сначала разберемся с хозяином, потом с его гостями. Берта, ты карауль на заднем дворе. Гуго, останешься на улице. Дождешься сигнала и сразу подгоняй телегу к дому. Заметите что-нибудь подозрительное — действуйте по обстоятельствам.

— Как забираться будем? — уточнил усач.

— Через окно. Днем немного повозился с рамой, проблем не будет.

— Ясно.

— Вот и хорошо. А теперь слушай и запоминай. — Я постарался припомнить все свои перемещения по дому и начал инструктаж: — Как залезем в окно, прямо не иди. Посреди комнаты стол, на нем куча кувшинов — толкнешь, нашумишь. Двигайся вдоль стен. Пять шагов вправо, потом одиннадцать и снова поворот. Через шесть шагов будет дверь. В коридоре осторожней — там половицы скрипучие, ступай только у самых стен. Идем налево, вход в хозяйскую комнату в семи шагах. Туда не ломись — сам справлюсь. Еще через пять шагов — гостевая. Один не лезь, дождись меня.

— Кровати там как стоят? — уточнил Валентин.

— У боковых стен напротив друг друга. Шесть шагов от двери, потом три в любую сторону и окажешься у изголовья.

— Вроде понятно все. Главное, чтобы соседские собаки не всполошились.

— Да нет там цепных псов поблизости. Через два дома только, — влез в разговор Гуго. — А теперь выметайтесь. — И он натянул поводья, остановив телегу на перекрестке.

— Идем! — поторопил я подельников, и мы зашагали к нужному дому.

За одним из заборов забрехала собака, и к ее лаю немедленно присоединились шавки на соседних улицах. Но впереди царила тишина, и мы поспешили дальше. А когда укрылись в густой тени вишневых деревьев и через щели в заборе стали изучать халупу галантерейщика, лай начал понемногу стихать.

— За мной! — не заметив ничего подозрительного, скомандовал я и поднырнул под ворота. Подбежал к дому, прижался спиной к стене и указал Берте на задворки: — Карауль у калитки! — Присел под окном и стянул сначала один сапог, потом другой. — Валентин, разувайся!

Девушка скрылась во мраке, тихонько выругавшийся усач избавился от обуви, и мы на пару приоткрыли раму и забрались внутрь. Постояли, напряженно вслушиваясь в ночные шорохи, а потом я шагнул вбок и едва не растянулся, наступив на кувшин. Не сними обувки, — точно бы нашумел.

— Осторожней! — предупредил я усача и двинулся дальше. На пятом шаге повернул и в обход стола прокрался к выходу. Высунулся в коридор, дождался Валентина и, бесшумно ступая босыми ногами вдоль стен, подобрался к хозяйской комнате. Расслышал сиплый храп и подтолкнул усача: — Проходи…

Сам проскользнул в дверь, обошел светлое пятно свалившейся на пол подушки и встал у кровати, на которой мерно посапывал растянувшийся во весь свой рост хозяин.

Подняв подушку, я накрыл ею лицо жертвы и уверенным движением вогнал узкий клинок меж третьим и четвертым ребром. Сразу навалился сверху, и судорожно дернувшийся человек захрипел и засучил ногами, сбрасывая с постели одеяло. Впрочем, силы скоро оставили его, и он обмяк.

Первый готов.

Удостоверившись в смерти галантерейщика, я вытер нож о перину и вышел к дожидавшемуся меня в коридоре Валентину. Указал ему направо, пропустил вперед и двинулся к кровати у противоположной стены. Поудобней перехватив рукоять ножа, подался вперед и ошарашенно захлопал глазами: постель оказалась пуста!

За спиной послышался шорох, плеск хлестанувшей крови сменился бульканьем вырывавшегося из распоротой глотки дыхания, и после короткого хрипа в комнате вновь воцарилась тишина.

— Ты чего? — миг спустя оказался рядом Валентин. — Чего стоишь?

— Где еще один? — ухватил я его за грудки. — Точно все трое домой вернулись?!

— Отпусти! — прошипел Дрозд. — Сам видел, как они возвращались!

Я оттолкнул его, задумчиво глянул на заправленную постель и, вспомнив об увиденном днем гамаке, не удержался от ругательства:

— Бесов праздник!

— Чего еще? — вздрогнул Валентин и перестал отирать простыней забрызганное кровью лицо. — Что случилось?!

— Он на чердаке! — Я бросился к двери и позвал усача за собой: — Идем! Живо!

Мы рванули в дальний конец коридора, и позабывший предупреждение о скрипучих ступенях Валентин с ходу взлетел на второй этаж. В сердцах выругавшись, я куда осторожней поднялся до середины лестницы и уже оттуда прошептал недоуменно озиравшемуся раззяве:

— Люк прямо над тобой.

Тот запрокинул голову и вдруг, нелепо дернувшись, взвился в воздух. В один миг очутившись рядом, я ухватил Валентина за ремень, подпрыгнул и вцепился в захлестнувшую шею усача веревку. Вцепился — и поджал ноги.

Не ожидавший подобного финта убийца под тяжестью двух тел рыбкой нырнул в люк и врезался в нас подобно выпущенной из осадного орудия глыбе. Валентина отшвырнуло на лестницу, и он с грохотом скатился на первый этаж, а меня любитель веревок сбил с ног и всей своей тяжестью придавил к полу. Охнув, я запустил пятерню в длинные засаленные волосы, но этот гад растопырился, как морская звезда, и вдруг впился зубами мне в бедро. Да так лихо, что лишь пола кожаной куртки помешала ему вырвать кусок плоти.

Не разжимая челюстей, душегуб выудил откуда-то стилет, вслепую замахнулся — и я едва сумел отвести удар в сторону. Свободной рукой вцепился убийце в ухо, и тут упершийся ногами в стену крепыш резко подался вперед, навалился сверху…

…и обмяк, когда Валентин одним жестким ударом кинжала перебил ему хребет. Я не без труда спихнул с себя уже безжизненное тело и зашипел от боли, ощупывая бедро.

— Командир, ты как? — просипел растиравший шею усач.

— Жить буду.

Я расстегнул пряжку ремня, приспустил штанину и с тревогой уставился на укус. Но нет — куртка уберегла от увечья. Синяк, правда, будет просто жуткий.

— А меня, кха, чуть не вздернули. — Дрозд опустился на верхнюю ступеньку и, оттянув ворот, прикоснулся к протянувшейся поперек горла багряной полосе содранной кожи. — Как висельник теперь…

— Беги за остальными, — распорядился я и, ухватившись за приставленную к стене лесенку, поднялся на ноги. — Нам еще графом заниматься.

Валентин отправился выполнять распоряжение; я уткнулся лбом в перекладину, какое-то время постоял так, затем стиснул зубы и принялся взбираться на чердак. Ногу пронзила острая боль, из глаз потекли слезы, но треклятый душитель не перекусил ни артерий, ни сухожилий, а значит, надо просто перетерпеть боль. Просто — ага…

Очутившись наверху, я пару мгновений жадно ловил воздух открытым ртом, дождался, пока хоть немного перестанет ломить бедро, и заковылял к тайнику.

Впереди замаячил тусклый огонечек горевшей у гамака свечи, я переставил ее к тайнику, отодрал доску и заглянул внутрь. Ух, как бальзам на душу — все на месте. И штык, и книга с молитвами. Деньги тоже пригодятся. Пусть на них и кровь, но золото есть золото.

Едва не сверзившись, я слез с чердака, рывком перекатил мертвого убийцу к лестнице и столкнул его вниз. Прихрамывая и морщась, спустился следом и сунул обмотанные провощенной бумагой стопки монет озадаченному Гуго, который осветил фонарем замершее у его ног тело.

