Тема «Столыпин и репрессии» и — как часть ее — «Столыпин и смертная казнь» заслуживает отдельной большой монографии. Мы попытаемся осветить эту проблему конспективно, пройдясь по политической биографии этого человека, с наибольшим акцентом на периоде премьерства. Но вначале — о «столыпинской легенде», зародившейся сразу после его гибели.

Один из ее основателей — известный публицист и религиозный философ В. В. Розанов. По его мнению, на премьере «не лежало ни одного грязного пятна»⁷⁴⁵, он был благородной и безупречной натурой, которую никто не мог упрекнуть во лжи.

Розанов пишет: «Революция при нем стала одолеваться морально, и одолеваться во мнении и сознании всего общества, массы его, вне „партий“. И достигнуто это было не искусством его, а тем, что он был вполне порядочный человек. Притом — всем видно и для всякого бесспорно»⁷⁴⁶.

В завершение публицист заявляет: «Значение Столыпина, как образца и примера, сохранится на многие десятилетия; именно как образца вот этой простоты, вот этой прямоты»⁷⁴⁷.

Еще одним апологетом Столыпина был Н. П. Шубинский — известный адвокат и видный октябрист, муж знаменитой актрисы М. Н. Ермоловой. Он утверждает, что личность премьера сияла «каким-то рыцарским благородством, искренностью и прямотой»⁷⁴⁸. Шубинский не раз говорит о его героизме, бесстрашии, чуткости и возвышенных свойствах души⁷⁴⁹.

Историки — как профессионалы, так и любители, — писавшие о Столыпине в последние десятилетия, в основном продолжают линию Розанова-Шубинского. Премьер превратился в культовую фигуру национального героя и рыцаря без страха и упрека. Сомневаться в его достоинствах и осуждать какие-либо его поступки сейчас практически невозможно. Даже репрессивная сторона деятельности Столыпина — в том числе казни по приговорам военно-полевых и военно-окружных судов — безоговорочно оправдывается необходимостью борьбы с революцией и террором.

Впрочем, есть и более сдержанные суждения. Выдающийся историк П. Н. Зырянов, ныне покойный, в книге о премьере отметил противоречивость его образа: «К сожалению, в проведении политики репрессий он видел свой долг, свой крест, непременное условие для осуществления программы реформирования. Они сильно отягощали его совесть, но он, зажав свою человечность, проводил их жестко и непреклонно...»⁷⁵⁰ В работе Зырянова нет оправдания карательных действий власти при Столыпине, но нет и тщательного разбора всего того, что делалось в этой сфере.

Еще один крупный историк — С. А. Степанов, — рассказывая о репрессиях и казнях времен премьерства Столыпина, признает его личную ответственность за них, однако воздерживается от каких-либо оценочных суждений⁷⁵¹.

С. Ю. Рыбас в своей биографии премьера умудрился практически не коснуться темы государственного насилия при Столыпине⁷⁵². П. С. Кабытов пишет о преобладании карательно-полицейских мер по отношению к бунтующим крестьянам в последний период его пребывания в кресле саратовского губернатора⁷⁵³. Дальнейшие репрессивные шаги, за которые Столыпин был ответственен уже на более высоких постах, в книге Кабытова не освещаются.

Но большинство авторов, затрагивающих проблему репрессий и казней при Столыпине, не отличаются сдержанностью и нейтральностью. Их мнение на этот счет — однозначно позитивное.

Ныне покойный историк-любитель, бывший министр финансов Б. Г. Фёдоров считал всю карательную политику Столыпина, включая виселицы и расстрелы, полностью обоснованной и почти либеральной⁷⁵⁴. Революционеры и террористы в 1906-1909 гг. нападали на государство и его слуг, убив, согласно приводимым им данным, 5946 должностных лиц. За это же время к смерти было приговорено максимум 5086 человек⁷⁵⁵. Таким образом, главными убийцами были люди революции, чья кровожадность не знала предела, — в качестве примера приводится взрыв дачи Столыпина 12 августа 1906 г.

Фёдоров так подытоживает свои взгляды: «П. Столыпин смог в тот момент подавить смуту, принял на себя кровь и спас Россию. <...> Обвинять его в пристрастии к смертной казни, в излишней жестокости могут только недалекие и лицемерные люди»⁷⁵⁶.

А в другой части своего труда Фёдоров, называя премьера добрым и отзывчивым человеком, настоящим патриотом⁷⁵⁷, заявляет: «...Со Столыпиным борются те, кто не хочет возрождения России...»⁷⁵⁸

О революционном терроризме и об адекватности приводимых Фёдоровым цифр погибших с обеих сторон мы будем не раз писать в дальнейшем, но об одном скажем сразу: категорический тон автора и оскорбительные выпады в адрес всех несогласных с ним абсолютно недопустимы в претендующем на научность исследовании. Тем более что среди «лицемерных и недалеких людей», обвинявших Столыпина в жестокости и пристрастии к смертной казни, были такие моральные и интеллектуальные авторитеты, как Л. Н. Толстой, В. Г. Короленко, В. А. Маклаков, Д. Н. Шипов и многие другие.

А. П. Бородин в монографии о Столыпине, пересказывая аргументы, которые тот приводил в оправдание жестких мер, доказывает, что не он, а император был инициатором такого учреждения, как военно-полевые суды, а сам премьер способствовал их ликвидации⁷⁵⁹. Впрочем, процитировав вышеприведенную нами фразу из работы Зырянова, исследователь добавляет: «Непонятно лишь, почему у автора „к сожалению"? Разве был иной способ подавления революции? Разве возможности П. А. Столыпина не ограничивались волею царя?»⁷⁶⁰ И в этом выразилась недвусмысленная позиция самого Бородина.

П. А. Пожигайло в своем труде с сочувствием повторяет слова премьера, оправдывающие насилие со стороны власти. По мнению историка, Столыпин глубоко переживал необходимость принятия исключительных мер и рассматривал их как временное средство⁷⁶¹.

Исследователь утверждает: «Основополагающей идеей программы столыпинских реформ было полное и окончательное раскрепощение человека, который из традиционного „винтика должен был превратиться в подлинно творческую и созидательную личность...»⁷⁶²

Пожигайло полагает, что в воззрениях Столыпина сочетались консерватизм в области трансформации политических институтов и последовательный либерализм в экономике и социальнокультурной сфере⁷⁶³.

Г. П. Сидоровнин в своей книге подчеркивает религиозность и патриотизм премьера, декларируя: «...Вместе с христианским смирением, глубокой верой в Спасителя в нем жил стойкий воин, защитник Земли Русской, готовый ради нее взяться за меч, чтобы стоять до конца»⁷⁶⁴. Согласно Сидоровнину, репрессии и казни — адекватный ответ бомбометателям. Осуществляя их, Столыпин «защищал национальные традиции» и русскую православную церковь⁷⁶⁵.

Монография Д. Б. Струкова о премьере также написана с позиций православно-монархического фундаментализма. Столыпин, как и Николай II, превозносится до небес. Уже в предисловии автор заявляет: «Царя и его выдающегося премьера можно по праву назвать эталоном совести в русской политике. Причем сама нравственная красота и сила личности каждого из них формировалась и крепла на религиозных — христианских идеалах»⁷⁶⁶.

Эта мысль постоянно развивается в работе Струкова: «Восхождение Столыпина по карьерной лестнице было неразрывно связано с его подъемом по иной — духовной — лестнице совершенства»⁷⁶⁷. «Именно на этом совместном союзе с Богом строилось царем и Столыпиным здание великой России»⁷⁶⁸.

О преобразованиях Столыпина сказано: «Никто не был принесен в жертву реформам. Ни одна сфера человеческой деятельности не была угнетена или ограничена ради государственного интереса»⁷⁶⁹.

Репрессии и казни времен Столыпина полностью оправдываются исследователем: «Чрезвычайные законы против боевиков-террористов были ответной защитной реакцией государства на попытку его разрушения»⁷⁷⁰. А премьер, по мнению Струкова, смотрел на жесткие меры как на тяжелый крест и нравственно страдал, принимая решения о казнях⁷⁷¹.

Возникает ощущение, что о революционерах Струков практически ничего не знает. Приводятся какие-то фантастически огромные цифры убитых ими людей — весьма сомнительного происхождения и достоверности⁷⁷². О террористах говорится как о некоем едином сообществе. Среди них не различаются эсеры (из разных групп), максималисты, анархисты и т. д. Мотивы действий участников движения не рассматриваются, ключевые фигуры террора не анализируются. Объявляется, что террористы (какие?) стреляли по крестным ходам, взрывали бомбы в храмах во время молебна, пытались уничтожить иконы, оскверняли святыни. От их рук погибали беременные женщины, старики и дети⁷⁷³.

В общем, пользуясь преимущественно литературой монархического толка и документами премьера и императора, Струков создает крайне одностороннюю, далекую от действительности картину событий начала XX века. Самоуверенный дилетантизм и поразительная легкость, с которой этот православный автор оправдывает вопиющее во многих случаях правительственное насилие или просто не желает его замечать, производит гнетущее впечатление.

Биография Столыпина, написанная украинскими историками Д. В. Табачником и В. Н. Ворониным, по своей направленности близка к сочинению Струкова. Впрочем, в отдельных местах она умудряется превзойти его работу по степени некомпетентности и напыщенности.

Книга открывается обращением к читателям патриарха Кирилла, называющего премьера «добрым христианином», являвшим собой «пример жертвенной любви к Родине, искренней, самоотверженной и бескорыстной заботы о благе народа»⁷⁷⁴.

Табачник и Воронин вслед за патриархом подчеркивают православный характер политики Столыпина, его христианское мировоззрение¹. Противостоянию премьера с революционным движением придается провиденциальный смысл — оно трактуется как часть «вечной борьбы бытия с небытием»⁷⁷⁵.

Террористы изображаются как революционные «бесы», беспрестанно убивающие всех государственных служащих в России, включая даже дворников. Вводя жесткие меры, Столыпин — полагают исследователи — внутренне отторгал пролитие крови, насилие внушало ему отвращение, но он понимал, что иначе спасти Россию от террора нельзя. По мнению историков, милосердие к боевикам было бы неуместным и государственно вредным, а казни являлись необходимостью⁷⁷⁶.

Табачник и Воронин пребывают в странной уверенности, будто все казненные по приговорам военно-полевых и военноокружных судов действительно были террористами⁷⁷⁷, а военно-полевые суды рассматривали дела «со всей тщательностью и объективностью»⁷⁷⁸ (это за 48 часов?!). Кроме того, само слово «террористы» в употребляемом авторами контексте превращается в полную бессмыслицу, ибо слишком разные группы и партии при разных обстоятельствах применяли революционное насилие и сводить их к одному знаменателю недопустимо.

* * *

Будучи саратовским губернатором, Столыпин с началом революции 1905 г. склонялся к силовым методам подавления любых волнений — особенно в деревне. И если вначале дело не доходило до пролития крови, то ситуация постоянно балансировала на грани этого.

