Посвящаю памяти моей мамы Эсфиры Матвеевны Кан

Введение

В мае 1908 г. в пятой книге альманаха «Шиповник» появилось произведение, ставшее большим литературным событием своего времени — «Рассказ о семи повешенных» Леонида Андреева¹. Он был посвящен последним дням жизни нескольких эсеров-террористов, схваченных накануне покушения на одного из министров. Написанный ярко, страстно, наполненный горячим чувством протеста против смертной казни и сочувствием к казненным, рассказ и сейчас производит неизгладимое впечатление. Недаром совсем недавно — в 2005 г. — режиссер М. Карбаускис в Московском театре-студии под руководством О. П. Табакова поставил по этому рассказу спектакль, пользовавшийся большим успехом.

Прототипами пяти основных действующих лиц «Рассказа о семи повешенных» — Вернера, Муси, Тани Ковальчук, Сергея Головина и Василия Каширина — были члены Летучего боевого отряда Северной области партии социалистов-революционеров (ЛБО СО ПСР, в дальнейшем сокращенно — ЛБО), арестованные в Петербурге 7 февраля 1908 г. при подготовке убийства министра юстиции И. Г. Щегловитова и великого князя Николая Николаевича. Семеро членов отряда (в том числе три женщины) 14 февраля 1908 г. были приговорены Петербургским военно-окружным судом к смертной казни. Ранним утром 17 февраля 1908 г. их повесили на мысе Лисий Нос недалеко от Петербурга.

Современников поражала убежденность, выдержка и храбрость террористов из ЛБО. А. В. Герасимов, начальник Петербургского охранного отделения, сыгравший (наряду со знаменитым авантюристом и полицейским агентом Е. Ф. Азефом) ключевую роль в разгроме отряда и арестах 7 февраля 1908 г., приводит слова прокурора, видевшего казнь своими глазами: «Как эти люди умирали... Ни вздоха, ни сожаления, никаких просьб, никаких

признаков слабости... С улыбкой на устах они шли на казнь. Это были настоящие герои»².

Особенно сильное впечатление оставлял один из казненных 17 февраля 1908 г. — Всеволод Лебединцев, живший под именем итальянского журналиста Марио Кальвино. В «Рассказе о семи повешенных» Андреев, лично знакомый с ним, вывел его как Вернера, хотя далеко не все знавшие Лебединцева соглашались с этим портретом. С Лебединцевым дружили знаменитый публицист, видный деятель сионистского движения В. Е. Жаботинский и писатель М. А. Осоргин, оставившие о нем восторженные воспоминания³.

С их мнением оказался согласен и суровый полицейский служака, еще один монархист и консерватор, начальник дворцовой охраны А. И. Спиридович, давший Лебединцеву такую характеристику: «Сын богатых родителей, хорошо воспитанный, блестяще образованный, владеющий несколькими иностранными языками, любящий и понимающий искусство, красивый, изящный — он являлся в полном смысле интеллигентным, культурным человеком»⁴.

Незаурядной фигурой был и глава ЛБО Альберт Трауберг. Исключительно предприимчивый, смелый, инициативный, прекрасный организатор, Трауберг не был манипулятором — он любил своих боевиков, ценил в них нравственные качества и таланты. Большинство этих людей, вступая в отряд, сознательно шли на верную гибель, считая ее для себя наивысшим счастьем. Трауберг создал в ЛБО атмосферу дружбы, сердечности, полного доверия друг к другу, и это придавало отряду черты духовного братства, рыцарского ордена. Его уважали не только как хорошего командира — он пользовался еще и непререкаемым нравственным авторитетом.

За более чем полтора года своего существования (июнь 1906 — февраль 1908 г.) ЛБО совершил множество террористических актов в отношении различных царских чиновников, уличенных в насилии и жестокости. Некоторые из этих актов были подготовлены, но по различным причинам не доведены до конца, в том числе убийство главного творца всей репрессивной системы того времени — председателя Совета министров и министра внутренних дел П. А. Столыпина. Отряд наводил ужас на правительство. «Пока он (Трауберг. — Г. К.) на свободе — вы не сможете быть спокойным», — говорил Герасимову в октябре 1907 г. Азеф⁵.