— Вижу, вы тут славно повеселились.

— И не говори. — Я задумчиво взвесил в руке томик с молитвами и спросил выглянувшего в коридор Валентина: — Ты мои записи не потерял?

— Как можно? — ухмыльнулся тот и похлопал себя по карману: — Все тут.

— Сожгите, — передал я книгу фокуснику и указал на спальню хозяина: — Из-под перины кошель достань и сундук в гостиной проверь. Да и вообще, пошарь тут на предмет тайников.

— Сделаем.

— В сарае возьми дерюгу, тела замотаете. Дом подпалите. Но пожар ближе к утру начаться должен. Справишься?

— Легко, — кивнул Гуго, которому явно не терпелось приступить к обыску.

— Сначала покойников в телегу погрузи.

— А вы куда? — опешил фокусник. — Берта на шухере, а один я надорвусь их таскать!

— У нас еще дела, — с усмешкой заявил Валентин.

— Какие еще могут быть дела?! — возмутился оскорбленный до глубины души Гуго.

— Перестань. — Я стянул с правой ноги убийцы ботинок со стоптанным каблуком, забрал у фокусника фонарь и захромал к собственной обувке, оставленной под окном. — И не шуми здесь, а то начнешь еще стены ломать.

— Ну вы вообще…

Необходимости шастать по окнам больше не было, и мы с Валентином покинули дом, как нормальные люди, а не ночные тати, — через дверь. Стараясь особо не маячить во дворе, я быстренько обулся, заскочил в сарай и только тогда поднял шторку потайного фонаря.

Сваленные у стены тюки никакого интереса не представляли, и первым делом я принялся срывать крышки с бочонков. И уже в пятом или шестом обнаружил тронутые ржавчиной гвозди с квадратными шляпками, точь-в-точь как те, что убийцы использовали для распятия своих жертв.

— Долго еще? — поторопил меня Валентин.

— Нет. — Я завернул четыре гвоздя в тряпицу, сунул ее в карман и похлопал по бочонку. — Отнеси к дому, пусть вместе с телами утопят.

— А штык с ботинком тебе зачем?

— Штык, чтобы раны соответствовали. Ботинком следы нужные под окном оставим. Молоток взял?

— Да.

— Тогда ходу.

Пригибавшийся под тяжестью гвоздей Валентин отволок бочонок в телегу; я вернул Гуго светильник, вышел во двор и уже вместе с усачом зашагал к калитке.

— Куда это вы намылились? — поинтересовалась прятавшаяся в тени Берта.

— Командир спешит в усадьбу вернуться, — объяснил Валентин и ехидно добавил: — А то маркиза проснется, а его нет. Непорядок.

— Иди, трепло, — подтолкнул я его в спину и поморщился из-за бесовски нывшего бедра.

— Ты, Себастьян, смотрю, времени зря не теряешь, — только и покачала головой циркачка.

Я ничего не ответил и, откинув щеколду, приоткрыл калитку. Огляделся и под тихий девичий смех шагнул на улицу.

Не язык, а помело у некоторых…

С графом все прошло без сучка без задоринки. Даже сам не ожидал. Перебрались через забор, придушили дремавшего под окном караульного, влезли в спальню. И не оставили старику ни единого шанса, сразу запихнув в рот кляп и спеленав по рукам и ногам.

Ну да опытному человеку провернуть такое — раз плюнуть. Куда сложнее оказалось начертать на полу, а потом и потолке длиннющую молитву. Хорошо хоть у меня рука набита, иначе до утра бы провозились.

В общем, с графом разобрались без проблем. Настоящие сложности начались после возвращения в усадьбу Левичей.

Как ни крути, покидал я Изабеллу в добром здравии, а вернулся изрядно помятым и забраться на второй этаж по водосточной трубе сумел только со второго захода. Хорошо хоть, сорвавшись первый раз, не нашумел. А то верхнюю одежду заранее снял, чтобы не изгваздать, — и застань меня кто под окнами маркизы в одном исподнем, хлебнул бы лиха.

Но обошлось. Скрипя зубами, влез в спальню, привел в порядок камзол, жадно выхлебал остававшееся в бокале вино и забрался в постель с одним лишь желанием выспаться.

Но мечты о долгом и крепком сне так и остались несбывшимися мечтами — маркиза проснулась еще затемно и, пребывая в игривом настроении, буквально выжала из меня последние остатки сил. А там уже светать начало, и пришла пора возвращаться к себе в комнату.

Не хватало еще, чтобы меня в хозяйской постели застукали. И так сердце не на месте…

— Себастьян, тебя что-то беспокоит? — приподнялась с подушки Изабелла, заподозрив по моей осунувшейся физиономии неладное.

Я лишь тяжело вздохнул, уселся на кровати и потянул на себя простыню. Потянул, желая скрыть побагровевший след укуса на левом бедре, а вовсе не из-за неуместной сейчас стыдливости. Сама маркиза обнаженной груди, на удивление пышной для дамы столь хрупкого сложения, совершенно не стеснялась и потому тихонько рассмеялась, заметив мое смущение:

— Ну же, Себастьян! Что случилось?

Я недолго поколебался, но решил ответить правду:

— Просто не понимаю, как это у нас получилось. Не в моих правилах оказывать внимание замужним дамам.

— Жалеешь?

— Вот еще! — фыркнул я. — Но если об этом узнает твой супруг… Я-то уеду, а тебе с ним жить.

— Себастьян, ты просто чудо! — улыбнулась маркиза и откинула с себя и без того почти не скрывавшее наготу одеяло. — Не беспокойся, мой благоверный от всего этого только выиграет.

— Как так?

Ничего не ответив, Изабелла облачилась в тончайший пеньюар и отошла туалетному столику. Придирчиво оглядела себя в зеркало, разгладила пару морщинок и встала у открытого окна.

— Всю жизнь я закрывала глаза на его интрижки. Старалась не слышать сплетен, надеялась, что когда-нибудь все переменится. Куда там! С каждым годом становилось лишь хуже и хуже. А теперь, когда с нашей доченькой приключилось такое несчастье, когда мне так нужна его поддержка… — Раскрасневшаяся Изабелла осеклась, не справившись с нахлынувшими эмоциями, но сумела взять себя в руки и продолжила: — Когда я больше всего в нем нуждалась, этот гад укатил в столицу! Бросил нас на произвол судьбы! И знаешь, Себастьян, — захотелось его убить!

— Не стоит… — Неловкость ситуации не помешала мне просунуть ноги в узкие брючины и затянуть ремень.

— Захотелось схватить что-нибудь тяжелое и выбить из него всю дурь! И я поняла, что не смогу простить, как делала всегда. Что надо найти отдушину, иначе рано или поздно обида разъест меня изнутри и доведет до беды! А мне, знаешь ли, вовсе не хочется потерять детей, дом, положение в обществе… — Маркиза понемногу успокоилась, и теперь ее волнение выдавала лишь резко вздымавшаяся грудь. Хозяйка особняка отошла от распахнутого окна и присела на кровать. — Твое внимание, Себастьян, и стало той самой отдушиной. Оно перекрыло обиду, напомнило, что тридцать пять лет и три ребенка — это еще не старость. Ты помог мне вернуть уверенность, но теперь я постараюсь тебя забыть. Пообещай, что никогда не вернешься…

— Не вернусь, — подтвердил я, одну за другой застегнул пуговицы рубахи и подмигнул: — Но не забуду.

— Спасибо. — И озябшая Изабелла скользнула под одеяло. — Спасибо тебе, Себастьян, за все.