12 января 1905 г. в Саратове началась масштабная стачка. В ней принимали участие почти все заводы, фабрики, средние учебные заведения, а также служащие железных дорог и земских управ. Бастовавшие выдвигали как экономические, так и политические требования. Столыпин произвел аресты 70 человек

и постоянно требовал присылки войск — двух батальонов, которые в конечном счете прибыли в город. Губернатор сообщает о попытке провести вооруженную демонстрацию и о выстреле в сторону одного жандарма, не достигшем цели¹. Но в целом, как следует из документов, стачечное движение не сопровождалось насилием.

22 января забастовка прекратилась вследствие частичного удовлетворения экономических требований рабочих. Тем не менее Столыпин подверг административному аресту на срок от 2 недель до 3 месяцев 48 активных участников движения⁷⁷⁹.

Вслед за этим в губернии начались продолжавшиеся весь 1905 г. крестьянские выступления. Согласно историкам А. В. Воронежцеву и А. И. Пирееву, основной их причиной было вопиющее малоземелье крестьян. Около 800 крупных земельных собственников держали в своих руках 34 % всей удобной земли, в то время как 85% крестьянских дворов имели нищенские наделы. В губернии отсутствовало достаточное количество арендной земли, что приводило к росту арендных цен. К тому же всевозможные платежи поглощали от 34 до 41 % доходов крестьян⁷⁸⁰.

Волнения крестьян проявлялись в форме поджогов помещичьих усадеб, порубки принадлежащих помещикам лесов, потравах их посевов, лугов и пастбищ, увоза хлеба и сена, захвата земель⁷⁸¹. Всего в Саратовской губернии пострадало около 300 помещичьих имений, а в одном из уездов, Балашовском, были сожжены и уничтожены все усадьбы. Свирепо расправляясь с помещичьей собственностью, крестьяне, однако, крайне редко применяли физическое насилие к помещикам и представителям власти⁷⁸². Согласно данным С. С. Татищева — преемника Столыпина на посту губернатора, — за период с 1 февраля 1905 г. по 1 мая 1906 г. были убиты

урядник и стражник и ранены один помещик, пристав и еще шесть полицейских чинов⁷⁸³.

Впрочем, имели место кровавые столкновения между различными группами крестьян. Первое из них произошло в июле 1905 г. в селе Урлейка Петровского уезда, где погиб один человек⁷⁸⁴. Второе — самое жестокое — случилось в селе Малиновка Сердобского уезда 29 октября 1905 г. Там группа крестьян-монархистов убила 42 человека за осквернение церкви⁷⁸⁵, где, по словам Столыпина, «зарезали корову и испражнялись на Николая Чудотворца»⁷⁸⁶. Третье столкновение произошло в селе Песковатка Сердобского уезда в ноябре 1905 г.: здесь другие крестьяне-монархисты убили шесть человек из числа мужиков-агитаторов⁷⁸⁷.

Убийство и богохульство не подлежат никакому оправданию, но все прочие действия крестьян не стоит судить строго: слишком тяжело и безотрадно было их экономическое положение, чтобы подходить к содеянному ими исключительно с точки зрения моральных и юридических норм.

Столыпин смотрел на всё это по-другому. В его донесении министру внутренних дел от И января 1906 г. утверждалось: главная причина волнений — революционная пропаганда, которая поддерживалась земскими деятелями, находила сочувствие в широких слоях общества и попустительство со стороны либералов. Благодатной почвой для пропаганды он считал «не столько малоземелье, сколько бедность народную»: «...Полуголодный, не имеющий сбережений крестьянин охотно слушал посулы агитаторов и являлся благоприятным элементом для диких разрушительных выходок»⁷⁸⁸. Губернатор также полагал, что пропаганда захватывала

«лишь безнравственные низы населения, терроризирующие своих однообщественников»⁷⁸⁹.

В подтверждение своих выводов Столыпин приводил целый ряд аргументов⁷⁹⁰, но мы оставим вопрос о том, кто прав — он или современные историки Воронежцев и Пиреев, — для специалистов по аграрной истории. Нам важно другое: из логики губернатора вытекало, что борьба с бунтующими мужиками, как и с лицами, подозреваемыми в революционной агитации, должна вестись беспощадно.

Как следует из документов, приводимых Воронежцевым и Пиреевым, еще в октябре 1904 г. имел место следующий эпизод. В селе Мордовский Карай Балашовского уезда крестьяне начали рубить помещичий лес. Прибыв туда с двумя ротами солдат, пулеметами и сотней казаков, Столыпин заявил: «Хочу помилую, хочу расстреляю вас. Молитесь, кайтесь. Выдайте преступников, зачинщиков...» Затем приказал казакам приступить к решительным действиям. Они гонялись за крестьянами по всей деревне и били их нагайками. Не выдержав избиений, жители выдали своих вожаков. Избитые до полусмерти, те были отправлены в тюрьму⁷⁹¹.

Столыпин производил массовые аресты крестьян не только за участие в «беспорядках», но и за подготовку к ним (по агентурным данным)⁷⁹². Были случаи арестов участников крестьянских собраний, где обсуждались политические вопросы⁷⁹³ (на одном из них сельское общество составило приговор с требованием прекращения русско-японской войны, демократических реформ и обобществления земли). Применялась и порка⁷⁹⁴.

Губернатор по любому поводу вызывал в мятежные деревни войска⁷⁹⁵. Согласно материалам, использованным в примечаниях Воронежцева и Пиреева, в одном из центров «грабежей»

помещичьего имущества — селе Ивановка 2-я Балашовского уезда — уже в последней декаде июля 1905 г. дело дошло до большой жестокости. Столыпин приказал «задать перцу» мужикам, чтобы им «небо с овчинку показалось». Начались задержания. Но этим не ограничилось. Озверевшие казаки разоряли крестьянские хозяйства, издевались над женщинами, били нагайками каждого встречного, пороли. Зачинщиков волнений отправили в тюрьму, где часть из них скончалась от жестоких пыток⁷⁹⁶.

Вплоть до определенного момента губернатор воздерживался от прямых приказов стрелять по бунтующим крестьянам. В письме к жене от 16 октября 1905 г. он даже с пафосом заявил. «...Молю Бога, чтоб он оградил меня от пролития крови»⁷⁹⁷.

Однако подобный вариант развития событий не исключался им с самого начала. В инструкции, разработанной Столыпиным 20 февраля 1905 г. для усмирения очередного выступления крестьян в мятежном селе Мордовский Карай, трижды говорится о возможности залпов в народ из револьверов. Правда, это рассматривается как крайний случай, когда толпа начнет забрасывать войска камнями и палками, а казаки и конные артиллеристы не смогут ее оттеснить нагайками и шашками. Кроме того, перед выстрелами предполагалось троекратное предупреждение .

В тот момент стрельба не понадобилась — дело обошлось задержанием 44 человек, приговоренных потом к различным — от 2 недель до 3 месяцев — срокам ареста⁷⁹⁸. Но уже 20 октября 1905 г., всего лишь через четыре дня после послания жене, губернатор прямо пишет саратовскому уездному земскому начальнику по поводу «беспорядков» в деревнях: «При сопротивлении войскам должен быть открыт огонь»⁷⁹⁹.

Перейдя очень тонкую грань между суровостью и кровопролитием, Столыпин уже не мог остановиться. Телеграммы

с требованием решительных мер и дозволением «при крайности», «в случае необходимости» стрелять в бунтующих мужиков следуют в конце октября 1905 г. одна за другой⁸⁰⁰. При этом, как мы уже писали, сами мятежники, за редким исключением, покушались только на помещичье имущество, а не на человеческие жизни.

Как исполнялись эти приказы? Воронежцев и Пиреев в примечаниях приводят отрывки из мемуаров участника движения крестьянина П. И. Лобанова. В деревне Памятка Балашовского уезда мужики предприняли неудачную попытку завладеть амбаром помещика. Казаки налетели на возвращавшихся домой крестьян и стали пороть их плетками и колоть пиками. Лобанов сообщает: «Одному старику прошибли голову, другого насквозь пропороли пикой, третьего избили до потери сознания. И таким путем побывала в переборе у казаков половина деревни»⁸⁰¹.

В соседнем селе Шепелевка, по воспоминаниям того же Лобанова, казаки беспощадно пороли крестьян, а затем «полуживых шепелевцев» «раздели наголо и стали в ноябрьскую ночь поливать их холодной водой». Утром их вывели из конюшни и погнали на хутор для допроса. По дороге издевательства продолжались: «Один (казак. — Г. К.) залетит на лошади в середину толпы и ударами плети разгонит их в разные стороны, а остальные казаки плетками же сгоняют их в кучу и командуют: „Сомкнись!“». После допроса задержанных погнали в балашовскую тюрьму, откуда большинство не вернулось вовсе⁸⁰².

Разумеется, всё это делал не сам губернатор. Но его приказы дали зеленый свет для подобных действий. О том, что казаки зарубают и убивают крестьян, он прекрасно знал и писал своей жене. Однако виновниками кровопролития всё равно считал мужиков⁸⁰³.

С. В. Куликов в одной из своих статей (со ссылкой на отчеты Николаю II руководителей карательных экспедиций в Саратовской и Пензенской губерниях в 1905-1906 гг. генерал-адъютантов В. В. Сахарова и К. К. Максимовича⁸⁰⁴) доказывает, что власти при подавлении волнений пользовались преимущественно

мерами морального и психологического воздействия, которые сопровождались минимальными человеческими жертвами, а моральный авторитет самого монарха и местных чиновников, несмотря на революционную агитацию, оставался непоколебим⁸⁰⁵. В другой работе Куликов заявляет, что будущий премьер усмирял крестьян Саратовской губернии «лично и бескровно»⁸⁰⁶. Цитируемые нами источники заставляют сомневаться в адекватности явно пригдаженных отчетов генерал-адъютантов, а утверждение о «бескровности» усмирений Столыпина вызывает только удивление.

В циркуляре уездным исправникам и полицмейстерам, относящемся к январю 1906 г., Столыпин такими словами обозначил свою окончательную позицию: «При подавлении крестьянских смут и беспорядков по отношению к мятежным бандам и скопищам действовать без всяких колебаний, самым решительным образом, уничтожая мятежников вооруженной силой, без всякой пощады и не стесняясь применением самых суровых мер...»⁸⁰⁷

* * *

Наступила вторая декада июля 1906 г. Только что распущена I Государственная Дума. Столыпин уже стал премьер-министром и министром внутренних дел.

В течение четырех дней — с 17 по 20 июля 1906 г. — на Балтийском флоте происходят подряд три восстания — в крепостях Свеаборг и Кронштадт и на крейсере «Память Азова». Все они быстро подавлены.

О Кронштадтском восстании и пролитой там с обеих сторон крови мы уже подробно рассказывали, поэтому здесь остановимся на двух других выступлениях.

Восстание в Свеаборге — наиболее организованное и продолжительное. Повстанцы, руководимые военными из числа социал-демократов и эсеров, 17-18 июля захватили несколько островов крепости. Однако к утру 20 июля после артиллерийского обстрела из орудий подошедших кораблей восставшие вынуждены были капитулировать.

