Когда я поднялся в кабинет Петра Васильевича, Аркадий уже был там. Вышагивал из угла в угол и махал руками так, будто выступал на партийном съезде, — только риторика была уже не партийная, а чисто базарная, эпохи дикого капитализма.

— Да с какого перепугу мы должны жить скромно и не высовываться?! — кипятился он. — Мы что, бедные? У нас нет связей? Людей нет, бойцов нет? Почему мы должны шифроваться, как крысы по норам?!

Я оперся о косяк и с кривой усмешкой оглядел своего давнего компаньона.

За одиннадцать лет Аркаша изменился до неузнаваемости. Передо мной стоял эталонный образчик нового русского образца девяносто восьмого года: тёмно-синий костюм, явно шитый на заказ в Италии, тяжёлый золотой «ролекс», массивная печатка с бриллиантом на мизинце и толстая цепь, выбивающаяся из-под расстёгнутого ворота сорочки. Полный комплект. Спасибо хоть на малиновый пиджак не хватило вкуса — хотя я был уверен, что пара таких висит у него в гардеробе, сшитая из лучшей английской шерсти.

Он первым в Москве взял из салона шестисотый «мерседес» в кузове сто сорок — тот самый «рубль сорок», — и гонял на нём по центру с видом человека, которому этот город принадлежит. Врос в «Метрополь» и загородные клубы, свёл близкое знакомство с авторитетами и лидерами подмосковных бригад, а секретарши-модели менялись у него в приёмной чаще, чем перчатки в мороз.

Меня всё это, если честно, бесило. Столько дешёвого пафоса, что подташнивало.

Но если отбросить эмоции — как партнёр Аркадий был бесценен. Собачье чутьё на нужных людей и редкий дар договариваться с кем угодно. Своими связями он решал там, где мы с полковником упирались в стену. Он стал мостом между старой номенклатурой, новым бизнесом и блатным миром.

И всё-таки я каждый раз поражался. Кто бы мог подумать в восемьдесят седьмом, когда мы проворачивали свою первую аферу на Уолл-стрит, что идейный кадровый чекист переобуется в воздухе так быстро и так бесповоротно.

— Митинг окончен? — спокойно спросил я, закрывая за собой дверь. — Или ещё пару транспарантов развернёшь? В твои-то годы и лабать такой тяжеляк.

Аркадий осёкся, повернул ко мне распалённое лицо и взъерошил ладонью с печаткой свою идеальную укладку.

— Припёрся и весь кайф обломал, — буркнул он, падая в кожаное кресло.

— Что он опять натворил? — Я повернулся к Петру Васильевичу.

Полковник невозмутимо сидел за дубовым столом и выпускал дым в потолок.

— Да чуть в криминальную сводку не попал, — вздохнул он. — У его корешей стрелка образовалась, передел сфер. Ну а наш комсомольский вожак, естественно, лично поехал разруливать.

— Понятно. И как, разрулил?

— И ещё как! — Аркадий гордо выпятил грудь. — Теперь по гроб жизни должны.

— Вот это меня и беспокоит. — Я сел напротив. — Аркаш, ты соображай иногда. Это блатные, у них своя арифметика. Когда человек понимает, что должен слишком много, ему дешевле закрыть долг одним выстрелом, чем отдавать. Так вопросы и «отрабатываются».

— Да я тоже не пальцем деланный, — огрызнулся он. — И между прочим, пока вы тут меня воспитываете, я вам информацию принёс. По ЮКОСу. Туда сейчас заходить надо, пока всё на дне валяется.

Я кивнул. Тут он был прав.

С точки зрения чистой коммерции скупка нефтянки осенью девяносто восьмого — ход почти безупречный. Рынок обвалился втрое, компании стоят дешевле собственных скважин, а нефть рано или поздно вернется к росту. И человек там действительно был с головой: он построит эффективную систему, приведёт западных аудиторов и за несколько лет сделает из компании гиганта с капитализацией в десятки миллиардов.

Другой вопрос, чем всё это кончится.

— Заходить будем, — сказал я. — Только не так, как ты хочешь. Садись, объясню нормально, не с потолка.

Аркадий сел, но руки скрестил.

— Смотри. Компания хорошая, спорить не буду. Человек там толковый, дело своё знает. За несколько лет он из неё сделает конфетку: наведёт порядок, приведёт западных аудиторов, отчётность выправит. Бумаги вырастут в разы, тут ты прав на все сто.

— Ну так и я о чём!

— Погоди. Вопрос не в компании. Вопрос в том, чем он за неё будет платить.

— В смысле?

— В прямом. — Я сел напротив. — Такие активы в девяносто восьмом задёшево не достаются просто так. За ними стоят люди, кредиты, залоги, чужие обиды. И чтобы всё это удержать, ему понадобится не только хорошая бухгалтерия. Ему понадобится защита. А защита в этой стране бывает только одна — административная.

Пётр Васильевич кивнул, не отрываясь от сигареты.

— И вот тут начинается самое интересное, — продолжил я. — Чтобы её получить, он полезет в политику. Начнёт финансировать партии, заводить своих депутатов, договариваться напрямую с американцами через голову собственного правительства. Он будет считать, что покупает себе безопасность. А на самом деле будет строить себе параллельную власть. И в какой-то момент его станет больше, чем государства.

— И что?

— А то, что государство это заметит. Не сегодня и не завтра. Но заметит обязательно. И тогда встанет простой вопрос: кто в доме хозяин. Ты этот вопрос десять лет назад сам мне задавал, помнишь? На заводе. Кто держит снабжение и сбыт, тот и хозяин, а не тот, кто в директорском кресле. Так вот тут то же самое, только страна вместо завода.