Я прикрыл окно, от которого в спальню тянуло утренней прохладой, снял наброшенный на спинку стула камзол и спросил:

— А если об этой ночи узнает маркиз? Что, если ему кто-то о нас расскажет?

— Не беспокойся, — покачала головой Изабелла и неожиданно жестко улыбнулась: — Если мой супруг решит вдруг прислушаться к беспочвенным слухам, я превращу его жизнь в один непрекращающийся кошмар. И он об этом знает.

— О, женщины! — только и пробормотал я и, не прощаясь, выскользнул в коридор.

Никого не встретив по пути, прокрался по только-только начавшему просыпаться особняку к себе и прямо в верхней одежде без сил повалился на кровать.

Ну что за жизнь? Полночи врагам Короны глотки режешь, полночи с маркизой в постели кувыркаешься. Никаких полутонов. Слишком много эмоций — так и загнуться недолго.

Я потер нестерпимо нывшее бедро и с некоторой даже грустью подумал о маркизе. Хороша, бесовка. И умна. Знает, когда вовремя остановиться. А проблемы с нервами… Ну а кто вообще может на полном серьезе утверждать, будто у него с этим делом полный порядок? Я — точно нет. Не с моей работой.

Понемногу начал подкрадываться сон, но стоило задремать, как в дверь нервно заколотили. В голос выругавшись, я поднялся с кровати и выглянул в коридор. Хмуро глянул на пританцовывавшего от нетерпения брата-экзорциста и спросил:

— Что стряслось опять?

— Графа Валича ночью убили! — выпалил Марк Бонифаций не-помню-как-его-там-дальше.

— Ну и?..

— Это дело рук того самого убийцы-экзекутора! Пентакль, священные письмена…

— Послушай меня, Марк. — Я страдальчески сморщился и прислонился к косяку. — Нет никакого убийцы-экзекутора. Есть шайка разбойников, грабящих и убивающих состоятельных горожан. И расследованием этих преступлений будет заниматься стража, а не орден. Все ясно?

— Вы уверены? — срывающимся голосом уточнил парень.

— Я лично проводил осмотр места последнего якобы неудачного ритуала. К экзорцизму произошедшее там не имело никакого отношения. И это официальное мнение ордена.

— Как скажете, — помрачнел Марк. — Но разве вас прислали не для розыска убийц?

— А разве тебя прислали не выяснить, почему в городе столько бесноватых? — задал я встречный вопрос.

— Конечно, конечно, — закивал брат-экзорцист, прекрасно понявший намек не лезть в чужие дела. — С вашего позволения я пойду…

— Иди.

Про себя обругав последними словами заявившегося в неурочный час парня, я захлопнул дверь и вернулся в постель. Поворочался, понял, что больше не засну, и выругался вновь — уже в голос.

Ну что за ерунда? Почему так всегда — только соберешься прикорнуть, и обязательно кто-нибудь сон перебьет?

Морщась из-за боли в бедре, я уселся на кровати и обреченно вздохнул. Что ж, придется смириться с тем, что выспаться сегодня уже не получится. И сонную настойку пить бесполезно — того и гляди, на завтрак позовут.

И в самом деле, вскоре постучавший в дверь мажордом объявил, что стол уже накрыт, и пригласил меня в обеденную залу.

В отличие от вчерашних трапез сегодня компанию маркизе составили дочь, брат-экзорцист и духовник, поэтому с учетом суетившейся прислуги в комнате оказалось многолюдно. И немного тревожно.

Вероника была бледна и явно еще не успела толком прийти в себя; Марк первый раз на моей памяти появился на людях не в кожаном одеянии и потому заметно нервничал. Осунувшийся же Ференц и вовсе выглядел так, будто на нем всю ночь бесы катались. Уж точно хуже меня — факт.

А вот Изабелла оказалась на удивление свежа и мила. Даже в закрытом платье с длинными рукавами она смотрелась куда привлекательней своей нескладной пока еще дочурки, и я нисколько не удивился, заметив, с каким интересом посматривает на хозяйку дома брат-экзорцист.

— Себастьян! — всплеснула руками Изабелла при моем появлении. — Вы уже слышали об этом ужасном преступлении? Убили графа Валича!

— Кошмар какой… — покачал я головой, опускаясь на стул.

— Я в ужасе! Какое счастье, что вы согласились у нас задержаться! — продолжила щебетать маркиза, серебряной ложечкой размешивая сахар в фарфоровой чашке с чаем. — Старого графа никто терпеть не мог, но ведь убийцы могли забраться и к нам! Возможно, только ваше присутствие их и отпугнуло!

— Очень сомневаюсь, — покачал я головой, перекладывая себе на тарелку поджаренные тосты. — В любом случае, нет никаких причин для беспокойства. Уверен, задержание душегубов — вопрос нескольких дней.

— Вы полагаете? — заморгал покрасневшими глазами духовник.

— Глава стражи показался мне человеком толковым.

— Столько времени прошло, а они так никого и не арестовали! — фыркнула Изабелла.

— Они просто не там искали. Теперь все изменится, — веско заявил я, отпил чаю и добавил: — К сожалению, больше ничего сказать не могу. Тайна следствия.

— Понимаю, все понимаю, — улыбнулась уголками губ маркиза. — Надеюсь, вы нас не оставите на произвол судьбы?

Я поперхнулся, прикрыв рот салфеткой, откашлялся и уставился на Изабеллу, в глазах которой так и плясали смешинки.

— К величайшему сожалению, дела требуют моего неотложного присутствия в другом месте. Да и брату Марку больше нет никакой необходимости здесь оставаться.

Теперь подавился экзорцист. Впрочем, мое решение он оспаривать не стал и со смиренным видом подтвердил:

— Думаю, с Вероникой теперь все будет хорошо. — Марк кивнул, словно пытался убедить в этом себя самого, и неожиданно добавил: — Единственное, Ференц, мне хотелось бы переговорить с вами до отъезда.

Надо отдать духовнику должное — он не подавился. Спокойно дожевал кусочек кренделька, тщательно вытер губы салфеткой и сказал:

— Я в полном вашем распоряжении.

Дальше разговор сам собой сошел на нет, и остаток завтрака мне показался несколько скомканным. Первой из-за стола встала Вероника, а там и маркиза последовала за дочерью. Я тоже засиживаться не стал, чему в немалой степени поспособствовали три кружки чая, но, стоило подняться, испытывая настоятельную потребность посетить уборную, как меня немедленно остановил брат-экзорцист:

— Прошу вас, господин Март, поприсутствовать при разговоре. Это не займет много времени.

— Как скажете, — не стал я отказывать, памятуя о просьбе Малькольма Паре присмотреть за пареньком.

Мы прошли в комнатку духовника, и Марк с места в карьер бросился в атаку.

— Вы солгали, когда я расспрашивал вас о Веронике! — шагнул он к Ференцу. — Вы солгали, и это чуть не погубило и ее жизнь, и мою!

— Не понимаю, о чем вы! — уверенно заявил в ответ духовник и спокойно скрестил на груди руки, но его левое веко начал дергать нервный тик. — Извольте выражаться понятнее!

— Вы заявили, что Вероника невинна, как слеза младенца! — прорычал экзорцист. — И только поэтому я пренебрег необходимыми процедурами, решив из уважения к маркизу не тревожить лишний раз его дочь! И чем это обернулось?! Нашими душами едва не завладели бесы!

— Вероника действительно невинна! — возразил Ференц дрогнувшим при упоминании девушки голосом. — Как только у вас хватает совести утверждать обратное?

Я сделал Марку предостерегающий жест, но того было уже не остановить. Будто нацелившийся на красную тряпку бык, он подступил вплотную к духовнику и прямо ему в лицо проорал:

— Да потому, что она не девица! — Брат-экзорцист сполна насладился ошеломлением Ференца, а потом и вовсе добил его жестоким вопросом: — Какой же вы духовник, если этого не знали?