Все действия отряда и обстоятельства его гибели подробно освещены в книге. Большое внимание уделяется и членам ЛБО. О наиболее выдающихся из них скажем уже сейчас несколько слов.

Товарищ, верь, взойдет она,

Звезда пленительного счастья,

Россия вспрянет ото сна,

И на обломках самовластья Напишут наши имена!⁷

Правда, солдат Н. Фролов — очевидец казни Коноплянниковой — не упоминает ни о каких стихах, но и он восхищается удивительным спокойствием 27-летней женщины⁵. А свою речь на заседании Петербургского военно-окружного суда 26 августа 1906 г., приговорившего ее к смерти через повешение, Коноплянникова закончила такими словами:

«...Я умру с одной мыслью: прости, мой народ! Я так мало могла тебе дать — только одну свою жизнь. Умру я же с полной верой в то, что наступят

...те дни недалекие,

Когда трон, пошатнувшись, падет,

И над русской равниной широкою

Ярко солнце свободы взойдет»⁸.

Евстолия Рогозинникова, слушательница Петербургской консерватории, была талантливой и жизнерадостной девушкой. Она превосходно пела и играла на фортепьяно, любила природу, людей и ненавидела всякое насилие и ложь. Даже короткое общение с ней оставляло ощущение праздника, радости, света. И такой человек 15 октября 1907 г. убил начальника Главного тюремного управления министерства юстиции А. М. Максимовского, мстя за жестокость и беззаконие в тюрьмах. А 18 октября 1907 г. Рогозинникова в возрасте 21 года погибла на виселице на том же мысе Лисий Нос.

В прощальном письме к родным она писала:

«...Не страшно мне. Сама по себе смерть — ничто, все умрем. Страшно умирать, не сделавши при жизни всё, что могла бы сделать. Я, как могла и что могла, сделала. Это дает мне спокойствие и бодрость. Я больше хотела дать жизни, чем дала ей. Не знаю, виновата ли я в этом. Условия ли виноваты или я была? Нет, я делала всё, что могла делать.

Верьте мне, что легко умирать мне.

Только высший долг заставил меня идти туда, куда пошла я. Нет, даже не долг, а любовь, большая, большая любовь к людям. Ради нее я пожертвовала всем, что было у меня. Как хорошо любить людей! Сколько сил дает такая любовь!

Все невзгоды свои кажутся маленькими, ничтожными в сравнении с человеческими задачами»⁹.

Анна Распутина - самая старшая в ЛБО: ей было больше 30 лет. Еще в ранней юности она примкнула к революционному движению, была сослана в Восточную Сибирь. Там вышла замуж за политического ссыльного, родила двух дочерей, затем рассталась с мужем, дети остались при ней. Но потом желание посвятить

себя революции взяло вверх, и Распутина оставила девочек у своей матери и брата, уйдя в террор. Ее — тонкую, чуткую, деликатную, более чем кто-либо задумывавшуюся об ужасе смерти и убийства — называли совестью отряда. Своих детей она никогда не забывала: ее последнее (за день до казни 17 февраля 1908 г. в числе «семи повешенных») письмо обращено к любимым девочкам.

Николай Калашников, родившийся и выросший в глухом сибирском селе, сам сделал себя интеллигентом. Он прожил необычайную, полную неожиданных поворотов жизнь, успев побывать профессиональным военным, участником Первой мировой и Гражданских войн, заговорщиком и главнокомандующим армией, повстанцем и военным министром, а затем — эмигрантом, достигшим на новой родине, в США, немалого успеха, став известным и уважаемым американским писателем. В своих произведениях Калашников, будучи — как это ни удивительно для боевика — православным христианином, ставил, в частности, тот же вопрос о праве на насилие, который мучил Распутину и многих других эсеров-террористов начала XX в.

Конечно, не все члены отряда были столь обаятельными и яркими людьми — имелись среди них и натуры незрелые, и фанатики, и авантюристы. Мы не будем умалчивать о них, но отметим сразу, что не они определяли лицо организации.

Скажем в самых общих чертах об источниковой базе нашего исследования.