Аркадий помолчал.

— Ладно. Допустим. Но нам-то что? Мы же не он. Мы просто акции купим.

— В том и штука, что когда придут за ним, посмотрят и на тех, кто рядом стоял. — Я развёл руками. — Не потому, что мы виноваты. Просто так работает. Проверять начнут всех, кто был в реестре. Полезут в наши офшоры, в наши схемы, в происхождение денег. Ты этого хочешь? Мне вот совсем не хочется объяснять серьёзным людям, откуда у нас с тобой первый капитал взялся в восемьдесят седьмом.

Полковник хмыкнул. Аркадий уже не спорил — он думал.

— Поэтому делаем так, — сказал я. — Основной транш в ЛУКОЙЛ. Компания скучная, растёт медленнее, зато с властью не воюет и воевать не собирается. Заработаем меньше, но заработаем точно и спокойно.

— А в ЮКОС вообще не идём?

— Идём, но небольшой долей и через офшоры, чтобы наших фамилий нигде не было. Заработаем на росте — он там будет, и хороший. Но с одним твёрдым уговором. — Я посмотрел ему в глаза. — Как только этот парень начнёт публично лезть в политику — мы выходим. Не через полгода, не когда цена ещё подрастёт. В тот же месяц. Даже если бумага в этот момент будет лететь вверх.

Аркадий засопел, покрутил на мизинце печатку.

— Ладно, — сказал он наконец. — Твои знания нас пока ни разу не подводили. Пусть будет ЛУКОЙЛ.

— Итак, — Пётр Васильевич стукнул ладонью по столу. — Цифры. Сколько и чего реально перекидываем в долгую?

Я смотрел в панорамное окно. Вечерняя Москва лежала внизу — залитая рекламой, забитая потоками фар, шумная, грязная и обещающая великие возможности всем, кто уцелеет.

А мне хотелось на глухое лесное озеро. В старую растянутую палатку. Сидеть с поплавочной удочкой и тупо смотреть на воду.

Классическое желание выгоревшего богача: получить единственное, чего не купишь. Девяносто девять процентов страны поменялись бы со мной местами не задумываясь. Но мне было всё равно. Я устал. И самое паршивое — я знал каждый свой шаг на годы вперёд и не хотел делать ни одного.

— Игорь! Ты с нами вообще?

— Да. Прости.

— Что с тобой творится? — прищурился полковник.

— Устал. Вымотался.

— Так в чём проблема? — оживился Аркадий. — Поехали сегодня в «Метелицу», там девочки — умереть не встать!

— Уймись. — Полковник отмахнулся. — Ему отдых нужен, а не твои девочки. Игорь, съезди в Крым. Или в Испанию, я организую. Только сначала закроем текущее.

— Давай.

Я взял распечатки и пробежал глазами по столбцам.

— Значит, так. Кэш после выхода из «Найка» в девяносто пятом ушёл в Intel, как и планировали. За три года бумага выросла втрое с лишним. Позиция стала слишком крупной, и на нас начали обращать внимание. Не проверка пока — просто интерес. Крупный объём, непрозрачная структура владения, регулярные докупки. Американцы такое видят.

— И что делаем? — насторожился полковник.

— Сбрасываем часть. Расти Intel будет ещё два года, до двухтысячного, и вырастет прилично. Но жадничать не будем: выдёргиваем пятьдесят миллионов чистыми и раскидываем по новым офшорам мелкими долями через разные юрисдикции. Одна заметная позиция превращается в десяток незаметных.

— Пятьдесят, — крякнул Пётр Васильевич. — Смело.

— Осторожно. Смело — это оставить всё как есть.

— Дальше?

— По России как договорились: основное в ЛУКОЙЛ, доля в ЮКОСе через офшоры, выход при первых признаках его похода в политику. Крайний срок — две тысячи второй, дальше там не сидим ни дня, даже если бумага будет лететь вверх.

Аркадий страдальчески закатил глаза, но промолчал.

Аркадий откинулся в кресле и расплылся в сытой улыбке.

— Всё-таки как нам повезло, Пахомов. Вовремя мы тебя подобрали. Золотая рыбка ты наша.

Вот в этом и была вся штука.

Одиннадцать лет назад, во Франкфурте, они смотрели на меня как на чудо. Слушали, затаив дыхание, спорили, не верили, проверяли каждое слово. А теперь — привыкли. Я стал для них расписанием поездов: посмотрел, во сколько отправление, и пошёл собирать чемодан. Никто ведь не восхищается расписанием. Им пользуются.

И я их не виню. Человек привыкает ко всему, даже к чуду. Особенно если чудо одиннадцать лет подряд исправно приносит деньги.

Просто иногда, вот как сейчас, хотелось сказать им простую вещь. Что я не механизм. Что три года назад погибла моя жена, и с тех пор я ни одной ночи не спал в собственном доме, если там нет дочери.

Но я промолчал.

Потому что жаловаться — последнее дело. И потому что от золотой рыбки ждут не разговоров про её личную жизнь. От неё ждут исполнения желаний.

Да и к тому же эта самая "рыбка" прекрасно знала один секрет, который сейчас заставлял меня чувствовать себя стариком в теле молодого мужчины. Тактика "Александра Ивановича Корейко" — самая правильная тактика для России на ближайшие годы. Жить тихо, не отсвечивать, изображать из себя скромного предпринимателя среднего звена. Иначе, как только узнают реальный размер наших активов — а там уже не пятьдесят миллионов маячит на горизонте, там "ярд" вырисовывается, — нас просто закопают живьём, и никакие связи Петра Васильевича не помогут