Духовник недоуменно захлопал глазами и в один миг посерел, но все же сумел взять себя в руки и уточнить:

— Не девица? Как такое может быть? Вы уверены?

— Более чем! «Кельмская блудница», вот какой бес в нее вселился! К тому же на ее теле впоследствии были обнаружены отметины поцелуев, — разоткровенничался Марк и ехидно заметил: — А как такое могло произойти, лучше спросить у вас.

— Это все Петер, — севшим голосом пробормотал Ференц и, приложив руку к сердцу, повалился на стул. — Я подозревал, я предупреждал… Это все он…

— Какой еще Петер?

— Петер Ковач, он был репетитором у детей маркиза. — Духовник вытер со лба мелкие бисеринки пота и обреченно покачал головой: — Не так давно Вероника на исповеди покаялась, что испытывает к нему греховное влечение, и я… я настоял, чтобы Петеру дали расчет. Не объясняя причин, но Вероника с тех пор на меня даже не взглянула. Я желал ей лишь добра, хотел защитить ее от этого мерзавца, а она возненавидела меня… — Ференц спрятал лицо в ладонях и неожиданно заплакал.

Марк ошарашенно уставился на сотрясавшегося в рыданиях священника; я тронул его за плечо и указал на дверь.

— Ну и чего ты этим добился? — спросил я уже в коридоре.

— Я выяснил причину бесноватости! — подбоченясь, заявил брат-экзорцист. — Теперь ясно, что всему виной греховная связь!

— Ты выяснил лишь причину одного-единственного случая. И если уж на то пошло, что ты собираешься делать с этим дальше?

— Надо немедленно задержать совратителя! — Марк не обратил внимания на явственно прозвучавший в моем голосе скепсис и резко рубанул рукой воздух: — Возможно, именно он первопричина творящейся в городе бесовщины!

— Ну-ну, — хмыкнул я. — А на каком основании ты задержишь этого самого Петера Ковача?

— Но он же… — Брат-экзорцист осекся и обеспокоенно посмотрел на меня. — Он же…

— Обесчестил наследницу маркиза? И ты собираешься объявить об этом во всеуслышание? А какое до этого дело ордену?

— Он повинен в бесноватости Вероники. Должен быть повинен…

— Полной уверенности у нас в этом нет, — парировал я. — А еще у нас нет права на ошибку.

— И что делать?

— Сейчас ты отправишься в Рживи и уведомишь Яна Горача о нашем желании побеседовать с возможным свидетелем. А после мы отправимся к Ковачу и на абсолютно законных основаниях вытрясем из него все, что он знает.

— Так и поступим! — оживился Марк и бросился бежать по коридору. — Надо собрать вещи!

Я только покачал головой, не испытывая ни малейшего энтузиазма по поводу этой зацепки. Как ни крути, работа уже выполнена. Граф Валич отправился к праотцам, а с возросшей активностью бесов святые отцы сами как-нибудь разберутся. Без меня.

Да и какой резон горячку пороть? Так и так Дрозда дожидаться придется. Не пешком же в Рживи топать.

Валентин объявился уже после полудня. С покрасневшими от недосыпа глазами, усталый и злой, как бес. Если я хоть немного успел вздремнуть, то его выдернули из постели еще до рассвета.

Мне хорошо — я от этого дела заблаговременно отбрыкался, а вот Дрозд как представитель надзорной коллегии хлебнул лиха сполна. Весь город стоял на ушах, слухи множились и становились один невероятней другого, а стражников и вовсе перевели на казарменное положение. Нервотрепка вышла знатная. Когда на тебя наседают, требуя добиться успеха в расследовании совершенного самим тобой преступления, — это что-то с чем-то. В столь двусмысленном положении оказываться еще не доводилось.

— Ну едемте, господа хорошие! — сипло поторопил нас Валентин, когда слуги загрузили на крышу кареты пожитки экзорциста.

— Маркиза… — Я поцеловал руку вышедшей проводить нас хозяйки, незаметно для остальных пожал тонкие пальчики и отступил на шаг назад.

— Прощайте, Себастьян. Благодарю вас за все. — Изабелла скрыла улыбку, приложив к губам надушенный платочек, и повернулась к экзорцисту, уже не находившему себе места от нетерпения: — Брат Марк, вы всегда будете желанным гостем в нашем доме. Не спаси вы душу Вероники, я бы этого не пережила. Да хранят вас Святые.

— Вы слишком добры ко мне. — Парень шевельнулся, и нашитые на его одеяние колокольчики мелодично звякнули. — К сожалению, дела не ждут…

— Прощайте!

Мы погрузились в карету, Валентин велел сидевшему на козлах мальцу сильно не гнать, залез к нам и моментально заснул. Марк поглядел на него с неприкрытым удивлением; я только усмехнулся и тоже прикрыл глаза.

А что? Разве кто-то подряжался развлекать экзорциста в дороге разговорами? Не припомню ничего такого…

На въезде в город нас остановили стражники. Распахнули дверцу, глянули на нахохлившегося подобно ворону брата-экзорциста да продиравшего глаза Валентина Дрозда, заранее выпроставшего из-под камзола служебную бляху, и без вопросов разрешили ехать дальше.

— А куда ехать-то? — подошел бросивший поводья малец. — Господин Дрозд, куда вас везти?

— Ну? — глянул на меня Валентин покрасневшими глазами безумного кролика и сунул ладонь под ворот, где на шее багровела оставленная веревкой ссадина.

— Вы езжайте в ратушу и отыщите Яна Горача. Как переговорите с ним, встретимся в корчме, где мы с тобой ужинали. А я пешком пройдусь.

— Ясно, — просипел усач и легонько щелкнул паренька по носу: — Все слышал?

— Так точно! — звонко отрапортовал тот и вернулся на козлы.

На следующей улице я выбрался из кареты и захромал по пыльной дороге, внимательно поглядывая по сторонам. Немного покружил, высматривая возможных соглядатаев, не заметил никого подозрительного и юркнул во двор снятой циркачами лачуги.

Сидевший на завалинке Гуго сразу отставил стакан с вином и выглянул на улицу. После распахнул скрипучую дверь и запустил меня в скудно обставленную комнатушку. Всей мебели — рассохшийся стол, пара табуретов, печь в углу да узкая кровать. На кровати дрыхла Берта, и, значит, Гуго сегодня пришлось ночевать на полу. Впрочем, он мог и вовсе не ложиться — вино и золото, какой фигляр променяет их на сон?

— Ну как? — повернулся я к нему.

— Все в лучшем виде сделали, — заявил седой фокусник. — Вовек не найдут.

— Дом сгорел?

— Полыхнул, как стог сена.

— С деньгами что? Уже поделил?

— Тут есть две новости, — смутился Гуго. — Как водится, одна хорошая, другая плохая.

— Выкладывай уже, — поморщился я.

— Сейчас.

Фокусник опустился на колени и, насвистывая «Полет стрижа», начал шарить под печью, а проснувшаяся Берта откинула одеяло, в одной ночной рубахе прошлепала босыми ногами по полу и чмокнула меня в щеку.

— И как маркиза? — спросила она, наливая себе воды.

— Ты о чем-нибудь другом думать в состоянии? — нашелся я и поторопил Гуго: — Ну сколько можно возиться уже?!

— Сейчас, сейчас! — отозвался фокусник. Выложил на стол увесистый сверток и прикрикнул на девушку: — Брысь отсюда! Не видишь, дела у нас?

