Следует сразу оговориться, что факт пребывания в ЛБО Никитенко — отставного лейтенанта Черноморского флота, лично вывезшего на парусном боте в Румынию Б. В. Савинкова, бежавшего в ночь с 15 на 16 июля 1906 г. из севастопольской крепости, — опровергается другими источниками. Сам Фельдман пишет, что довольно скоро — по-видимому, в конце января или в начале февраля 1907 г. — Никитенко по требованию ЦК ПСР был переведен в другую боевую структуру — ЦБО⁵⁹². Однако член этой организации В. П. Попова в 1927 г. свидетельствовала, что Никитенко присоединился к ЦБО еще в конце ноября 1906 г.⁵⁹³ Биограф Никитенко эсер С. А. Никонов приводит относящийся к этому же времени рассказ М. М. Шишмарёва — двоюродного брата Никитенко, тоже члена ПСР, впоследствии известного авиаконструктора. Из рассказа следует, что Никитенко, приехав в конце ноября 1906 г. в Петербург, вскоре получил предложение

главы ЦБО Л. И. Зильберберга вступить в его группу, на что тут же согласился⁵⁹⁴.

Не исключено, что спустя два десятилетия Попова и Шишмарёв могли спутать дату приезда Никитенко в Петербург и момент его вступления в ЦБО. Но никто из них не сообщает о том, что Никитенко перед этим состоял в ЛБО. Сведения Шишмарёва особенно важны, ибо, по его словам, он в этот период тесно сотрудничал с ЛБО, исполняя различные технические поручения. В частности, Шишмарёв заявляет, что именно он приготовлял разрывные пули, которыми был убит Павлов⁵⁹⁵. И, конечно же, при этих обстоятельствах Шишмарёв был бы осведомлен о членстве Никитенко в отряде, если бы оно имело место. Фельдмана явно подвела память в этом вопросе.

Что же касается Измайлова, то Калашников дает ему такую характеристику: «Он был огромный, неуклюжий добряк, который при других обстоятельствах никогда не стал бы террористом; но по подозрению в принадлежности к революционной организации он был арестован и посажен в тюрьму, а при побеге убил охранника. За это его скорее могли приговорить к казни, чем за политические преступления. И он примкнул к террористам, чтобы подороже продать свою жизнь»⁵⁹⁶.

Здесь требуются уточнения. Измайлов был задержан 13 сентября 1906 г. в Иркутске как член образованной за месяц до этого боевой организации при Иркутском комитете ПСР, а бежал из местной тюрьмы в ночь с 9 на 10 октября 1906 г. вместе с Левенсоном. Рядовые охранники при этом побеге не погибали, так что либо Измайлов участвовал в убийстве смотрителя или его помощника, либо всего лишь ранил кого-то из надзирателей⁵⁹⁷.

состязавшимся в рукопашном бою с профессиональными спортсменами⁵⁹⁸.

Не совсем понятно, кто еще был членом ЛБО в январе-феврале 1907 г., — многих, вероятно, Фельдман и Калашников просто не вспомнили за давностью лет. Так, Шишмарёв в своих воспоминаниях говорит, что по его рекомендации в отряд приняли некоего Велтистова, ведавшего всей технической работой при подготовке покушений. Сам Шишмарёв еще до ареста Зильберберга стал сотрудничать с ЦБО и в связи с этим передал свои обязанности Велтистову. По словам Шишмарёва, Велтистов был очень надежным человеком, хорошим товарищем и в ЛБО носил кличку Синьор⁵⁹⁹.

Несколько слов про «химика» ЛБО (скорее всего, речь идет именно о Велтистове) находим у Акуратера: «...Был одним из самых опытных и действовал только по ему одному известному рецепту. Каким богатым и успешным мог бы он быть, если бы свои изобретения применял на производстве или продал военному министерству! Но он довольствовался тем, что беспокоил ночной и дневной покой стражей царского самодержавия»⁶⁰⁰.

Никаких других свидетельств о пребывании Велтистова в отряде не имеется. Тут возможны два варианта: либо Велтистов находился в ЛБО непродолжительное время и потому не запомнился никому из мемуаристов, либо (что вероятнее) он, как и Шишмарёв, был лишь техником, выполнявшим поручения лично Трауберга, формально в ЛБО не состоял и кличку Синьор носил не в отряде.

Об еще двух членах отряда января-февраля 1907 г. сообщает анонимный автор небольшого мемуарного очерка, который находится в бумагах известного собирателя документов по истории революционного движения в России Б. И. Николаевского⁶⁰¹: это сам мемуарист и некий боевик, носивший кличку Пётр. О них будет говориться ниже. Установить подлинные имена этих людей нам не удалось.