Выступление, конечно же, не носило мирный характер. Фёдоров пишет, что оно сопровождалось поразительной жестокостью, и некоторых офицеров бросали в котлы с кипящей водой⁸⁰⁸. Вслед за ним то же самое утверждает и Струков⁸⁰⁹. Но в опубликованных документах ничего подобного нет.

Во время мятежа были убиты три офицера, оказавших противодействие повстанцам, а еще один поручик, не желая отдаться в руки мятежников, покончил с собой. Кроме того, в перестрелке с восставшими к концу событий погибло трое рядовых Свеаборгского крепостного полка, усмирявшего бунт. Для вооруженного восстания число жертв было минимальным, и говорить о кровожадности повстанцев нет никаких оснований. Разумеется, были убитые и среди восставших — не менее десяти человек⁸¹⁰.

Затем начались военные суды над схваченными мятежниками. В результате судебных приговоров состоялось три расстрела — 29 июля, 4 и 11 сентября 1906 г. В общей сложности было расстреляно 28 человек⁸¹¹, т. е. в девять раз больше, чем офицеров, погибших от рук повстанцев в ходе выступления.

Восстание на крейсере «Память Азова» носило куда более кровавый характер, чем в Свеаборге. Начатое 19 июля, оно было подавлено на следующий же день самими членами экипажа, оставшимися верными правительству.

В начале выступления взбунтовавшиеся моряки убили восемь человек — шестерых офицеров (включая командира крейсера), врача и одного из матросов, помогавшего команде. Некоторые из погибших были настигнуты выстрелами уже на баркасе при попытке уплыть на берег. О гибели врача и одного мичмана потом сожалели сами повстанцы. Особенная жестокость была проявлена к одному подполковнику, которого сперва тяжело ранили из револьвера, а затем три матроса добили его рашпилем

и прикладом ружья. Еще пять офицеров и корабельный священник были ранены⁸¹².

В дальнейшем, однако, восставшие смягчились и с ранеными и пленными офицерами обращались гуманно⁸¹³. В момент подавления мятежа завязалась перестрелка, в которой погибло по меньшей мере четыре человека (с обеих сторон)⁸¹⁴.

4 августа 1906 г. в Ревеле Особая комиссия (по своему статусу соответствовала военно-полевому суду) приговорила 18 активных участников восстания к смертной казни через повешение. 5 августа командующий эскадрой капитан I ранга И. Ф. Бострём заменил виселицу расстрелом⁸¹⁵. В тот же день на рассвете все осужденные были расстреляны на территории замка, где располагалась местная тюрьма⁸¹⁶.

Мичман с «Памяти Азова» Н. Н. Крыжановский и в 1949 г. считал постановление суда справедливым. Он писал: «Все осужденные к смерти были люди, стрелявшие в офицеров или кондукторов (воинское звание в царском флоте, которое присваивалось унтер-офицерам, прослужившим установленный срок и сдавшим экзамен. — Г. К.), и являлись главарями и вдохновителями мятежа»⁸¹⁷. Однако Крыжановский не совсем прав. Среди казненных было всего несколько человек, которым непосредственно инкриминировали убийства офицеров или других членов команды. Большинство обвинялись в том, что они:

1) были вооружены, 2) состояли в комитете по управлению кораблем, 3) привязывали груз к телам погибших офицеров, перед тем как бросить их в море, 4) стреляли из пушки по миноносцу (жертв при этом не было) и 5) участвовали в перестрелке в момент

усмирения бунта (тогда стреляли почти все, находившиеся на палубе, но это, конечно, самое серьезное из обвинений, не связанных с убийствами)⁸¹⁸.

Приведем пару примеров.

Матрос П. И. Пенкевич был расстрелян за следующие действия: «а) будучи вооружен перед началом бунта, в сопровождении 2 человек отнял у часового, стоявшего у денежного сундука, ящик патронов, ходил на паровом катере с винтовкой в погоню за таранным баркасом, стрелял из 47-мм орудия по миноносцу „Летучий", б) состоял в комитете для управления кораблем, в) незадолго до бунта собирал с команды деньги на революционный комитет».

Другой матрос — А. Ф. Кудряшёв казнен за то, что: «а) состоял в комитете по управлению кораблем, б) стрелял по миноносцу „Летучий“ из 47-мм пушки, в) донес бунтовщикам о готовящемся подавлении мятежа»⁸¹⁹.

Число казненных опять, как по свеаборгскому и кронштадтскому делам, оказалось больше, чем погибших от рук повстанцев.

★★★

Разговор о Столыпине невозможен без рассказа о смертных казнях, вынесенных по приговору военных судов.

Впервые идея судить революционеров военно-полевыми судами была выдвинута главным военным прокурором Павловым в декабре 1905 г. Но тогда она была отклонена правительством во главе с Витте⁸²⁰.

Летом 1906 г. к необходимости быстрой расправы над бунтовщиками пришел уже сам Николай II. 6 июля в одной из резолюций он написал: «...Мое мнение относительно смертных приговоров. Я их признаю правильными, когда они приводятся в исполнение через 48 часов после совершения преступления, — иначе они являются актами мести и холодной жестокости⁴.

В бумагах, написанных по этому поводу до 12 августа 1906 г. (т. е. до дня взрыва дачи премьера), правительственные чиновники

в лице министра юстиции И. Г. Щегловитова и даже самого Павлова хоть и с осторожностью, но всё же высказываются против рекомендаций царя⁸²¹.

Через двое суток после кровавой драмы на Аптекарском острове Николай II вновь — и уже в более категоричной форме — возвращается к своей прежней точке зрения. Он пишет Столыпину: «Непрекращающиеся покушения и убийства должностных лиц и ежедневные дерзкие грабежи приводят страну в состояние полной анархии. <...> По-видимому, только исключительный закон, изданный на время, пока спокойствие не будет восстановлено, даст уверенность, что правительство приняло решительные меры, и успокоит всех»⁸²².

Тогдашний товарищ министра внутренних дел В. И. Гурко в своих мемуарах утверждает: конверт с запиской императора был доставлен премьеру прямо во время заседания правительства, а ее текст произвел огромное впечатление. Гурко полагает, что жесткость предложений царя «не совпадала с намерениями Столыпина, всё еще мечтавшего справиться с революцией мерами конституционными»⁸²³.

Мы, однако, думаем, что Гурко ошибается и письмо Николая II полностью отвечало настроениям премьера. Сам Столыпин в послании великому князю Николаю Николаевичу от 10 февраля 1908 г. свидетельствует, что военно-полевые суды введены по его почину⁸²⁴. А. В. Герасимов приводит рассказ Столыпина о его беседе с П. Н. Милюковым в конце июня 1906 г. Тогда лидер кадетов, по словам будущего премьера, так рассуждал о возможных действиях либерально-думского кабинета против крайних революционеров — т. е. тех, кто выйдет за рамки установленных законом свобод: «Если надо будет, мы поставим гильотины на площадях и будем беспощадно расправляться со всеми, кто ведет борьбу против опирающегося на народное доверие правительства»⁸²⁵.

Столыпину понравилась эта мысль, и он сказал Герасимову: «Гильотины не гильотины, а о чрезвычайных мерах подумать можно»⁸²⁶.

Военный министр А. Ф. Редигер, прекрасно знавший всю кухню исполнительной власти, именно премьера считал инициатором введения военно-полевых судов и апологетом многочисленных казней в ответ на революционный терроризм. Редигер прямо винил Столыпина в жестокости и мстительности⁸²⁷. О приводимых военным министром фактах, доказывающих правильность его суждения, нам еще предстоит поведать ниже.

Чиновник МВД С. С. Онгирский, неоднократно встречавшийся с премьером, вспоминал: «Революционеров, казалось, он люто ненавидел, и видел в них чуть ли не всё зло, и ко всем им был беспощаден»⁸²⁸.

Разумеется, человек, у которого от взрыва бомбы едва не погибли дети, имел полное право на ненависть к тем, кто устроил это покушение. Но понятие «революционер» — необычайно широкое, и члены БОМ — лишь очень небольшая часть тогдашнего революционного слоя. Между тем законодательство о военно-полевом правосудии затрагивало куда более глобальные вопросы, нежели месть конкретной террористической группе.

Утвержденные 19-20 августа 1906 г. «Высочайшие повеления» об учреждении военно-полевых судов были опубликованы только 25 августа, на следующий день после пространного правительственного сообщения⁸²⁹. В самом начале этого документа перечислялись террористические акты, совершенные летом 1906 г. различными революционными организациями — ПСР, БОМ, Боевой организацией ППС («Польская социалистическая партия — революционная фракция» во главе с Ю. Пилсудским)⁸³⁰.

Потом декларировалось: «...Злодейства должны пресекаться без колебаний, <...> если государство не дает им действительного отпора, то теряется самый смысл государственности. Поэтому правительство, не колеблясь, противопоставит насилию силу».

Далее утверждалось, что обыкновенное судопроизводство «не дает возможности достаточно быстрой репрессии за преступления, выходящие из ряда обыкновенных». В связи с этим учреждаются военно-полевые суды с особыми полномочиями. Затем

шла многозначительная фраза, к которой мы еще вернемся при анализе речи Столыпина во II Государственной Думе в защиту военно-полевой юстиции: «...Болезнь, которую переживает наше Отечество, вызвала необходимость приспособления к ней государственного организма с целью побороть зло без ущерба для жизненности государства»⁸³¹.

Дальше в сообщении говорилось, что «борьба с крамолой» есть лишь средство «обеспечения свободы жить и трудиться», а цели правительства — это «проведение в жизнь освободительных реформ»⁸³², некоторые из которых — свобода вероисповедания, гражданское равноправие, неприкосновенность личности, расширение местного самоуправления — действительно выглядели очень либеральными⁸³³.

Генерал-губернаторам или другим главноначальствующим в местностях, объявленных на военном положении или в положении чрезвычайной охраны, предоставлялись следующие права: «...В тех случаях, когда учинение лицом гражданского ведомства преступного деяния является настолько очевидным, что нет надобности в его расследовании, предавать обвиняемого военно-полевому суду»⁸³⁴. Что это за «случаи», в «повелениях» не разъяснялось.

Распоряжение о предании суду следовало в течение суток после совершения преступления. Получив эту бумагу, начальники гарнизонов, отрядов, главные командиры или командиры портов учреждали военно-полевой суд. Туда входили пять человек из числа строевых офицеров. Один из них должен был председательствовать на суде. Каких-либо юридических знаний от этих людей не требовалось. Разбирательство начиналось сразу после формирования суда, проходило при закрытых дверях и должно было длиться не более двух суток. Адвокатов подсудимым не полагалось; защищать себя они могли только сами. Более того, ни в одном из документов о военно-полевых судах не упоминается прокурор — он тоже отсутствует в этом учреждении⁸³⁵.