— Покричи еще на меня, — зевнула Берта и вернулась в постель. Там завела руки за голову и потянулась, да так, что на обтянувшей грудь сорочке проступили бугорки сосков. — Думать о другом? Кто бы говорил, Себастьян! Ты вот куда сейчас смотришь, охальник?

— Цыц! — погрозил ей пальцем Гуго и протянул мне монету: — Зацени!

Я взял блестящую крону, присмотрелся к одутловатой физиономии Грегора Четвертого, провел ногтем по ребристому гурту, взвесил золотой кругляш в руке. На первый взгляд — порядок. Не спилена, не сточена. Полновесная.

— И эту.

Вторая крона тоже оказалась без единой потертости, словно только-только покинувшей монетный двор, а когда фокусник выложил третий золотой, у меня зародилось нехорошее подозрение. Слишком уж они все новехонькие, будто и муха не сидела.

— И остальные. — Гуго распотрошил оберточную бумагу и рассыпал по столу стопку желтых кругляшей.

— Вот как?!

Кроны, конечно, не разменная монета, из рук в руки переходят не так часто, но какова вероятность раздобыть сразу кучу новеньких золотых? И не в столице или крупном городе, но в глухой провинции? Кто оказался здесь богат настолько, что сумел зараз отложить на черный день такую уйму денег? И не собирая из года в год, а вот так — сразу?

— И вдобавок черты лица смазанные, — присмотревшись к чеканному изображению Грегора Четвертого, решил я.

— Да вы не сомневайтесь даже. — Фокусник поставил одну из монет на ребро, взял нож и самым натуральным образом совершил оскорбление его величества действием. Проще говоря, со всего маху рубанул тяжелым клинком золотой кругляш. После с трудом выдернул глубоко засевший в столешнице нож и передвинул ко мне разрубленную на две части крону.

Я посмотрел разрез, где под слоем золота обнаружилась прослойка серого металла — серебро, олово, свинец? — и выругался:

— Бесов праздник!

— И что делать с ними? В оборот пустим али как?

— Сдадим, — не без колебаний решил я.

Сбагрить фальшивки простакам не проблема, вот только слишком уж качественно они изготовлены. На коленке такие не сварганишь, тут серьезное оборудование требуется. Таких вот умельцев ищут со всем старанием. Утаишь монеты, и однажды к тебе в дверь постучатся коллеги с приказом препроводить куда следует. На авось надеяться не стоит — обязательно или донесет кто-нибудь из подельников, или по пьяному делу проболтается. На этом все и засыпаются.

Ладно, передадим информацию дальше, пусть у надзорной коллегии голова болит. Если только, конечно, фальшивки не за пределами Стильга клепают. Тогда дело по нашему ведомству проходить будет.

— Так я и думал, — печально вздохнул Гуго и начал сгребать монеты в холщовый мешочек.

— Что там за вторая новость? Которая хорошая?

— А вот. — Фокусник окончательно разворошил выставленный на стол сверток, и моему взору предстала не столь уж маленькая горстка ювелирных украшений. — В тайнике нашел.

— Мать твою! — ошалело ахнул я. — Ты меня в гроб вогнать решил?!

— А что такое?

— Если кто-нибудь опознает награбленное теми уродами, нам всем конец. Это тебе не ясно?

— Мы ведь увезти можем…

— Нет! — рявкнул я, не желая рисковать. Жизнь того не стоит. — Серебро и золото переплавь, камни утопи в нужнике. А лучше — в речку выкинь. Все понял?

— Понял, — окончательно посмурнел имевший склонность к греху стяжательства Гуго. — Сделаю…

— Святого Филиппа Беспечного на тебя нет! — Я тяжело вздохнул и погрозил фокуснику пальцем: — И только попробуй хоть одну брошку, хоть одно колечко себе оставить…

— Не трави душу, Себастьян!

— Переплавишь — и начинайте собираться. Сегодня уезжаем.

— Хватит галдеть уже! — потребовала Берта, как видно, нисколько не впечатленная блеском золота. — Как сороки, право слово…

Я только махнул рукой и вышел во двор. С кряхтением перевалился через невысокий забор, огородами пробрался на соседнюю улицу и заковылял к центру города. Там кинул шустрому мальчишке мелкую монетку, и тот начисто оттер мои заляпанные грязью сапоги.

На улице к этому времени распогодилось, тучи разошлись, яркое весеннее солнце наверстывало упущенное время и усиленно дарило миру тепло. Стылый ветерок больше не беспокоил, от земли не тянуло холодом, и у меня даже мысли не возникло заглянуть в гостиницу за плащом. Сразу направился в харчевню. Уселся на веранде, сделал заказ и, вытянув нестерпимо нывшую ногу, начал лениво разглядывать центральную улицу Рживи.

Даже удивительно, насколько тут спокойно. Не кричат торговки, не нахлестывают лошадей извозчики, даже непременных мальчишек раз-два и обчелся. В Акрае жизнь просто кипит, а убей лиходеи столь важную шишку — и вовсе весь город стоял бы на ушах. Здесь — нет. Почтенная публика степенно обсуждает случившееся за бокалом вина, и только. Провинция-с.

Тут я вплотную занялся содержимым своей тарелки и так увлекся гуляшом, что пропустил момент, когда напротив меня за столом оказался какой-то незнакомец. Просто поднял взгляд — и вот он сидит.

Полноватый, но неприметный. Лицо круглое, какое-то одутловатое, пальцы как сосиски, редкие волосы непередаваемо мышиного цвета. И только взгляд светло-серых, водянистых глаз был неприятно колючим и цепким. Одежда под стать внешности — неброская и слегка поношенная, но явно пошитая на заказ.

Странный, очень странный господин. С ходу род его деятельности и не назовешь.

Внимательно изучив незнакомца и поняв, что первым он разговор начинать не намерен, я поморщился и не особо дружелюбно поинтересовался:

— Чем обязан?

Незваный гость — гробовщик, законник или просто шпик? — выдержал паузу и, когда мое терпение уже начало подходить к концу, произнес:

— Вы немного задолжали моему патрону.

— Да ну? — прищурился я, лихорадочно размышляя, о чем может идти речь.

— Он помог вам разобраться с одним делом… — Незнакомец сделал паузу и уточнил: — В Леме.

В Леме?!

Я напрягся и слегка подался вперед, а странный господин и бровью не повел. Он лишь ослабил шейный платок и продолжил:

— По нашему разумению, этого долга как раз хватит, чтобы вы не натворили сейчас глупостей. В конце концов, я не делаю ничего предосудительного, а вы вряд ли уведомили свое руководство о той небольшой сделке с совестью.

— Допустим, — кивнул я, не отводя взгляда от собеседника, с каждой фразой нравившегося мне все меньше и меньше.

Какого ляда забыл ланский соглядатай в Рживи? И почему рискнул себя раскрыть? Понимать ведь должен — в таких делах для ареста и допроса с пристрастием никаких особых доказательств и не требуется вовсе.

Что за игру ведет тот странный франт? Неужто о ликвидации нами Валича прознал? Если так — отпускать круглолицего никак нельзя. Придется брать в оборот и зачищать, зачищать, зачищать хвосты…

— Рад, что мы пришли к пониманию в этом вопросе, — совершенно бесстрастно произнес шпион и поспешил перейти к делу: — Мой патрон чрезвычайно высоко оценивает ваши способности и потому уверен, что вы первый сумеете отыскать источник всех здешних бед. Как человек разумный, он не собирается ставить вам палки в колеса, а предлагает сделку.

— Излагайте, — по-прежнему ничего не понимая, попросил я.

Источник всех здешних бед — это что еще такое, нечистый мне в душу? Неужто причина, по которой обыватели стали чаще обычного становиться бесноватыми?