Первая категория источников — это следственные и судебные материалы о деятельности ЛБО, лежащие большей частью в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ) и Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА). По ним восстанавливается картина совершавшихся или намечавшихся отрядом террористических актов, а также — до некоторой степени — биографии и духовный облик членов ЛБО.

Второй пласт источников — это печатные издания, прежде всего газеты 1906-1908 гг., в которых много рассказывается о террористических актах ЛБО и сообщается ценная информация о личностях боевиков отряда. Ряд этих сведений отсутствует в судебно-следственной документации и не перекрывается никакими другими материалами.

Наконец, третья группа источников — это мемуары. Их можно подразделить на воспоминания: 1) людей из революционной среды — об ЛБО в целом (в те или иные периоды); 2) разных лиц (преимущественно революционеров или близких к ним) — об отдельных боевиках¹⁰; 3) чиновников из правительственного лагеря (в основном деятелей полиции и прокуратуры) — об отряде или его видных членах¹¹.

Наиболее ценными, конечно же, являются мемуары первой подгруппы.

Составленные в начале 1930-х гг. записки активного члена ЛБО Моисея Фельдмана¹² освещают период с начала ноября 1906 по начало августа 1907 г. В них почти детально воссоздана жизнь отряда в указанный период. Однако, как мы увидим, они не лишены отдельных неточностей и умолчаний. Первые, очевидно, вызваны ошибками памяти, вторые обусловлены идеологической атмосферой сталинского времени, которую Фельдман не мог не учитывать, собираясь опубликовать свои мемуары. Фельдман вообще полемичен по отношению к раннесоветской историографии революционного терроризма, но вынужден заключать свою оппозиционность в обтекаемые фразы: «Теперешнее поколение социалистов, активно строящих новое общество, имеет перед собой другие исторические задачи. Но как бы теперь — спустя четверть века — ни относиться к террористическим методам борьбы, никто не станет отрицать, что в террор шли лучшие революционеры, люди, которые отдавали свою жизнь за торжество идеи социализма»¹³. Как бы то ни было, воспоминания Фельдмана — ближайшего помощника Трауберга, посвященного во все дела

и планы руководителя ЛБО, — представляют исключительный интерес.

Мемуары Зинаиды Клапиной¹⁴ охватывают более краткий период, чем записки Фельдмана, — июнь-июль 1907 г. — те месяцы, когда она была в составе отряда. Опубликован очерк Клапиной был в советской России в 1922 г., но работа над ним была начата еще в дореволюционные годы в эмиграции. Эсер В. О. Фабрикант в письме к своей жене А. В. Тарасовой от 2 декабря 1912 г. так описывает свою встречу с Клапиной в Алассио: «Прочла сначала полупоэтический отрывок о Карле Трауберге. Есть там образы поэтические и удачные сравнения, есть большое лирическое настроение, но сентиментально настолько, что неловко было слушать. Я стал убеждать ее писать проще, обыкновенным разговорным языком, а она утверждает, что так у нее выходит сухо и неинтересно. Потом вынимает тетрадку и начинает читать свои остальные воспоминания, написанные „просто". И представь себе — прекрасно. Просто превосходно: живо, правдиво, просто, интересно»¹⁵.

Судя по опубликованному тексту, Клапина отчасти вняла критике Фабриканта и переработала свои записки о Трауберге, хотя излишняя сентиментальность в них всё же осталась. При этом, однако, нельзя не отметить и литературный талант автора, и тонкость ее наблюдений. Воспоминания Клапиной ценны поэтому не только фактологией: они отличаются психологизмом, превосходно передают духовную атмосферу, в которой жили члены отряда, а также исключительно ярко рисуют личность его главы — Трауберга.

Еще в большей степени, чем у Фельдмана, очерк Клапиной содержит в себе скрытую оппозиционность в отношении большевистского режима. Автор настойчиво подчеркивает сложность проблемы революционного насилия, размышляет о том, как «не искалечить душу свою в атмосфере крови и ужаса»¹⁶. Записки кончаются яростной защитой террора ЛБО от нападок: «Несмотря на победу революции в России, мы переживаем тяжелый кризис, и, как всегда в такие эпохи, предается нещадной критике всё. Не только настоящее, но и прошлое наше. Террористам всегда особенно сильно доставалось. <...> Почти полтора десятка лет прошло

со смерти Трауберга, с того времени, как сама я стала террористкой, и я смело могу сказать, что образ Трауберга, наряду с Каляевым и Созоновым, может отстоять честь русского террора»¹⁷.