Приговор — конечно же, к смертной казни (судя по приложенному к инструкции от И сентября 1906 г. образцу⁸³⁶) — немедленно

Из того же секретного письма военного министра также следует, что Николай II потребовал от начальствующих лиц безусловного применения законодательства о военно-полевой юстиции. Администраторы, допускавшие отступление от этого, несли ответственность непосредственно перед монархом⁸⁴⁰.

Столыпин в своем циркуляре от 6 сентября 1906 г. не отстает от императора. Премьер заявляет, что начальствующие лица должны проявлять самую решительную энергию «в пользовании предоставленными им чрезвычайными полномочиями для борьбы с крамолою». Позже он добавляет: «...Лишь неуклонное применение принятой меры может привести к желательным результатам и обеспечить надлежащую силу и быстроту репрессии за преступления, выразившиеся в вооруженных нападениях на должностных и частных лиц, а также в разбоях, грабежах и насилиях»⁸⁴¹.

Здесь впервые приводится список деяний, за которые следует судить военно-полевым судом. В другом месте циркуляра Столыпин пишет о захвате виновного на месте преступления, что тоже означало некоторую конкретизацию оснований для военно-полевой юстиции⁸⁴².

Новые уточнения на этот счет появляются в циркуляре премьера от 9 октября 1906 г. Там от имени всего Совета министров разъясняется, что военно-полевым судам могут предаваться только лица:

«а) учинившие убийство, разбой, грабеж и нападение на часового или военный караул, а также вооруженное сопротивление властям и нападение на чинов полиции и на всех вообще должностных лиц и б) изобличенные в противозаконном изготовлении, приобретении, хранении, ношении и сбыте взрывчатых веществ или снарядов»⁸⁴³.

Кроме того, в циркуляре объявлялось, что предание военно-полевому суду допустимо, «главным образом, если преступник задержан или застигнут на месте преступления, при самом совершении последнего или непосредственно по его учинении»⁸⁴⁴.

С одной стороны, в этом правовом акте несколько ограничивался возможный произвол военно-полевой юстиции. А с другой — деяния, указанные Столыпиным в пункте «б» (о взрывчатых веществах), согласно тогдашнему уголовному законодательству не влекли за собой смертную казнь⁸⁴⁵. Получалось, что правительство расширило сферу применения высшей меры наказания.

Впрочем, по свидетельству помощника командующего Петербургским военным округом М. А. Газенкампфа, 16 декабря 1906 г. Столыпин издал циркуляр, исключающий смертные приговоры в военно-полевых судах по деяниям, обозначенным в пункте «б» его предыдущей инструкции⁸⁴⁶. Но казненные на основании прежнего распоряжения уже имелись⁸⁴⁷.

«Повеления» о военно-полевых судах были приняты уже после роспуска I Государственной Думы. Согласно статье 87 Основных законов Российской империи 1906 г. после созыва новой Думы эти нормы в двухмесячный срок должны были быть оформлены в виде законопроекта и внесены на ее утверждение. В противном случае они теряли юридическую силу.

II Дума начала работать 20 февраля 1907 г. и, следовательно, у Столыпина было время до 20 апреля 1907 г. для внесения закона о военно-полевых судах⁸⁴⁸. Он не сделал этого — возможно, понимая, что такой правовой акт не будет поддержан Думой. Таким

образом, 20 апреля 1907 г. военно-полевые суды для гражданских лиц перестали существовать⁸⁴⁹.

Вопрос о том, сколько человек было казнено за почти восемь месяцев функционирования военно-полевой юстиции, сильно запутан. Официальная статистика дает цифру в 683 казненных⁸⁵⁰. Адвокат и бывший военный юрист Н. И. Фалеев, проанализировав по данным телеграфных агентств итоги деятельности военно-полевых судов с момента их образования до 1 февраля 1907 г., насчитал примерно 950 смертных приговоров. Правда, он сам отмечает, что некоторые телеграммы агентств могли путать приговоры военно-полевых и военно-окружных судов⁸⁵¹.

Отметим сразу, что в случае с военно-полевыми судами количество приговоренных к смерти равнялось числу казненных, ибо приговоры не могли быть смягчены и в течение суток приводились в исполнение. Поэтому вызывает крайнее удивление попытка историка О. А. Исхаковой совместить цифры Полянско-го-Вентина с официальными данными: якобы вынесено было 1102 смертных приговора, а казнено 683 человека⁸⁵⁴. Тут уж надо выбрать что-то одно — либо 1102, либо 683.

★★★

В связи с деятельностью военно-полевых судов и роли во всём этом Столыпина возникают по меньшей мере три законных вопроса:

1) Могли ли строевые офицеры, не имеющие никакого юридического образования, за 48 часов объективно разобраться в сути дела? Это тем более важно, что само распоряжение начальствующего лица о предании человека военно-полевому суду уже сковывало волю новоявленных судей, фактически предрешая признание подсудимого виновным и его смертную казнь.

2) Все ли казненные действительно были виновны в тех преступлениях, за которые их осудили на казнь? Не преувеличена ли тяжесть их деяния?

3) Как сам Столыпин относился к практике работы военно-полевых судов?

Ответ на первый вопрос очевиден — конечно, никакого объективного разбора дела в военно-полевых судах быть не могло. По сути, всё решалось уже самим фактом, что такой-то начальник решил такое-то лицо судить военно-полевым судом. Знаменитый адвокат и член кадетской партии В. А. Маклаков абсолютно резонно утверждал во II Думе 12 марта 1907 г.: «Где найдете вы подчиненных офицеров, которые решатся сказать генерал-губернатору: „Вы находите, что преступление так очевидно, что нет надобности в самом суде, а мы находим, что это неправда: преступления не было“. Для того чтобы так ответить, нужно иметь то гражданское мужество, которого требовать невозможно»⁸⁵⁵.

Другой известный адвокат и кадет Н. В. Тесленко в той же II Думе называл военно-полевую юстицию комедией, когда «уже обреченного на смертную казнь человека подвергают моральной пытке, ведя его якобы на суд и заставляя переживать эту ужасную процедуру». Впервые создана такая форма судебного процесса, на который правительству стыдно пустить не только адвоката, но и прокурора — т. е. лицо, состоящее на государственной службе⁸⁵⁶. По мнению Тесленко, это вообще не суд, а «расправа людей озлобленных, людей, потерявших голову, не знающих, что делать, потерявших равновесие, <...> кровавая месть, которую творили по всей Руси с августа месяца»⁸⁵⁷.

Сложно что-либо добавить от себя к оценкам этих блестящих юристов.

По второму вопросу. Согласно статистике, которую приводил в своей статье Фалеев еще в 1907 г. (а ничего более подробного с тех пор не появилось), на смертную казнь осуждались в основном за совершенные убийства и покушения на них, вооруженные сопротивления, разбои, грабежи, нападения на часовых и полицейских, хранение бомб⁸⁵⁸. Но понять, насколько адекватны были обвинения, например, не объявлялись ли грабежами простые кражи и не считались ли покушениями на убийство простая угроза убить или умысел без попытки исполнения, невозможно без тотального просмотра материалов судов и изучения всех сопутствующих документов.

Однако уже Фалеев сообщил факты, когда смертные приговоры никак не соответствовали правительственным циркулярам о военно-полевой юстиции.

28 сентября 1906 г. в Митаве (ныне — Елгава) — столице Курляндской губернии Прибалтийского края — троих крестьян приговорили к смертной казни за странное преступление: они явились в волостное правление, разбили окна, изорвали на мелкие клочки царский портрет, перевернули всё вверх дном и, не тронув никого из людей, спокойно ушли⁸⁵⁹.

Почти через месяц — 26 октября — в той же Митаве получили смертный приговор двое рабочих за руководство неким тайным сообществом⁸⁶⁰. Что из себя представляла эта организация, непонятно.

В Варшаве 2 ноября военно-полевой суд приговорил к расстрелу «троих агитаторов в пользу забастовки»⁸⁶¹.

Случались и судебные ошибки, когда казненные люди впоследствии оказывались невиновными. Фалеев пишет о двух таких случаях.

этого Вернера заподозрили в соучастии, приговорили к смерти и казнили⁸⁶².

19 декабря в Одессе по приговору военно-полевого суда за нападение на полицейских повесили пять человек. Позже выяснилось, что казненные не были виновны, не имели вообще оружия, а просто попались полиции под горячую руку. По данным Фалеева, мать двоих повешенных (они были братьями) «впала в буйное умопомешательство и несколько раз пыталась покончить с собой»⁸⁶³.

Никто не был наказан за эти ошибки — ни местные начальствующие лица, ни офицеры, заседавшие в военно-полевых судах.

Третий вопрос — как оценивал Столыпин деятельность военно-полевых судов.

Тут источники не вполне согласуются между собой. В феврале 1907 г. премьер давал интервью П. А. Дементьеву (псевдоним — Тверской), публицисту и предпринимателю, родившемуся в России, но давно жившему в Америке и приобретшему там немалую известность и авторитет. В разговоре с ним Столыпин в ответ на вопрос о военно-полевых судах заявил: «Что же касается исключительных методов, то это тяжелый крест, который мне приходится нести против воли»⁸⁶⁴.

Учитывая ту роль, которую играл Пётр Аркадьевич при создании военно-полевой юстиции, а также суждения премьера о чрезвычайных мерах, как уже приведенные выше (в том числе в главе о покушении на Дубасова), так и приводимые ниже, позволительно усомниться в искренности сказанного им журналисту из демократической страны. Очень возможно, что это говорилось специально для западного читателя.

Подлинное отношение премьера к военно-полевым судам и — шире — к репрессиям, насильственным мерам и смертной казни показывает его речь во II Думе 13 марта 1907 г. В ней Столыпин, защищая военно-полевую юстицию, в частности, сказал: «Государство может, государство обязано, когда оно находится в опасности, принимать самые строгие, самые исключительные законы, чтобы оградить себя от распада. <...> Этот принцип в природе человека, он в природе самого государства. <...> Когда человек болен, его организм лечат, отравляя его ядом. Когда на вас нападает убийца,

вы его убиваете. <...> Нет законодательства, которое не давало бы право правительству приостанавливать течение закона, когда государственный организм потрясен до корней, которое не давало бы ему полномочия приостанавливать все нормы права. Это, господа, состояние необходимой обороны... Бывают, господа, роковые моменты в жизни государства, когда государственная необходимость стоит выше права и когда надлежит выбирать между целостью теорий и целостью отечества»⁸⁶⁵.

После этого премьер подбавил ложку меда в бочку дегтя, заявив: «...Такого рода временные меры не могут приобретать постоянного характера; когда они становятся длительными, то, во-первых, они теряют свою силу, а затем они могут отразиться на самом народе, нравы которого должны воспитываться законом. Временная мера — мера суровая, она должна сломить преступную волну, должна сломить уродливые явления и отойти в вечность»⁸⁶⁶.

В конце речи Столыпин вернулся к оправданию военно-полевых судов и выразил надежду, что Россия умеет отличить «кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных врачей, применяющих самые чрезвычайные, может быть, меры с одним только упованием, с одной надеждой, с одной верой — исцелить трудно больного»⁸⁶⁷.