Очень похоже на то. Знать бы только, что именно надо отыскать. И ведь напрямую не спросишь!

Бесов праздник!

— Все очень просто: отдайте его нам, и взамен мы предоставим сведения о готовящемся в Довласе перевороте. Смею вас уверить, в заговоре замешаны весьма высокопоставленные придворные. Их арест даст существенный толчок карьере оказавшегося в нужном месте человека.

— Очень интересно, — облизнул я губы, даже не пытаясь скрыть собственную заинтересованность.

Зачем скрывать очевидное? Такое предложение дорогого стоит. Отдай то, не знаю что, и получишь награду, о которой и мечтать не смел. Заговор в Довласе, шутка ли!

Я ведь знал, уверен был, что не всю крамолу после войны там выжгли! А тут предлагают возможность довести начатое до конца. К тому же папенька нынешнего герцога-консорта Довласа занимает пост советника его величества Грегора Четвертого по особым вопросам, и, значит, после раскрытия заговора моя карьера и в самом деле непременно пойдет в гору.

Надо соглашаться. Пусть все это может оказаться лишь хитрой игрой, но мы и сами не лыком шиты. Отделим зерна от плевел…

— Так вы согласны?

— Разумеется! — без колебаний подтвердил я, но решил потянуть время и вызнать хоть какие-нибудь подробности. — Не понимаю только, зачем вам понадобилась помощь со стороны. Разве ваше ведомство не более информировано в этом вопросе?

— Неважно, — поморщился ланский шпик, впервые за время разговора проявив какие-либо эмоции.

— Обычно, когда меня пытаются использовать втемную, я очень сильно нервничаю. А когда я нервничаю, люди вокруг имеют склонность отправляться в мир иной несколько раньше отведенного им Святыми срока. Мысль сформулирована доступно или стоит уточнить отдельные моменты?

— Не надо угроз, — совсем уж откровенно скривился круглолицый. — Никто не пытается вас использовать.

— В самом деле?

— Когда его величество Эдвард Второй для заключения мирного договора отрекся от церкви Единения, недальновидные исполнители поспешили предать огню большинство архивных документов. Тайной службе удалось спасти сущие крупицы, слишком сжатые стояли сроки. Понятно объяснил или требуется дальше разжевывать?

— Не требуется, — усмехнулся я и, заслышав знакомые голоса, посмотрел в окно. А когда развернулся обратно, шпиона уже и след простыл. Как сквозь землю провалился.

Я подскочил к выходу, слетел мимо Валентина и Марка по ступеням, оглядел улицу — пусто. Что за бесовщина?!

— Стряслось что-то, командир? — удивленно спросил Дрозд.

— Сейчас из корчмы никто не выходил?

— Нет, — ответил усач и посмотрел на экзорциста: — Не выходил ведь?

— Не выходил, — уверенно подтвердил Марк.

— И бес с ним, — махнул я рукой и вернулся к столу, но аппетит как рукой сняло.

Нет, ну что за сволочи?! Не могли подождать, пока отобедаю?

— Проблемы? — забеспокоился Валентин.

— Ерунда. Вы-то как? Сумели разузнать что-нибудь?

— Ковач снимает угол неподалеку отсюда, — просветил меня Марк.

— Давайте навестим его. — Я бросил на стол пару медяков, нахлобучил на голову шляпу и зашагал к выходу. — Ну чего вы?

— Может, перекусим сначала?

— Идемте уже.

Проще сходить, чем остаток дня нытье Марка слушать. Еще без нас допрашивать Петера отправится. А зарежут его, потом Малькольм Паре с меня шкуру спустит.

Хотя… зарежут — это вряд ли. Народ от экзорциста на улице самым натуральным образом шарахался. К Изгоняющим у простого люда и так отношение настороженное, а уж когда один из затянутых в черную кожу монахов со столь мрачной целеустремленностью по улице вышагивает, то и вовсе туши свет. Обыватели в разные стороны так и прыскали.

Цок-цок — клацают по брусчатке набойки остроносых сапог. Диги-дон, диги-дон — заливаются перезвоном серебряные колокольчики.

Цок-цок… Диги-дон, диги-дон…

Эй, вы, бесы босоногие, прочь с дороги, прочь с дороги!

И, поскольку никаких проблем предстоящий допрос не сулил, я вновь начал ломать голову над подоплекой происходящего.

По всему выходило, что бесов влекло в Рживи нечто материальное, и этот предмет представлял для Ланса немалую ценность. И не только для Ланса, раз мое появление в городе никакого удивления не вызвало. Дело, несомненно, имеет прямое отношение к разгромленному культу Единения, но что могли потерять здесь еретики? Связано ли это как-то с заброшенными молельными домами?

И я беззвучно выругался, сожалея об упущенной возможности выбить ответы из ланского шпиона.

Тут мы свернули с центральной улицы и зашагали мимо невысоких заборчиков и аккуратных палисадников, а уже через пару кварталов Валентин огляделся по сторонам и уверенно направился к дому, разделенному владельцем на отдельные квартиры.

— Нам сюда. — Дрозд распахнул калитку, прошел мимо черневшей голой землей клумбы и остановился у лестницы, ведущей к двери на втором этаже. — Мне с вами?

— Идите сами, — присел я на скамейку, полагая затею экзорциста не стоящей и выеденного яйца.

А вот Марк так не считал и потому заколотил в дверь что было сил.

— Откройте! — прервавшись лишь на миг, заорал он. — Немедленно откройте!

Я только головой покачал. Любой обыватель от таких воплей сначала впадет в ступор, а потом затаится, пережидая напасть Человек же с нечистой совестью и вовсе унесет ноги через черный ход. И придется нам его по всему городу гонять…

С тяжелым вздохом я поднялся со скамейки, подошел к узенькому проходу меж стенами теснившихся друг к другу домов и пробрался по нему на задний двор. Там оглядел завалы всякого хлама, прохромал вдоль заполненной нечистотами канавы — вонь жуткая, но мы не из брезгливых, — и, распахнув скрипучую калитку, выглянул на задворки. Нет, никто не улепетывает.

Пока.

Пожав плечами, развернулся и нос к носу столкнулся с выскочившим из-за штабеля гнилых досок парнем. У того — волосы дыбом, в глазах паника. Паника — и не только.

Ошарашенный неожиданной встречей, Петер Ковач замер на месте, и этой заминки как раз хватило мне, чтобы положить ему на лоб ладонь и коротко выдохнуть.

— Изыди!

Когда такой трюк проделывает балаганный фокусник, подставной бесноватый падает навзничь как подкошенный. Зрители в восторге, актеру ничего не грозит. Идеальное представление.

Но то — представление, а в жизни парня подкинуло в воздух он со всего маху врезался спиной в штабель досок, разметал его, перекувыркнулся через голову и лишь тогда, уткнувшись лицом в грязь, неподвижно распластался на земле.

Не обращая внимания на жуткую боль в руке, которая будто угодила между молотом и наковальней, я подскочил к беглецу, оттянул ворот рубахи и прикоснулся к шее. Не с целью нащупать пульс, вовсе нет — в первую очередь требовалось убедиться, что была выжжена вся наполнявшая Петера скверна.

К счастью, парень оказался чист. И радовало это просто несказанно — на повторный экзорцизм уже не оставалось сил, а пытаться принять в себя…

Да меня бы просто на месте разорвало! Даже Высшие не вмещали в себе такую прорву злобы, отчаяния и разъедающей душу скорби.

— Что случилось? — тяжело дыша, спросил примчавшийся на шум Валентин.

— Вяжи его, — баюкая невыносимо нывшую руку, приказал я и отошел в сторонку.