С воспоминаниями Клапиной по своей манере и тематике во многом перекликаются мемуары Юлии Зубелевич¹⁸. В отличие от Фельдмана и Клапиной, она не входила в ЛБО, но была посвящена в дела отряда и близко знала его членов¹⁹. О ней стоит рассказать подробнее²⁰.

Зубелевич родилась 25 мая 1882 г. в селе Кильмезь Малмыжского²¹ уезда Вятской губернии в польской дворянской семье. С 1902 г. жила в Петербурге, изучая медицину²².

Увлеклась революционными идеями, в 1903 г. вступила в ПСР²³. В 1906 г. активный член эсеровской военной организации. Под псевдонимом Даша Кронштадтская успешно вела революционную пропаганду среди матросов в Кронштадте и пользовалась в крепости немалым влиянием²⁴. Участвовала

в Кронштадтском восстании 19-20 июля 1906 г., сумела скрыться при его подавлении.¹ Осенью 1906 г. познакомилась и сблизилась с Траубергом²⁵. Арестованная под чужой фамилией в Петербурге 18 декабря 1906 г., была не опознана и отправлена для проверки паспортных данных в Оренбург, откуда бежала в ночь с 17 на 18 мая 1907 г., возможно, при помощи боевиков ЛБО и лично Трауберга²⁶ (подробнее об этом будет рассказано в книге). Летом и осенью 1907 г. жила в Финляндии, оказывая различные услуги отряду и много общаясь с его членами²⁷. Затем уехала за границу, где вплоть до Февральской революции проживала во Франции и Италии²⁸.

Весной 1917 г. возвращается в Россию. До 1919 г. живет в Кронштадте, участвует в деятельности созданного в те годы Народного университета, руководит местным театром, заведует внешкольным отделом народного образования. В 1919 г. переезжает в Москву, где работает инструктором в Государственном архиве РСФСР, затем — инструктором по народному образованию в профсоюзе строительных рабочих, а в 1921 г. зарабатывает на жизнь шитьем²⁹.

Не оставляет Зубелевич и общественную деятельность. Она не принимает большевиков и, тесно связанная еще со времен

эмиграции с одним из лидеров ПСР В. М. Черновым и его семьей, примыкает, по всей видимости, к центристскому крылу асеров (которое и возглавлял Чернов). В 1920 г. Зубелевич помогает членам семьи Чернова скрываться от преследований со стороны чекистов¹. Ее саму неоднократно арестовывают — в марте 1918 г., марте 1920 г. и феврале 1922 г. Первые два ареста не имели последствий, а третий кончился тем, что 1 апреля 1922 г. Зубелевич приговорили к ссылке на два года. В августе 1922 г. она отправилась в Оренбург, где в апреле 1923 г. вновь арестована и вслед за этим переведена в Актюбинск (входившей тогда в состав Киргизской автономной социалистической советской республики РСФСР)².

Будучи в оппозиции к новой власти и подвергаясь преследованиям, Зубелевич, однако, по свидетельству эсерки Е. В. Постниковой, по-толстовски (или по-евангельски) полагала, что следует все «понять и простить». Зубелевич встречалась с самим Д. Э. Дзержинским (либо как заключенная, либо как просительница за арестантов) и говорила про него: «Святой человек... может быть, не совсем нормальный, но чистый, святой человек». Постникова называла ее «всеобщей печальницей»³.

В Актюбинске в июне-октябре 1923 г. Зубелевич работала в детском доме, причем (если верить ее собственным словам) очень самоотверженно, по 15 часов в сутки, полностью отдаваясь детям. Тем не менее она была уволена по ложному доносу в поддержательстве детей к бунту⁴. При содействии Е. П. Пешковой (первой жены Горького, ее знакомой еще по эмигрантским годам, главы организации «Помощь политическим заключенным») Зубелевич добилась того, что 1 января 1924 г. ОГПУ постановило высылать ее в Польшу сроком на три года. В марте 1924 г. она навсегда покинула Россию⁵, уехав в г. Друскеники (ныне — Друскининкай), где жила ее мать (в то время этот город входил в состав Польши).