Похвально, что премьер всё же считал военно-полевую юстицию временной мерой, но, как покажет будущее, репрессии и казни, которых чаще всего ничем — даже «государственной необходимостью» — оправдать было нельзя, продолжились и после 20 апреля 1907 г. И роль Столыпина в этом деле была направляющей и ключевой.

Резюмируем воззрения премьера на проблему взаимоотношения государства и личности, как они выразились в речи 13 марта 1907 г. и еще ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г. Для Столыпина государство есть организм, имеющий свою целостность, жизненность, могущий болеть и страдать. Его надо охранять от гибели, лечить, исцелять, холить и лелеять. Во имя государства можно приостанавливать все законы и ставить его целостность выше целости теорий. Однако теории эти, между

прочим, — это право на жизнь и свободу человеческой личности, которая на самом деле одна только — а не государство — и живет, и страдает, и болеет, и умирает. По Столыпину же, убийство людей во имя здоровья государственного организма приравнивается к действиям добросовестных врачей, исцеляющих тяжело больного.

Мы совершенно согласны с Маклаковым в его выводах об идеологии, которой придерживался Столыпин: «...Преклонение перед государственной пользой и „волей“ как перед высшей инстанцией — „великая ложь“ нашего времени. Она является там, где так называемое общее благо признается верховной ценностью. Она лежит в основе всех ужасов нашего времени, тех злодеяний, при помощи которых советская власть восстанавливала русскую государственность, а германские оккупанты „создавали“ Европу»⁸⁶⁸.

Из множества трагических историй, связанных с военно-полевыми судами, едва ли не больше всех потрясла современников гибель двух девушек — А. К. Венедиктовой и А. М. Мамаевой Впрочем, вместе с ними были казнены еще три человека, но именно эти девушки стали символом жестокосердия власти.

Дело состояло в следующем. Военная организация ПСР в Кронштадте в 20-х числах августа 1906 г. выделила из себя боевую дружину во главе с М. А. Тубелевичем и решила убить коменданта крепости А. А. Адлерберга и председателя Временного военного суда В. А. Томашевича. Основание — жестокость, проявленная ими при вынесении смертных приговоров участникам восстания 19-20 июля. Полиция узнала о замысле боевиков, поэтому им не удалось выследить своих жертв. Адлерберг отсиживался дома, а Томашевича хорошо охраняли⁸⁶⁹.

Тогда план был изменен. К Тубелевичу обратились через посредников сами матросы, которых должны были судить 17 сентября. Они предложили через сочувствующих солдат из караула передать им бомбу. Затем один из подсудимых должен был

пронести ее в зал судебного заседания и бросить в судей. Акт был самоубийственный — погибнуть должны были все находящиеся в зале: и сами подсудимые, и Адлерберг, обычно присутствовавший на суде, и прочая сановная публика⁸⁷⁰.

Однако сделать что-либо до 17 сентября оказалось невозможным из-за чрезвычайных мер охраны⁸⁷¹. Как уже рассказывалось ранее, 19 матросов были приговорены к смерти и 21 сентября расстреляны, причем их казнь сопровождалась жестокими эксцессами.

Но предстояли еще суды над другими участниками восстания, и новая группа матросов попросила Тубелевича вернуться к старому замыслу. Руководитель дружины связался с несколькими нижними чинами из крепостных батальонов, которые согласились передать подсудимым снаряд. Предполагалось, что следующее судебное заседание будет 2 октября, поэтому утром этого дня в Кронштадт приехали Тубелевич и курсистка Высших (Бестужевских) женских курсов в Петербурге Венедиктова. Последняя не была членом боевого отряда, но решила помочь боевикам. Она и привезла бомбу, которую на конспиративной квартире передала канониру одного из батальонов крепостной артиллерии.

К тому времени, благодаря информации вошедшего в доверие к Тубелевичу рабочего Архипа — осведомителя охранки, за ним и Венедиктовой пристально следили. Поэтому по выходе из квартиры они были схвачены⁸⁷². Тогда же в Петербурге арестовали и остальных членов дружины, в том числе еще одну курсистку Бестужевских курсов — Мамаеву. На нее полиция вышла, наблюдая за Тубелевичем, с которым Мамаева вместе ездила в Кронштадт 29 сентября⁸⁷³.

Было решено придать девять человек — восьмерых членов боевого отряда и Венедиктову — военно-полевому суду. Он состоялся в Кронштадте 14 октября и приговорил пятерых — Тубелевича,

Венедиктову, Мамаеву, двух военных (в том числе указанного канонира) — к расстрелу*. Еще четыре человека получили различные сроки каторги. По свидетельству одного из подсудимых — П. Т. Ефимова, все судьи были пьяны как во время суда, так и позже — в момент окончательного оглашения приговора. Решение о казни, по его словам, было принято заранее и продиктовано Адлербергом⁸⁷⁴.

Между тем даже исходя из циркуляров Столыпина приговор выглядел крайне сомнительно. Никакого террористического акта не случилось, и имело место не покушение на убийство, а только приготовление к покушению. Правда, трое из подсудимых хранили и перевозили взрывчатые вещества, но указание предавать за это военно-полевому суду поступило 9 октября, а все подсудимые были арестованы раньше — 2 октября. Получилось, что циркуляру от 9 октября была придана обратная сила, что было спорно с юридической точки зрения.

Наконец, Мамаева вообще ни с какого боку не должна была попасть на военно-полевой суд, ибо не имелось никаких данных, что она когда-либо перевозила или хранила снаряды, а арестовали ее в Петербурге, т.е. далеко от места совершения преступления, если считать таковым передачу бомб в Кронштадте и присутствие при этом.

Расскажем о личностях самих девушек.

Анна Венедиктова — почему-то называвшая себя Галиной — родилась в 1884 г. в Борисоглебске Тамбовской губернии. Ее отец, чиновник почтово-телеграфной конторы, умер в 1894 г., и вся семья — Анна, ее мать Анастасия Фёдоровна и бабушка — остались без всяких средств. Заботу о пропитании взяла на себя мать, ставшая швеей и работавшая не покладая рук, что дало возможность любимой дочери получать образование⁸⁷⁵. В 1904 г. она окончила Борисоглебскую женскую гимназию⁸⁷⁶ и приехала в Петербург, где поступила на историко-филологическое отделение Бестужевских курсов⁸⁷⁷. Курсистка А. М. Моргун так описывает Венедиктову: «Небольшая,

скорее полная блондиночка, светлоокая, с ореолом светлых волос вокруг круглого личика. Взгляд ясный, спокойный, такие же спокойные, неторопливые движения»⁸⁷⁸. Очень хорошенькая внешне⁸⁷⁹, «веселая хохотушка», «шалунья с пушистыми белокурыми волосами» и большими голубыми глазами⁸⁸⁰ — такой запечатлелась Венедиктова в памяти Зубелевич. По ее мнению, Венедиктова была отнюдь не революционеркой, а обычной милой барышней. Любила петь украинские песни и романсы, развешивала открытки по стенам своей комнаты, веселилась, дурачилась, красиво одевалась⁸⁸¹. Обожала своего жениха — Д. Г. Безюка, арестованного за участие в революционной деятельности и сидевшего в «Крестах», навещала его в тюрьме⁸⁸². Чтобы помочь ему, вместе с Мамаевой обращалась за помощью к известному адвокату В. В. Беренштаму⁸⁸³. Помимо жениха, с революцией ее связывали две подруги-курсистки — А. М. Мамаева и Л. А. Стуре (будущий член ЛБО).

Когда зашла речь о том, кто перевезет бомбу в Кронштадт, возникла кандидатура Венедиктовой как человека «вполне чистого» в глазах полиции. Везти снаряд Венедиктова согласилась с удовольствием — в ее глазах это было интересным развлечением, формой озорства.

Стуре, снаряжавшая веселую барышню в страшную дорогу, сказала ей: «Галя, ты знаешь, что грозит тебе, если тебя поймают с бомбой?» На это Венедиктова как-то несерьезно ответила: «Знаю — казнят» — и добавила: «Как странно — см[ертная] каз[нь] — совсем не представишь себе этого». Потом она бросилась к зеркалу, с удовольствием посмотрела на свой нарядный вид и воскликнула, обращаясь к Стуре: «Как красиво ты устроила мне волосы»⁸⁸⁴.

К своему аресту Венедиктова отнеслась так же легкомысленно, как и ко всему остальному. Она ожидала для себя каторги или ссылки, поэтому через тюремную контору попросила у матери шубу. Когда Венедиктовой объявили, что шуба ей не понадобится, она страшно обрадовалась, решив, что дело ограничится только тюрьмой.

Кто-то из жандармов, жалея Венедиктову, прислал ей в камеру цветов и сластей. Она стала кричать через окно камеры другим заключенным женщинам: «Товарищи, сегодня пирушку устроим — у меня много всякой еды!» Узнав, от кого у нее гостинцы, они возмутились: «Галя, неужели ты примешь от этих людей что-ниб[удь] в подарок?» Венедиктова смутилась — ведь коробки уже были распечатаны. Сконфуженная, она отослала всё обратно⁸⁸⁵.

В Петербургском охранном отделении — а Венедиктову на несколько дней привозили из Кронштадта в Петербург — ей дали свидание с матерью⁸⁸⁶. Когда в связи с предстоящим судом ее опять увозили в Кронштадт, ей впервые почудилось что-то страшное. Но всё же и тогда она не думала о смертном приговоре — он явился неожиданностью для нее. Венедиктова не могла поверить в то, что на следующий день ее не станет, выглядела очень взволнованной, плакала⁸⁸⁷. После суда Венедиктову и Мамаеву посадили в одну камеру. Хотя Мамаева была на три года моложе подруги, она относилась к ней как к младшей сестре и старалась чем могла облегчить ее последние часы. Чтобы взбодриться, обе девушки пели песни⁸⁸⁸.

14 октября в прощальном послании к Безюку Венедиктова писала: «Хотя я и приготовляла себя к мысли о смерти, но всё-таки не ожидала, признаться. Не могу реально представить себе, что завтра в это время меня уже не будет. Больше всего мысль о матери. Но я уверена, что жить без меня она не станет. Ведь я единственное, что привязывало ее к жизни. <...> Влетела я случайно. Жизни жаль, я ведь не жила еще»⁸⁸⁹.

Затем следовала приписка Мамаевой: «Прощай, дорогой Дем-ко! Судьба так тесно связала меня с Галей, моей славной, дорогой девочкой, что и умрем мы вместе. Галюська держит себя молодцом. Гордись ею».

А дальше шло добавление Венедиктовой с последними словами любимому: «Прощай, деточка. Теперь я совершенно покойна.

Венедиктова после приговора послала телеграмму матери, желая встретиться с ней еще раз, но по каким-то причинам телеграмму не доставили адресату. При этом Анастасия Фёдоровна находилась в Кронштадте и безуспешно хлопотала о последнем свидании с дочерью⁸⁹¹.