Такая уйма скверны, такая уйма силы! И все это псу под хвост!

— Готово, командир, — поднялся с колен Дрозд, стянувший тощие запястья бесноватого крепким шнуром. — Тащим?

— Давай.

И я на пару с Валентином поволок Ковача к дому, в распахнутом окне которого маячила черная фигура экзорциста. По узенькой лестнице мы подняли парня в квартиру, усадили на стул и обступили, не оставив никаких шансов на бегство.

— Что с ним? — встревоженно спросил Марк.

— Бесноватый, — вздохнул я. — Похоже, ты был прав — несчастье с Вероникой случилось по его вине.

Но, Святые, откуда в этом задохлике такая прорва скверны?

— Я ничего не чувствую. — Экзорцист расстегнул Петеру ворот рубахи и прикоснулся к его шее: — Он чист.

— Теперь да, — поморщился я и пошевелил онемевшими пальцами правой руки. — Пришлось принять меры…

— О?! — В возгласе брата-экзорциста послышалось откровенное недоверие. — В самом деле?

— Он пришел в себя, — оповестил нас Дрозд, заметив, как дрогнули ресницы бесноватого. — Хватит притворяться!

— Не убивайте! Прошу — не надо! Пощадите! — как полоумный взвыл парень, рванул назад и непременно бы перевернулся вместе со стулом, не придержи его усач за шиворот.

— Не надо! — заскулил Петер, и Валентин немедленно отвесил ему крепкую затрещину.

— Помолчи, будь добр, — попросил я, принес табурет и уселся напротив Ковача. — А теперь объясни, с какой стати мы должны тебя убивать…

— Вы — не они, — шумно выдохнул парень и рассмеялся: — Вы — не они, а я-то думал…

— Они — это кто?

— Неважно, — истерично рассмеялся Петер. — Неважно! Вы — не они!

Я ухватил парня за подбородок, посмотрел в его налитые кровью глаза и спросил:

— Полагаешь, тебе повезло?

— Не надо! — взвизгнул парень, рванулся прочь и в этот раз умудрился опрокинуться на спину. — Нет, только не это!

Выругавшийся Валентин поднял бившегося в судорогах Ковача, усадил его обратно на стул и от души врезал под ребра. Бесноватый моментально заткнулся и принялся ловить воздух судорожно распахнутым ртом.

— О чем это он? — удивился Марк.

— Подожди, — отмахнулся я от экзорциста и спросил покрывшегося испариной Ковача. — Что вас так напугало, друг мой?

— Я знаю этот взгляд, — облизнул губы парень. — Знаю, что будет дальше…

— Знаешь? — Тут в голове у меня будто щелкнуло, и все кусочки мозаики сложились в единое целое. — Валентин, подгони карету.

— Но…

— Быстро!

Недоуменно глянувший на меня усач пожал плечами и отправился выполнять распоряжение, а я подался к Ковачу и тихонько спросил:

— Ты сосуд?

— Будто не знаете.

— О чем это вы? — удивился Марк.

Я ничего не ответил, прошелся вокруг Петера и уточнил:

— Ты сосуд, но ведь это не все?

Сосудами еретики называли несчастных, чьи души вмещали в себя потустороннюю силу, вытягиваемую из прихожан во время церковных служб. Такие люди были при всех храмах Единения, но большинство из них погибли во время войны — отдавая скверну Высшим, они всякий раз теряли и часть собственных жизней.

Только вот сосуды наполнялись клириками еретического культа, а Ковач…

Не понимаю.

— Да пошли вы! — неожиданно выругался Петер и сплюнул себе под ноги. — Ничего не скажу!

Я жестом велел экзорцисту обойти парня со спины и положил ладонь на голову бесноватого. Положил — и едва успел осадить нечистых, устремившихся в него, будто в Бездну. Невероятно, но вычищенная моим прикосновением душа Петера уже успела подернуться невесть откуда взявшейся скверной. Словно Ковач неведомым образом оказался связан с потусторонним.

Словно? Да нет — так и есть!

Вот ведь!

Теперь ясно, зачем парень понадобился Лансу — если кто-то из Высших пережил войну и гонения, то неиссякаемый источник скверны придется ему весьма кстати.

Бесов праздник!

— Делайте со мной что хотите! — заорал Петер. — Да я такое пережил, что вам и не снилось!

— И ты больше не боишься смерти? Не ты ли пять минут назад плакал и молил о пощаде?

— Да что вы знаете о смерти? Ничего вы не знаете! — выкрикнул парень прямо мне в лицо.

Я совершенно спокойно вытер со щеки брызги слюны и печально улыбнулся:

— Видишь ли, Петер, мы для тебя страшнее простых убийц. Много, много страшнее. Смерть — это то, что случается один раз, а у нас ты станешь умирать, полагаю, каждую декаду. Да — ты станешь корчиться в агонии всякий раз, когда экзорцисты будут выжигать из тебя скверну.

— Вам меня не запугать, — уже не столь уверенно заявил Ковач.

— В самом деле? Меня бы такая перспектива напугала до жути.

— Ты не экзорцист! Мне известно, кто ты такой на самом деле!

— Я не экзорцист, это верно. Я всего лишь официал ордена. — Вид серебряного перстня вогнал бесноватого в ступор. — А брат-экзорцист стоит у тебя за спиной.

— Это все обман! Обман, обман, обман! — зажмурился Петер. — Вы просто чудовище!

— Сейчас я чудовище на службе Церкви, а это многое меняет. И, если ты не согласишься с нами сотрудничать, нам придется тебя арестовать. А это, поверь, не в твоих интересах.

— Арестовать — за что? — презрительно скривился Ковач.

— За что? Дай подумать… Быть может, за совращение благородной девицы, старшей дочери некоего маркиза…

— Нет! — Ковач рванулся ко мне, но экзорцист усадил его обратно на стул. — Не впутывайте ее в это! — взмолился Петер. — Не надо, прошу вас, пощадите…

— Тебе стоило подумать об этом раньше.

— Я люблю ее!

— И что нам с того?

— Я сделаю все, что нужно, только не впутывайте в это Веронику. Если вы действительно слуги Церкви, проявите милосердие!

— Милосердие не должно препятствовать исполнению долга, — пафосно заявил Марк. — А наш долг — выжигать скверну из душ людских.

— Расскажи, что именно с тобой стряслось, Петер, и мы посмотрим, что можно сделать, — обнадежил я убитого горем парня. — Ничего заранее не обещаю, но, возможно, получится избежать огласки.

— Расскажу! Конечно, расскажу! — тут же согласился Ковач и его словно прорвало: — Я действительно был сосудом. Но меня превратили в него против воли! Вы не представляете, какие мучения испытываешь, когда в тебя проникает эта мерзость! Но еще хуже, когда ее вырывает Высший. Чувствуешь себя мертвым. Многие и умирали. Я выжил чудом.

— А когда еретики ушли, вдруг оказалось, что ничего не изменилось? — задал я наводящий вопрос.

— Да, так и случилось! — взвыл парень. — Не знаю почему, но скверна продолжала наполнять мою душу! День за днем, капля за каплей!

— Он связан с потусторонним! — охнул Марк. — Это невероятно!

— Мне хотелось лишь избавиться от этого проклятия, — не обратив внимания на возглас экзорциста, продолжил Петер. — Я не хотел умирать!

— Но больше не было Высших, забиравших силу себе…

— Да! И мне пришлось… пришлось отдавать ее окружающим. Понемногу, по чуть-чуть. Когда сосед снизу вдруг стал бесноватым, я перепугался и стал уезжать для этого из города. Ездил даже в Кланицу, лишь бы не отдавать одному человеку слишком много мерзости за раз…

— А потом ты устроился репетитором к детям маркиза Левича, — догадался я, — и не смог так часто, как требовалось, покидать Рживи.