После смерти матери в 1928 г. переехала в Белосток, где проживали ее сестры. Здесь почти безвыездно провела всю оставшуюся жизнь — долгих 38 лет. Умерла в Белостоке 5 сентября 1966 г. и похоронена на римско-католическом кладбище прихода Девы Марии.

Чернов в письме к Горькому в марте 1913 г. давал Зубелевич такую характеристику: «Я положительно почти не встречал человека такой кристальной душевной чистоты, соединенной с самой крайней скромностью, робостью, приуменьшенного о себе мнения и вечного недовольства собой, — это при чисто аскетической, подвижнической преданности делу»³⁰.

Такое же впечатление оставляла Зубелевич и у тех, кто знал ее в поздние годы. Ее называли «золотым» человеком. Она скромно жила в небольшой комнате, где хранила книги по педагогике, ботанике, охране природы, а также альбомы с изображением животных. Увлекалась собиранием лечебных трав, делала травяные сборы и настои, которыми лечила всех желающих. Революция и политика остались в прошлом, а в настоящем были «малые» дела на ниве благотворительности, просвещения и помощи ближнему.

Зубелевич участвовала в организации детских домов для детей из бедных семей, бесплатно занималась с отстающими детьми по физике, математике и ботанике, нередко отдавала неимущим детям одежду и даже собственный обед. В 1940-е гг. работала в Лиге охраны природы и Польском ботаническом обществе. И, наверное, сложно было представить себе, что эта женщина, воплощавшая христианскую кротость и милосердие, когда-то вела матросов Кронштадта на штурм крепостных сооружений и была в самой тесной дружбе с Траубергом и ключевыми боевиками ЛБО, готовившими и осуществлявшими террористические акты.

Мемуары такого человека, вдобавок написанные в 1908 г., по свежим следам событий, вызывают абсолютное доверие. Конечно, романтичная 26-летняя девушка могла быть чрезмерно восторженной и о многом писала в излишне приподнятой тональности. Но гораздо важнее другое: Зубелевич, как и Клапина, была человеком тонким, наблюдательным, способным подметить мельчайшие детали, оттенки и нюансы человеческих переживаний и ярко отразить всё это на бумаге. Ценность ее воспоминаний, на наш взгляд, огромна.

Очень ценные свидетельства об ЛБО оставил Янис Акуратер (1876-1937)³¹, крупнейший латышский писатель первой половины XX века и участник революционного движения в Латвии в 1905-1907 гг., друг Трауберга. Почти всю осень 1907 г. он прожил на дачах в Финляндии, где базировался ЛБО. Акуратер знал Трауберга ближе других мемуаристов, был — как настоящий художник — человеком, тонко воспринимающим окружающий мир и людей, и приводимые им факты — особенно применительно к главе ЛБО и Рогозинниковой — представляют исключительный интерес.

Пятый и последний из мемуарных источников, исходящих из среды революционеров, самый необычный: это роман Николая Калашникова «Взявшие меч», вышедший в английском переводе в 1939 г.³²

Калашников рано осознал свое призвание хрониста и мемуариста, запечатлевающего для будущих поколений деяния своих товарищей-революционеров. Еще в 1907 г. он написал два мемуарных очерка, посвященных недавно погибшим членам ЛБО — Зинаиде Коноплянниковой и Николаю Егорову³³. Эти очерки, зачитанные вслух на общем собрании отряда, были восприняты как

своего рода «революционный реквием». «...Реакция моих друзей была немного пугающей, — вспоминал Калашников. — У многих в глазах стояли слезы; казалось невероятным, что я, кого они так хорошо знали, сумел их так поразить». Трауберг обратился к Калашникову с прочувствованной речью, призвав его покинуть отряд и «вернуться в мир с миссией — рассказать людям правду о нас, о том, как мы жили и за что умирали. У тебя <... талант — бессмертное слово. Не закопай его в землю. Иди служи людям другим способом, чем мы». И хотя Калашников — из «ложной гордости», по его позднейшей оценке, — отверг это предложение, слова Трауберга запали ему в душу³⁴.