«Дорогая моя мамуля! Что с тобой будет, голубка моя, радость моя? Прощай. Не тоскуй, дорогая, мне так тяжело, как о тебе подумаю. <...> Я иду на смерть бодро. На моей совести нет ничего. <...> Я умираю ни за что. Сейчас я чувствую себя бодро, поем с Настей, смеемся. <...> Жить вот хочется — я ведь не жила еще, ну да всё равно: смерть-то когда-нибудь придет. Исполни мою последнюю просьбу — живи, мама. <...>

Прости, прости меня, радость моя. Живи во имя мое. А всё-таки больно умирать. <...> Если тебе тяжело жить... то делай как знаешь. Но не нужно насилий над собою. Дорогая моя, милая моя, переживи стойко это страшное горе. <...>

Прощай. Бабушку <...> всех, всех горячо, горячо целую. Тебя же, мою дорогую, целую со всей силой моей любви. <...> Прости, прощай. <...> Прощай, милая, дорогая»⁸⁹².

В коротком письме к товарищам Венедиктова прежде всего заботилась о матери: «...Поддержите мою мать, моя последняя просьба — не материально, а нравственно, ведь я у нее единственная цель жизни. Помогите ей перенести этот удар. Она совсем одна, зайдите к ней»⁸⁹³.

Анастасия Мамаева по многим чертам характера была полной противоположностью Венедиктовой — и, может быть, именно поэтому они и дружили, дополняя друг друга.

Мамаева родилась в 1887 г.⁸⁹⁴ в Ярославле в купеческой семье, проникнутой монархическими настроениями⁸⁹⁵. Окончив в 1905 г.

местную женскую гимназию, она приехала в Петербург и поступила на Бестужевские курсы⁸⁹⁶. Вскоре увлеклась эсеровскими идеями и стала участвовать в деятельности ПСР, сперва выполняя разные технические поручения, а потом — работая в военной организации⁸⁹⁷.

Мамаева получила самое строгое религиозное воспитание. Это сформировало ее духовный облик, определило манеру поведения и закалило волю. Она всегда была серьезной, сдержанной, основательной, дисциплинированной и преисполненной чувства долга⁸⁹⁸. Высокого роста, худощавая, хрупкая, физически слабая, склонная к чахотке, она поражала своим энтузиазмом, неутомимостью и самоотверженностью⁸⁹⁹. Могла работать для революции по 13 часов в сутки, обходясь почти что без еды и питья. Слово «нельзя» для нее не существовало, а было только понятие — «нужно»⁹⁰⁰.

При этом в Мамаевой совсем не было нетерпимости и холодного фанатизма. Она вызывала общие симпатии, и трудно было не поддаться ее обаянию⁹⁰¹.

По свидетельству Зубелевич, уже сама внешность Мамаевой располагала к ней: «По-детски розовеющие щеки с пушком, мягко доверчивое, открытое лицо с трогательно-невинным отливом какой-то вдумчивой грусти, такое глубоко правдивое, чистое, просветленное»⁹⁰².

Во многом похожее описание Мамаевой дает не оставившая своего имени «бестужевка»: «У нее было удивительное выражение глаз: немного грустное и серьезное. Личико ее дышало необыкновенной трогательностью, и хотелось на нее без конца смотреть, ее беречь, любить и нежить. <...> Улыбка ясная, широкая, открытая»⁹⁰³.

Посвящая революционному делу почти весь день, Мамаева находила время и для заботы о больных и бедствующих товарищах⁹⁰⁴. Знавшая Мамаеву курсистка рассказывает о случае, когда обсуждался вопрос о помощи одному рабочему, испытывавшему материальную нужду. Никто из собравшихся не хотел заниматься благотворительностью, да еще за счет партийных денег. Лишь Мамаева сразу же отдала для нуждающегося три рубля⁹⁰⁵.

Сдержанность и серьезность не мешали ей почти всегда быть свежей, веселой и оживленной. Любила она музыку и иногда даже играла — правда, довольно средне — на рояле с одной подругой в четыре руки⁹⁰⁶.

В вопросах теории, по мнению окружающих и по собственному признанию, Мамаева не отличалась образованностью и на роль пропагандистки не претендовала⁹⁰⁷. Вообще чрезвычайно скромная и начисто лишенная самомнения и тщеславия, она считала себя посредственной «в смысле умственного развития»⁹⁰⁸. Впрочем, Зубелевич сообщает, что Мамаева самостоятельно, по капитальным трудам, пыталась изучать аграрный вопрос, испещряя тетрадь длинными рядами цифр. Но, конечно, к эсерам ее влекли не эти цифры, а общие принципы ПСР и более всего — жажда кипучей деятельности⁹⁰⁹.

В мае 1906 г. Мамаева ездила в Кронштадт и почти месяц прожила на одной квартире с Зубелевич, будучи ее помощницей в деле пропаганды⁹¹⁰. Поражение Кронштадтского восстания и последующие расстрелы повстанцев были для нее настоящей драмой, тем более что некоторых погибших — прежде всего Константина Иванова — она знала лично⁹¹¹. Когда формировался отряд Тубелевича, он попросил военную организацию ПСР найти ему надежную помощницу, без которой сложно было обойтись в Кронштадте в деловом отношении. Зубелевич жалела юную Мамаеву и не стала ее рекомендовать, чтобы не подвергать риску.

Однако Тубелевич, слышавший о Мамаевой много хорошего, сам встретился с ней и был очарован ею. Скоро она сделалась его ближайшим сотрудником⁹¹².

После задержания Мамаева оказалась в «Крестах». Моральное состояние узницы сначала было крайне тяжелым — разгром дружины поразил и ошеломил ее своей неожиданностью. Затем Мамаева пришла в себя, стала общаться с сокамерницами. Но смертной казни она, конечно же, не ожидала⁹¹³.

Узнав о случившемся, в Петербург 7 октября приехала ее мать, но свидания с дочерью ей не дали. Потом — в день суда и расстрела — мать находилась в Кронштадте, и опять ей не разрешили увидеть дочь⁹¹⁴.

10 октября Мамаеву перевезли в Кронштадт⁹¹⁵, а дальше был суд, который она бойкотировала, считая «унизительным принимать участие в подобной комедии»⁹¹⁶. Итогом явился расстрельный приговор. В прощальном письме к товарищам Мамаева, в частности, говорила: «Не хочется уходить — слишком мало (я это чувствую) сделала я для жизни. <...> Прощайте! И если мне не пришлось, то вам желаю поскорее увидеть день победы, день освобождения народа от ига рабства <...> Теперь жду смерти. Я счастлива отдать свою жизнь за святое дело освобождения народа»⁹¹⁷.

В другом послании — к приятельнице, не участвовавшей в революции, — она более лирична: «Милая Аня! До свиданья! Мы с тобой больше не увидимся: нас завтра расстреляют <...> Я умру со спокойной душой. Единственное облачко — это горе моих родителей. Передай привет товарищам, которых увидишь, скажи им, как я их люблю всех вместе и каждого (в отдельности) порознь. Желаю тебе оставаться такой же хорошей, какой ты была до сих пор. Целую тебя»⁹¹⁸.

Казнь должна была совершиться ранним утром 15 октября на кронштадтском форте №6. Еще накануне вечером в тюрьму

явились священники, но девушки отказались их принять⁹¹⁹. В половине пятого утра арестанток вывели из камеры и приказали переодеться в специальное платье. Обе смертницы просили дать им умереть в своих обыкновенных костюмах: «Не одевайте на нас белых саванов». Но им не разрешили⁹²⁰. Переодевание происходило прямо в присутствии стражи⁹²¹. Затем их повели к месту расстрела, где уже находились Тубелевич и двое военных⁹²².

Венедиктова была чрезвычайно возбужденной, держала себя вызывающе, пыталась обращаться к солдатам (это были драгуны). С распущенными волосами, с горящими глазами, вся сверкающая как электрическая искра — она производила сильное впечатление на расстрельную команду. Мамаева шла спокойно, тихо, неслышно, не выказывая никаких эмоций⁹²³. Однако ее выдержка поражала окружающих еще больше, чем горячность подруги. Офицер, видевший казнь и потом описывавший ее, скажет о Мамаевой: «Это герой»⁹²⁴.

Осужденных привязали к специальным столбам, а их лица закрыли специальными повязками-капюшонами. Раздался залп — то ли один⁹²⁵, то ли сразу несколько⁹²⁶. Когда дым рассеялся, перед глазами присутствующих предстала следующая картина: Венедиктова и трое мужчин склонились всем телом вниз, удерживаемые лишь веревкой. Они были мертвы. Но Мамаева, раненная только в ногу, продолжала стоять. У нее хватило сил сорвать с себя повязку и окинуть взором трупы своих товарищей⁹²⁷.

Откинув назад капюшон, она глядела прямо на драгун. Они были настолько потрясены, что не могли в нее выстрелить — рука не поднималась. Уже упоминавшийся офицер свидетельствовал, что, если бы у солдат была бы хоть какая-то возможность, они освободили бы ее⁹²⁸.

Прозвучал приказ стрелять. Драгуны, привыкшие всё же подчиняться командирам, дали новый залп. На сей раз Мамаева упала вниз на веревку. Ее короткая жизнь завершилась⁹²⁹.

Тела убитых были положены в специальные мешки, к ним прикрепили груз и после этого бросили в море⁹³⁰.

Родители долго не могли ничего узнать о судьбе своих дочерей. Матери Венедиктовой и Мамаевой подали 16 октября 1906 г. прошения на имя директора Департамента полиции с просьбой предоставить им необходимые сведения.

Мать Венедиктовой — Анастасия Фёдоровна — в частности, писала: «Я была в Кронштадте и обращалась там в жандармское управление и к г[осподину] коменданту крепости. Но нигде мне ничего не сообщили. Сегодня в Главном военном суде мне указали обратиться в Департамент полиции. Поэтому обращаюсь к Вам с просьбой сообщить мне, где находится моя дочь и в каком положении ее дело»⁹³¹.

Письмо матери Мамаевой — Агнии Константиновны — более эмоционально: «В Кронштадте мне ничего не сказали: судится ли она, осуждена ли, где она находится, жива или нет. Прошу Ваше Превосходительство уведомить меня о судьбе моей дочери, ради Бога! Скажите мне, где мое дитя, ради Бога! А также прошу о разрешении свидания с ней»⁹³².

К тому времени телеграмма о казни девушек от 15 октября уже поступила в Департамент полиции. Несмотря на это, обеим просительницам было устно объявлено, что их дочери преданы военно-полевому суду за подготовку покушения на Адлерберга и сведения об исходе дела они могут получить в канцелярии Кронштадтского временного генерал-губернатора⁹³³.

Мать Мамаевой только 19 октября в комендатуре Кронштадта — после ее настойчивых требований — известили наконец о расстреле дочери⁹³⁴. В какой день о гибели Анны Венедиктовой узнала Анастасия Фёдоровна Венедиктова, неизвестно. Из-за тяжелейших переживаний она потеряла трудоспособность, а на

руках у нее оставалась собственная мать. Узнав о бедственном положении Анастасии Фёдоровны, слушательницы Бестужевских курсов стали из своих небольших средств платить ей ежемесячную пенсию — 35 рублей. На эти деньги она и жила до 1918 г.