— Я думал просто немного подзаработать, но мы с Вероникой полюбили друг друга, — понурил голову Ковач. — Я не мог расстаться с ней даже на день! Просто не мог…

— И люди в городе стали становиться бесноватыми все чаще и чаще.

— Да. А потом начались убийства, — подтвердил парень. — Я сразу догадался, что кто-то пытается найти меня, но сбежать не решился. Каждый миг с Вероникой был дороже упущенного шанса спасти собственную шкуру…

Цель всех этих убийств — ликвидировать Петера? Но тогда получается, что уничтоженная нами шайка вовсе не доморощенные грабители, но чьи-то агенты. А мы их даже не допросили! Да уж, нехорошо получилось…

Но кому это выгодно? Ланс отпадает — они такого уникума, несомненно, хотят заполучить живым. Норвейм — аналогично; экзекуторы ордена Пламенной длани разрезали бы его душу на мелкие кусочки и пожрали, забрав всю силу себе.

Выходит, остается Драгарн? Им источник потусторонней силы без надобности, а вот усиление конкурентов — наоборот, как в сердце вострый нож.

— Среди убитых были другие сосуды? — поинтересовался я.

— Двое первых. Почему выбрали остальных, не знаю.

Тоже мне вопрос! Всему виной самая обыкновенная людская алчность. Галантерейщику неплохо платили за наводки, и он сразу сообразил, что нет никакого резона разыскивать настоящих бесноватых. Куда доходней выбирать состоятельных горожан, в домах которых можно неплохо поживиться. Тем более всю грязную работу делали пришлые агенты. Отработав цели, они уезжали, но ситуация в городе не улучшалась, и через пару декад головорезы возвращались вновь.

И теперь понятно назначение ограждающих от скверны письмен. Убей они без должной защиты бесноватого, связанного с Бездной, и неизвестно, каких бед натворила бы вырвавшаяся на свободу скверна. Уж головорезам бы точно не поздоровилось.

— Ладно, идем. — Я решил, что узнал достаточно, и, ухватив за плечо, поставил Петера на ноги. — Пошли!

— А вещи собрать? — попросил тот.

— Иди, — пихнул экзорцист парня в спину. — Все выдадут.

Петер обреченно вздохнул и заковылял на выход. Я выглянул на лестницу и неприятно поразился, увидев, что на улице уже толпятся встревоженные соседи. Парочка стражников с интересом наблюдала за происходящим со стороны и препятствовать нам явно не собиралась. Но и помогать — тоже. По крайней мере, разгонять зевак, чтобы Валентин смог подогнать карету к ограде, они не стали, и усачу пришлось остановиться у соседнего дома.

Я махнул ему рукой, обернулся к ухватившему Петера за плечо экзорцисту и скомандовал:

— За мной! — Первым спустился по лестнице и, скользя взглядом по зевакам, направился к карете. — Расступитесь! С дороги!

Но можно было не напрягаться — звон серебряных колокольцев подействовал лучше всяких угроз. При виде Изгоняющего самые суеверные бросились по домам, остальные попятились, стараясь лишний раз не смотреть на сопровождавшего арестанта экзорциста.

А я шел и напряженно высматривал полноватого господина в неброской одежде. Скоро, очень скоро агенты Ланса узнают о задержании Ковача, и времени для принятия решения оставалось все меньше.

Что важнее — переворот в Довласе или человек, связанный с Бездной? Если заговор, получится ли объяснить это Марку? И даже не столько ему, сколько иерархам ордена. Боюсь, обмен Петера расценят как государственную измену со всеми вытекающими последствиями. А значит, вопрос стоит донельзя просто: как заполучить нужные сведения и оставить бесноватого себе? Выйдет ли…

Напряженные раздумья прервал звук, с которым остро заточенная сталь вонзается в человеческую плоть. Вшух-вшух — и сразу крики со всех сторон!

Бесы!

Когда я крутнулся на месте, Петер уже оседал на землю, а Марк пытался прикрыть его от размахивавшего окровавленным клинком человека. Я в один миг оказался рядом и ухватил нападавшего за ворот. Отдернул прочь, и прыснувшие в разные стороны зеваки немедленно подались обратно, навалились на убийцу, вырвали нож.

Но Ференц и не думал сопротивляться. Духовник маркиза лишь извивался на земле и вопил:

— Это тебе за Веронику! За Веронику! За…

Позабыв про него, я подскочил к Петеру, на губах которого пузырилась кровь, откинул полу куртки, зажал ладонями колотые раны на левой стороне груди и… взмолился. К Святым, наверное.

Не дайте помереть бедному ублюдку столь бессмысленной смертью!

Прошу вас!

Святые не ответили. Может, не услышали, а скорее — брезгливо отвернулись, не желая пятнать себя скверной. И Петер умер. Просто судорожно дернулся и затих.

А я оттирал окровавленные ладони о собственные штаны и думал, что иной раз любовь творит с людьми жуткие вещи. А уж любовь безответная так и подавно. Одни проблемы из-за нее. Любого профессионала просчитать можно, а влюбленного безумца — попробуй останови.

Нет, ну что за бесов праздник?

Эх…

И с натугой подняв с земли тело бесноватого, я понес его к карете. Все же уныние — смертный грех, и не стоит в него впадать. А несбывшиеся планы… первый раз, что ли?

Главное, я несу, а не меня. Как-то так…

Выдержка из протокола допроса

Обвинитель. В промежуток времени между операциями в Леме и Рживи вступали ли вы в какие-либо отношения с агентами иностранных разведок?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Связавшийся с вами в Рживи человек прямо и недвусмысленно заявил, что он работает на разведку Ланса?

Подсудимый. Он заявил, что работает на человека, в отношении которого у меня были такие подозрения.

Обвинитель. И вы, находясь на территории Стильга, не попытались его задержать?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Полагаю это достаточным доказательством измены.

Защитник. Почему вы не задержали шпиона?

Подсудимый. Спонтанные действия могли привести к осложнениям непредвиденного характера, поэтому я намеревался арестовать его при следующей встрече, будучи более подготовленным к задержанию.

Защитник. Позднее в Рживи встречались ли вы с этим человеком?

Подсудимый. Нет.

Защитник. И вы сразу уведомили вышестоящее руководство о возможном заговоре в Довласе?

Подсудимый. Да.

Защитник. Таким образом, если рассматривать произошедшее в рамках конфликта интересов, действия обвиняемого не содержат никаких признаков измены. Речь может идти лишь о халатности.

Обвинитель. Вы принимали участие в ликвидации графа Валича?

Подсудимый. Да.

Обвинитель. После смерти графа обнаружилась пропажа более чем трех тысяч флоринов. Вы или ваши подчиненные имели к этому отношение?

Подсудимый. Нет.

Обвинитель. Изымались ли вами какие-либо денежные средства после убийства графа?

Подсудимый. Нами было реквизировано около тысячи золотых.

Обвинитель. И вы не упомянули об этом на этапе предварительного следствия?

Подсудимый. Упустил из виду.

Защитник. С какой целью вы забрали данные денежные средства?

Подсудимый. Во всех случаях пропадали ценности, принадлежавшие жертвам. Нам, в свою очередь, требовалось избежать отклонения от порядка действий преступников.

Обвинитель. После выполнения задания вы передали деньги руководству?

Подсудимый. Нет.

Защитник. Каким образом тратились данные средства?

Подсудимый. Деньги направлялись исключительно на финансирование служебных поручений.

Обвинитель. И только?

Подсудимый. Да.