Когда Калашников уезжал из отряда в Сибирь, Трауберг вновь сказал ему: «Займись тем, о чем я просил тебя. Расскажи правду о нас людям, как ты умеешь, как подскажут тебе твой разум и сердце...»³⁵ Это были последние слова, которые он услышал от своего наставника, — своего рода завещание.

Долгие годы ему не удавалось вернуться к своим мемуарам. Но в 1922 г. в Харбине, куда Калашников эмигрировал, спасаясь от советской власти, он вновь слышит — на этот раз от своей умирающей жены Лидии — призыв исполнить свою миссию, свой долг. «Мне было бы радостно, — так передает он ее слова, — если бы ты сказал: „Лидия, я буду жить, работать, я не испугаюсь однажды рассказать людям правду об этих горестных годах, о себе и о других. О том, как мы работали, сражались, любили, ненавидели, совершали тысячи ошибок и даже преступлений". Понимаешь? Пусть это будет исповедь уходящего поколения молодым, приходящим на наше место. Я знаю, ты это сможешь. Ты должен смочь! Это твой долг перед ушедшими»³⁶. Калашников горячо обещает ей исполнить ее волю и написать эту «исповедь».

Такое же наставление получил он в Харбине от эсера М. Л. Кроля, к которому с юности испытывал «чувство преданности и уважения». «Вам .... советую писать, — сказал ему Кроль. — О нашем времени нужны будут нашим потомкам честные и правдиво написанные документы, в которых они бы видели и наши хорошие дела, и наши ошибки. Это важно, очень важно. .... Это мы можем и должны делать». Когда впоследствии Калашников

издал свой роман, Кроль воспринял это как следование его совету И «гордился этим»³⁷.

Книга Калашникова из-за своего жанра выпала из поля зрения историков. Было известно, что в эмиграции он стал писателем, но никому из исследователей не приходило в голову заглянуть в его роман.

Но можно ли вообще относиться к беллетризованным мемуарам как к историческому источнику?³⁸ Ведь воспоминания Калашникова, собственно, даже не являются воспоминаниями в формальном смысле этого слова, ибо, во-первых, они написаны от лица вымышленного друга автора — Сергея Кускова, который якобы передал их автору для публикации перед тайным отъездом в Россию в 1938 г.³⁹; во-вторых, в них спустя десятилетия после описываемых событий — в качестве прямой речи — воспроизводится множество диалогов и речей разных лиц, многие из которых к тому же скрыты под псевдонимами; в-третьих, автор умалчивает о целом ряде фактов своей биографии, в том числе документам но зафиксированных, как то: о собственной женитьбе в 1902 г., рождении ребенка, расставании с женой, работе на различных предприятиях в разных местах Сибири в 1903-1905 гг. и т д

Целью или, если точнее выразиться, сверхзадачей Калаш никова было показать на примере своей жизни взросление души человека начала XX века. В этом отношении его мемуары представляют интереснейший документ. Друг Калашникова писатель и журналист М. К. Айзенштадт-Железнов (известный под псевдонимом Аргус) имел полное право охарактеризовать его художественную автобиографию как «историю русского революционера повествование о его чаяниях, разочарованиях, стремлениях, победах и поражениях»⁴⁰. Подобный подход, конечно, отличен от задачи фактологически точного воссоздания событий прошлого, которую ставит перед собой традиционная мемуаристика, и мог потребовать от автора определенной типологизации персонажей или, скажем

по-другому, событийного раскрытия смыслового потенциала ситуаций, который в реальности остался непроявленным.

Всё это требует от исследователя известной осторожности при работе с мемуарами Калашникова. Но, сделав такую оговорку, мы должны сказать, что и фактологическая сторона мемуаров Калашникова, по нашему мнению, большей частью заслуживает доверия, особенно в том, что касается политики и революции. Его книга – с учетом, конечно же, беллетризации, неизбежных ошибок памяти¹ и свойственных любому мемуаристу судящих оценок людей и явлений² – вполне может считаться

историческим источником, причем в ряде случаев абсолютно уникальным, не перекрываемым никакими другими материалами.