В 1918 г. курсы были закрыты, и тогда Анастасия Фёдоровна выхлопотала себе пособие за смертью мужа. Однако оно было ничтожно — 3 рубля в месяц. В сентябре 1924 г. мать Венедиктовой обратилась в Борисоглебскую страховую кассу с заявлением, в котором просила назначить ей пенсию за революционные заслуги ее дочери⁹³⁵. Эта просьба была удовлетворена, и с июня 1925 г. она получала пособие в размере 40 рублей ежемесячно, а с июня 1933 г. эта сумма увеличилась до 60 рублей⁹³⁶. 18 сентября 1933 г. Анастасия Фёдоровна умерла от ожогов вследствие пожара⁹³⁷.

Безюк продолжал любить Венедиктову до конца своих дней. Вопреки ее предсмертной просьбе, он не смог забыть о ней и быть счастливым. Получив известие о гибели невесты, Безюк заболел психически и в полной мере так и не оправился⁹³⁸. После 1917 г. он стал историком, написавшим несколько неплохих книг и статей, посвященных палачам, тюрьмам и казням в царской России⁹³⁹. Тема эта, конечно же, явилась следствием его личной трагедии. Все эти работы подписаны псевдонимом «Венедиктов». Умер он в Ленинграде во время блокады 20 января 1942 г.⁹⁴⁰

На всех, кто знал казненных девушек, их смерть оказала потрясающее, огромное воздействие. В частности, Стуре, дружившая

с обеими, дала себе клятву отомстить за них⁹⁴¹, попросилась в ЛБО и уже в январе 1907 г. сделалась членом отряда⁹⁴². А ненависть к правительству и лично к Столыпину у многих эсеров и им сочувствующих приобрела какой-то запредельный, мистический характер.

* * *

Помимо военно-полевых судов, смертные приговоры в период премьерства Столыпина выносились военно-окружными судами. В этих судах решение принимали военные судьи, а не строевые офицеры. В процессе участвовали адвокаты, а вынесенный приговор подлежал утверждению командующим местным военным округом. Последний мог своей волей заменить смертную казнь тем или иным сроком каторжных работ.

Сколько всего было казнено людей по приговорам военноокружных судов с июля 1906 по начало сентября 1911 г.? Опубликованные цифры сильно расходятся между собой, особенно за 1906-1908 гг. К тому же данные за 1906 и 1911 гг. не разделяются по месяцам.

Приведем все имеющиеся версии статистики казней за 1906-1908 гг.

Версия 1. Сведения, сообщенные Департаментом полиции в III Государственную Думу⁹⁴³. Они совпадают с теми цифрами, которые предоставило министерство иностранных дел российскому посольству в Великобритании летом 1909 г.⁹⁴⁴:

за 1906 г. — 144 человека, за 1907 г. — 456 человек, за 1908 г. — 825 человек. Всего — 1425 человек.

Версия 2. Сведения Главного военно-судного управления военного министерства, приведенные в 1909 г. в газете «Право»:

за 1906 г. — 236 человек, за 1907 г. — 627 человек, за 1908 г. — 1330 человек. Всего — 2193 человека.

Версия 3. Статистика известного либерального юриста О. О. Грузенберга:

за 1906 г. — 225 человек, за 1907 г. — 624 человека, за 1908 г. — 1340 человек. Всего — 2209 человек.

Версия 4. Сообщение помощника начальника Главного тюремного управления министерства юстиции М. М. Боровитинова на Вашингтонском тюремном конгрессе в 1910 г.:

за 1906 г. — 144 человека, за 1907 г. — 1139 человек, за 1908 г. — 825 человек. Всего — 2608 человек⁹⁴⁵.

Данные о казнях за 1909 г. также различаются — 543⁹⁴⁶, 545⁹⁴⁷, 547⁹⁴⁸ или 717⁹⁴⁹ человек.

Сведения за 1910 г. не разнятся между собой ни по каким источникам — 129 человек⁹⁵⁰. За 1911 г. существуют две версии — 58⁹⁵¹ или 73⁹⁵² человека.

Таким образом, если за каждый год суммировать только наименьшие цифры из различных версий, то получается, что по приговорам военно-окружных судов за 1906-1911 гг. было казнено минимум 2155 человек. При этом, разумеется, сюда не входят жертвы карательных отрядов — в частности, в Прибалтике, — часто убивавших людей без суда или с незафиксированными официально элементами судопроизводства.

Как отметил знаменитый юрист М. Н. Гернет, цифры повешенных и расстрелянных в России за один только 1907 или 1908 г. значительно превышали количество казненных во всех европейских и американских государствах вместе взятых. А число казней в России за 1908 г. превосходило более чем в 21 раз количество казненных в этом году во всех странах Европы⁹⁵³.

Общее число всех погибших — 6057 человек.

Выскажем некоторые соображения по поводу приведенной статистики убийств и казней.

2) Смертные казни, как известно, назначались не только за осуществленные убийства, а за массу других преступлений -покушение на убийство, подготовку к покушению, разбой, грабеж, участие в вооруженном восстании, сопротивление властям с оружием в руках и — как в случае с военно-полевыми судами — за противозаконное изготовление, приобретение, хранение, ношение и сбыт взрывчатых веществ.

3) Можно ли, сопоставив число жертв, сделать вывод, какая из сторон была гуманней и милосердней? Царская власть вела свой кровавый поединок не с каким-то одним революционным сообществом. Таких организаций было много — а) ПСР; б) БОМ и местные группы максималистов; в) различные анархистские боевые группировки; г) ППС; д) армянская партия «Дашнакцутюн»; е) финляндская партия активного сопротивления и немало других. Никакого единого террористического движения в России не было. То, что по моральным соображениям считали недопустимым центральные боевые структуры ПСР, могли себе позволить некоторые эсеры на местах⁹⁵⁶. У различных максималистов и анархистов, не говоря уже о национальных организациях,

занимавшихся террором, были — в большинстве своем — весьма далекие от ПСР правила и принципы. Эсеры, по их собственным подсчетам, за 1906-1911 гг. убили 98 должностных лиц и полицейских агентов¹, а сколько членов ПСР за эти годы повесили или расстреляли? Эти цифры не установлены, но, думается, что статистика тут явно будет не в пользу правительства.

Руководящая и направляющая роль Столыпина в военноокружном правосудии проявлялась гораздо больше, чем в военно-полевых судах. Хотя он был одним из их инициаторов и рассылал соответствующие циркуляры, но напрямую в деятельность этих учреждений всё же не вмешивался, лишь однажды высказав свое мнение по делу о покушении на Дубасова. С военно-окружными судами всё обстояло совсем иначе.

Редигер, ведомство которого курировало военную юстицию, пишет о Столыпине: «...Он для получения смертных приговоров предавал сотни людей военному суду. <...> Постановления о передаче дел в военный суд поступали ко мне периодически целыми пачками на печатных бланках за подписью товарища министра Макарова».

Однако и этого премьеру показалось мало. Редигер свидетельствует: «Опасаясь смягчения смертных приговоров со стороны утверждавших их временных генерал-губернаторов (все — из войсковых начальников), он секретной инструкцией потребовал, чтобы они их не смягчали без его разрешения, перелагая, таким образом, на них ответственность за свои (Столыпина) постановления»².

Напомним, что Редигер — это министр правительства Столыпина, убежденный монархист и консерватор, а вовсе не либерал или какой-нибудь оппозиционер, заинтересованный в дискредитации премьера.

Имеется немало опубликованных документов, подтверждающих правоту Редигера.

Ивич М. Статистика террористических актов, совершенных партией социалистов-революционеров. С. 379-389.

В июле 1907 г. недовольство Столыпина вызвал командующий Казанским военным округом генерал от инфантерии И. А. Карасе. В секретном письме к Редигеру от 28 июля 1907 г. премьер сообщил последнему несколько ужасающих, на его взгляд, фактов:

1) За прошедшие месяцы 1907 г. Казанский военно-окружной суд оправдал большинство лиц, обвинявшихся в преступлениях «против должностных лиц» или в похищении «казенного имущества для революционных целей»;

2) 21 человеку суд вынес смертный приговор, но при этом ходатайствовал о замене им смертной казни другим наказанием;

3) Карасе, входя в предварительные сношения с ним — Столыпиным, заменял всем подсудимым смертную казнь различными сроками каторжных работ⁹⁵⁷.

Далее шел следующий пассаж:

«Признавая, что подобный исход рассмотрения военноокружным судом дел о лицах гражданского ведомства, передаваемых в военный суд в видах ограждения общественного порядка и спокойствия, исключает самую необходимость изъятия таковых из общего порядка подсудности и что постоянные, предварительно конфирмации приговоров, обращения ко мне генерала от инфантерии Карасса за заключением по вопросу о желательности удовлетворения возбуждаемых названным военным судом ходатайств о смягчении вынесенных им смертных приговоров ставят меня, за неимением в моем распоряжении подлинных дел, в необходимость в ущерб интересам поддержания общественного порядка и спокойствия соглашаться на смягчение участи осужденных...»

Наши выводы из данного текста таковы:

1) дела действительно передавались в военно-окружные суды преимущественно для вынесения смертных приговоров;

2) премьер был уверен, что помилование осужденных к смертной казни наносит ущерб общественному порядку и спокойствию;

3) требуя усиления репрессий в отношении обвиняемых военно-окружным судом, Столыпин не интересовался содержанием дел и степенью доказанности вины, т.е. сам характер обвинения уже автоматически решал для него судьбу подсудимого.

Еще более выпукло эти воззрения премьера предстают в его письмах к великому князю Николаю Николаевичу в январе-феврале 1908 г. Их тема — излишняя мягкость и либеральность помощника великого князя генерала от инфантерии Газенкампфа, которому Николай Николаевич передоверил право утверждения смертного приговора или замены его на иное наказание.

Беренштам, являвшийся защитником многих подсудимых в военно-окружных судах, встречался с Газенкампфом лично и вел с ним переписку. Он приводит следующие слова генерала: «Я вообще против смертных казней, <...> а в особенности там, где человек сам не убивал... Надеюсь только, эти мои слова не попадут в газеты...»⁹⁶⁰

По рассказам Беренштама, Газенкампф всегда тщательно знакомился с существом каждого дела, выслушивал доводы адвокатов — чаще всего обращавшихся к нему письменно — и при малейшей возможности заменял смертную казнь на каторжные работы, а также часто уменьшал и срок каторги, иногда даже заменяя ее ссылкой. Пользуясь особым положением своего начальника, генерал не согласовывал свои постановления с кем бы то ни было, включая премьера⁹⁶¹.

Вопрос о том, какими мотивами руководствовался Газенкампф и придерживался ли он в действительности столь гуманных взглядов, как заявлял Беренштам, весьма сложен и неоднозначен.