Отметим и еще одно, чрезвычайно редкое и на первый взгляд совершенно неожиданное свойство воспоминаний Калашникова. Оставаясь до конца жизни членом ПСР, демократом и противником царского режима, Калашников совершенно не склонен к самовосхвалению и оправданию всего того, что он и его единомышленники делали в прошлом. Еще в 1909-1910 гг. Калашников внутренне расстался с жертвенно-романтическим и террористическим пафосом времен пребывания в ЛБО, сохранив при этом восхищение героизмом и духовной красотой многих членов отряда. Рефлексирующий и постоянно сомневающийся в правильности своего пути, Калашников судит себя (именно себя, а не других) предельно беспощадно, с такой степенью самообнаженности и честности, которую среди революционеров того времени мы, наверное, можем увидеть еще только у знаменитого эсера-террориста Б. В. Савинкова в повести «Конь бледный» и романе «То, чего не было». И эта черта еще более увеличивает ценность мемуаров Калашникова.

В общем, имеющиеся источники вполне позволяют воссоздать деятельность ЛБО и основные черты биографии и духовного облика большинства его членов. Основные мемуарные тексты, написанные в разное время (по свежим впечатлениям и годы спустя) людьми разного духовного склада и жизненного опыта, с разной целью (будь то апологетической или исповедальной), в целом создают объемную и впечатляющую картину.

* * *

Автор считает своим долгом выразить глубокую признательность всем, кто помогал ему в работе над книгой.

Прежде всего выражаем нашу безмерную благодарность В. И. Шулятикову, внучатому племяннику Распутиной, вдохновителю нашего исследования. Без его моральной и материальной поддержки и предоставленных им документов монография вообще не была бы написана и опубликована. Еще одному родственнику Распутиной, В. А. Чарушникову, мы глубоко благодарны за материальную помощь. За материальную поддержку мы также благодарны двоюродным правнукам Распутиной: А. В. Большаковой, О. В. Дёминой, В. В. Мерлису, Е. А. Детиновой.

Мы чрезвычайно признательны родственникам других членов ЛБО — Ю. Н. Тунгусову, Е. А. Шамардиной и Ю. К. Белоцерковцу, передавшим в наше распоряжение ценные материалы из своих собраний и сообщившим множество интересных сведений в устных беседах.

Важнейшую роль в работе над книгой сыграл М. Н. Боярский, сделавший множество ценных замечаний и предложений, касающихся почти всех разделов исследования.

Большую помощь нам оказали архивисты: научный руководитель ГАРФ С. В. Мироненко, директор ГАРФ Л. А. Роговая, сотрудники ГАРФ — заведующие хранилищами Л. В. Крячкова, Л. И. Петрушева, М. Е. Максименко, заведующая читальным залом И. И. Абдулаева, ведущий специалист Е. Е. Пашинина, специалист I категории Л. И. Кулагина, бывший работник ГАРФ К. Б. Ульяницкий и начальник отдела информационного обеспечения РГВИА Т. Ю. Бурмистрова.

Наша искренняя благодарность всем тем, кто своими советами, предоставленными документами или иным способом содействовал написанию книги. Это доктор исторических наук, профессор О. В. Будницкий, доктор философских наук, профессор В. И. Хазан, доктор исторических наук И. В. Лукоянов, доктор исторических наук 3. И. Перегудова, доктор исторических наук, профессор В. И. Шишкин, кандидат исторических наук Е. Л. Назарова, а также И. В. Берснева, Т. С. Гальцева-Безюк, А. М. Дворкинд, Е. В. Иванова, В. О. Климова, А. Ю. Климочкина, А. В. Мамонов, С. В. Нехамкин, В. В. Разбегаев, М. В. Соколов, П. А. Трибунский, Л. И. Шишкина, М. Шруба.

Особую признательность мы выражаем доктору исторических наук, профессору Т. Пумпуриньшу, который предоставил уникальные материалы из библиотек и архивов Латвии, существенно обогатившие фундированность книги, и любезно ответил на ряд вопросов, касающихся революционного движения в Прибалтийском крае.

Часть 1

Возникновение и первые шаги ЛБО (июнь-декабрь 1906 г.)