Когда речь шла о серьезных террористических актах, генерал утверждал все смертные приговоры (за одним исключением — дело членов БОМ Н. С. Климовой и Н. А. Терентьевой, но там решение о смягчении наказания было принято на самом верху⁹⁶²). Именно он утвердил смертную казнь Коноплянниковой и почти

всем членам ЛБО, казненным по приговору Петербургского военно-окружного суда. Более чем вероятно, что в этих делах у него и не было выбора. Однако в послании к великому князю Николаю Николаевичу от 4 февраля 1908 г. Газенкампф ставит себе в заслугу, что «ни ходатайства, ни угрозы не вынудили меня на помилование» убийцы Мина и других должностных лиц. Генерал не без гордости прибавляет: «Все эти злодеи и злодейки были без милосердия повешены».

Газенкампф в этом же письме вспоминает, что в октябре-декабре 1906 г. он давал военно-полевым судам указание «беспощадно приговаривать к смерти всех изобличенных в приготовлении бомб и других адских машин»⁹⁶³. Когда Столыпин склонился к отмене этой меры, генерал «настаивал на необходимости уничтожения бомбистов» и был обескуражен тем, что не смог убедить премьера в своей правоте⁹⁶⁴. Свое кредо Газенкампф обозначил такими словами: «Беспощадная смерть политическим и уголовным злодеям; помилование всем неуравновешенным, увлеченным на путь преступления вихрем революции и вызванного ею настроения»⁹⁶⁵.

Послание генерала великому князю написано в защиту от обвинения со стороны Столыпина в либеральности, и, конечно, старый лис (ему было уже 65 лет) в этом документе всячески старается выставить себя жестким и решительным охранителем режима. Но полностью выдумать все факты своей «беспощадности» он не мог — ведь Николай Николаевич и премьер хорошо помнили, каковы были мнения и дела Газенкампфа в столь недавнее время. Другое дело, что сложна душа человеческая, и один и тот же чиновник, вчера бывший безжалостным, сегодня может стать милосердным. Тем более что смягчение наказания осуществлялось генералом в отношении людей «маленьких», совершивших либо уголовные деяния, либо государственные преступления, не имевшие серьезного политического значения.

Военный юрист Р. Р. фон Раупах, неоднократно встречавшийся с Газенкампфом по делам службы, поясняет, что он «не отягчал своей совести такими казнями, которые, в силу тяжести совершенных преступлений, не являлись бы неизбежными»⁴.

Но даже относительная гуманность Газенкампфа вызвала резкое неприятие Столыпина. К тому же премьер вообще считал генерала источником либеральных настроений среди офицеров столичного округа⁹⁶⁶.

27 января 1908 г. Столыпин написал письмо великому князю Николаю Николаевичу, где вначале высказывает мысль, что такая мера, как предание военному суду преступников, уличенных «в нападениях на должностных лиц, чинов полиции и войск и в тягчайших посягательствах на жизнь и имущество обывателей», «достигает своей цели лишь при неуклонном проведении ее по всей строгости закона (читай — смертной казни. — Г. К.)...»

И продолжает: «Всякое в этом отношении колебание <...> подрывает необходимую для подавления проявлений еще не прекратившейся смуты уверенность в безусловной целесообразности этого мероприятия, так как допущенная в одних случаях снисходительность — в других может порождать мысль о неуместности строгой кары...»

Далее Столыпин пишет самое главное: правительство поставлено в затруднительное положение тем, что Газенкампф часто смягчает осужденным следуемое «по закону наказание», т. е. виселицу⁹⁶⁷. Премьер ставит в вину генералу тот факт, что после казни 18 октября 1907 г. Е. П. Рогозинниковой тот утвердил лишь один смертный приговор, в остальных же девятнадцати случаях казнь была заменена другими наказаниями. И при этом лишь в тринадцати из этих эпизодов имелось ходатайство Петербургского военно-окружного суда о смягчении приговора⁹⁶⁸.

Великий князь потребовал у Газенкампфа письменного ответа для передачи Столыпину. Генерал в уже упомянутом выше послании написал следующее:

1) Петербургский военно-окружной суд беспощаден и строг, и если он просит о замене казни другим наказанием, то ему — Газенкампфу — не нужно оправдываться в том, что эти просьбы уважены;

2) два лица, совершивших грабеж, помилованы генералом ввиду их «чистосердечного признания и отсутствия кровопролития»;

3) еще двум, тоже виновным в грабеже, казнь заменена каторжными работами вследствие того, что крови пролито не было;

Генерал также добавил, что ни в одном из этих преступлений не имелось какой-либо политической подкладки⁹⁶⁹.

Столыпина не удовлетворили объяснения Газенкампфа. Наведя дополнительные справки, премьер 10 февраля 1908 г. обратился к Николаю Николаевичу с новым письмом. В нем заявлялось:

1) Генерал не имеет права устраняться от ответственности за замену смертных приговоров, если таковая последовала по ходатайствам военно-окружного суда. Он должен контролировать деятельность военно-судебных учреждений и не относиться к их просьбам формально⁹⁷⁰.

2) Недопустимо милосердие к участникам грабежей: «Грабительство и разбой <...> должны быть уничтожены беспощадно, и ввиду этого никакое снисхождение к деятелям такого рода <...> не должно иметь места».

Свои размышления по этому поводу Столыпин закончил такой фразой:

«Исходу этих дел я не могу не придать особого значения, опасаясь деморализующего влияния слабости репрессии именно в этих случаях на чинов полиции, нравственная поддержка коих при несении ими столь тяжелой в настоящее время службы является прямой обязанностью правительства».

На полях документа сохранились ответы Газенкампфа на три из четырех обвинений Столыпина, предназначенные, скорее всего, для великого князя.

По первому обвинению: «Я вполне ясно высказал, что считаю долгом вникать в каждое дело, следов[ательно], относиться к приговорам и ходатайствам суда не формально»⁹⁷².

По третьему обвинению, о деле Резцова: «Выяснилось, что Резцов ранил городового неумышленно, не нападал на него, а только отстреливался, не целясь, когда спасался бегством. Выяснилось также, что Резцов к революционной организации не принадлежал»; о делах остальных лиц, которым были заменены смертные приговоры: «И на это были вполне уважительные причины, не говоря уже о полном раскаянии виновных и отсутствии кровопролития».

По четвертому обвинению: «Были серьезные уважительные причины. Достат[очно] сказать, что на суде выяснилось, что убийцей был неразысканный брат Яна Пальма, а не он»⁹⁷³.

Со вторым обвинением Газенкампф спорить не стал, вероятно, полагая, что он всё сказал на этот счет еще в письме от 4 февраля.

Позиция Столыпина предельно ясна: если смертные приговоры не утверждаются — это плохо, если утверждаются — хорошо. Обстоятельства преступления, реальная вина или невиновность подсудимого и даже наличие жертв — всё это не играло для премьера никакой роли. Вот уж кто подходил к делу формально! А ведь речь шла о жизни и смерти конкретных людей.

Добиться отставки Газенкампфа или устранения его от курирования военного правосудия на территории Петербургского военного округа Столыпин не смог. Здесь он потерпел поражение, спасшее от виселицы многих людей.

* * *

Подводя итоги темы «Столыпин и смертная казнь», мы выражаем полную солидарность со словами, написанными спустя

две недели после кончины премьера — 20 сентября 1911 г. Их автором был П. Б. Струве — полу-либерал, полу-консерватор, далекий уже тогда от какого-либо сочувствия революции. Он, признавая целый ряд достоинств Столыпина, отметил тем не менее, что тот не был способен оздоровить государство моральными средствами. И в подтверждение своей мысли добавил: «Это сказалось в его, на мой взгляд, чисто патологическом равнодушии или, если угодно, пристрастии к смертной казни. Тут было не только теоретическое убеждение и боевой азарт, тут было что-то органически-нездоровое, загадочно болезненное и, в сущности, весьма далекое от настоящей реальной политики»⁹⁷⁴.

Замечательно писал Струве в 1911 г. Жаль только, что впоследствии его точка зрения изменилась и в 1926 г. его уже нисколько не смущал премьер, «при помощи Ф. В. Дубасова и других людей того же типа жестокой и властной рукой подавляющий революцию». Находясь в эмиграции, Струве видел идеал в народном представительстве, «над которым будет витать столыпинский дух охранения и творчества»⁹⁷⁵. Легко забыл он о том, во что выливалось подобное «охранение», — о пролитой Столыпиным крови, о виселицах, расстрелах, страданиях родственников и друзей погибших. Тем, кто хочет представить себе реальный облик столыпинского «охранения и творчества», лучше всего почитать превосходную статью В. Г. Короленко о смертных казнях, ставших при Столыпине «бытовым явлением»⁹⁷⁶. Она написана в 1910 г., но запечатленные там кошмары поражают воображение и сегодня — даже после всех ужасов тоталитарных режимов XX века.

Картину остальных репрессивных мер премьера лаконично и ярко обрисовал единомышленник Струве А. С. Изгоев; «...В провинции печать оказалась отданной всецело беспредельному произволу администрации <...> Общественные организации, просветительные общества, профессиональные союзы гибли одно за другим <...> Аресты, обыски, высылки были повседневным явлением»⁹⁷⁷.

То, что всё это действительно было «нормою жизни», свидетельствует и Маклаков. Он же упоминает про жестокие побои, истязания и пытки в местах заключения⁹⁷⁸. Об этом отчасти будет рассказано в последующих разделах нашего исследования.

Столыпина, как уже писалось, считают воплощением прямоты и честности. Скажем несколько слов, как всё обстояло на самом деле.

В своей речи во II Думе 6 марта 1907 г. Столыпин, как и ранее в правительственном сообщении от 24 августа 1906 г., анонсировал множество либеральных начинаний и реформ. Здесь были: правовое государство, свобода совести, неприкосновенность личности и жилища, тайна личной переписки, судебные преобразования в виде допущения защитника к предварительному следствию, введения состязательного начала в обряде предания суду, установления институтов условного осуждения и условного досрочного освобождения⁹⁷⁹.

Всё это, казалось бы, очень хорошо, но, во-первых, ничего из предложенного — кроме института условного досрочного освобождения — не воплотилось в жизнь⁹⁸⁰. А во-вторых, возникает резонный вопрос: как весь этот провозглашенный, хотя и не осуществленный либерализм сочетался с практикой военно-полевых и военно-окружных судов, бесчисленными смертными казнями по их приговорам, повседневными арестами, обысками, высылками, избиениями в тюрьмах и т. п.?

★★★

В завершение приведем две цитаты из Льва Толстого. Первая из них напрямую касается оценки личности Столыпина и сделана в неотправленном письме к премьеру от 30 августа 1909 г.: «...По теперешней Вашей деятельности Вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи»⁹⁸¹.

Вторая цитата — дневниковая запись Толстого от 4 марта 1857 г. Она не имеет никакого отношения к Столыпину, который

даже не появился еще на свет, но как будто специально относится к нашему времени, когда он стал кумиром и национальным героем.

Посетив гробницу Наполеона в Доме инвалидов в Париже, Толстой написал: «Обоготворение злодея ужасно»⁹⁸².