Среди членов ЛБО уже к концу января 1907 г. выделяется сплоченная группа выходцев из Сибири — наряду с уже охарактеризованными Левенсоном и Измайловым, это Фельдман, Карташёва, Калашников и Синегуб. Расскажем о каждом из них подробнее.

Моисей Фельдман и Александра Карташёва

В восьмилетием возрасте Фельдман попал в хор местной синагоги, так как у него оказался хороший голос. По истечении двух лет пения ему стали платить за это деньги, на которые он и существовал. Пел он также и в театральном хоре. Но с наступлением переходного возраста голос у подростка пропал. Пришлось устроиться в качестве мальчика (т. е. малоквалифицированного работника, выполняющего мелкие поручения) сперва в парикмахерскую, а потом — в шляпную и ювелирную мастерские.

В 15 лет Фельдман поступил на работу в один из магазинов, где трудился примерно четыре года — сначала мальчиком, а впоследствии приказчиком. Заработка хватало и на себя, и на содержание сестры. Фельдману даже удалось скопить определенную сумму, и он оставил службу, чтобы получить образование⁶⁰². Зимой Фельдман занимался с учителем, а в летние месяцы служил в должности приказчика «на погрузках» по реке Лене. Одно лето сам работал репетитором.

Фельдман не оставил свидетельств, при каких обстоятельствах он увлекся революционными и эсеровскими идеями, но уже в 1904 г. он вступил в ПСР. Первое время выполнял различные технические поручения, а затем был пропагандистом на станции Иннокентьевская близ Иркутска⁶⁰³. Отметим здесь, что негласным лидером иркутских эсеров в 1904-1905 гг. был бывший политкаторжанин-народоволец Г. М. Фриденсон⁶⁰⁴.

Летом 1905 г. Фельдман обратил на себя внимание полиции: он участвовал в революционных сходках и посещал квартиры лиц, считавшихся членами ПСР. 17 сентября 1905 г. у него произвели

обыск и нашли два эсеровских издания. Улик для ареста по меркам того времени оказалось мало, и Фельдмана оставили на свободе⁶⁰⁵.

По словам самого Фельдмана, в начале октября 1905 г. его всё же задержали. Две недели он просидел в иркутской тюрьме, но вскоре после Манифеста 17 октября 1905 г. был освобожден по амнистии⁶⁰⁶. Однако Фельдмана, по-видимому, подвела память, ибо, согласно полицейским документам, его арестовали 19 октября 1905 г. как участника «уличных беспорядков» и отпустили через три дня⁶⁰⁷.

Позднее, в середине января 1908 г., некий иркутский полицейский чиновник в своем донесении в Департамент полиции довольно метко выразился, что Фельдман «по виду полуинтеллигент»⁶⁰⁸. Таким же он предстает и по документам, оставшимся от него. Между тем, как мы увидим, он играл в ЛБО куда более значительную роль, чем, казалось бы, должен был играть.

* * *

На исходе лета или в начале осени 1905 г. Фельдман близко познакомился с Карташёвой⁶⁰⁹. К концу этого года у них, вероятнее всего, уже сложился неофициальный брачный союз. Они были из совершенно разных социальных слоев: он из низов, она — из обеспеченной семьи, но это не помешало их сближению.

Александра Иннокентьевна Карташёва родилась в Иркутске. 18 октября 1886 г. в семье коллежского асессора. Она была вторым ребенком: брат Николай был старше ее на восемь лет. С 1893 г., когда умер отец семейства, Карташёвы жили на средства, получаемые от сдачи в наем квартир в большом доме, приобретенном матерью — Екатериной Петровной — еще при жизни мужа⁶¹⁰.

В 1895-1904 гг. Карташёва училась в Иркутской гимназии⁶¹¹. Уже с 1903 г. она была известна местной полиции как

руководительница молодежного кружка, примыкавшего к социал-демократам⁶¹². Окончив гимназию, Карташёва уехала в Петербург, где поступила на Бестужевские курсы. Проживала она на деньги, посылаемые матерью⁶¹³.

В столице Карташёва примкнула к эсерам. В конце января 1905 г. Петербургский комитет ПСР по инициативе Н. В. Коршуна (впоследствии, 31 октября 1906 г., казненного за покушение на генерала П. К. фон Ренненкампфа) создал специальный рабочий союз. Он должен был служить связующим звеном между комитетом и рабочими в тех районах, где велась революционная пропаганда. В эту организацию вошла и Карташёва, сделавшись пропагандисткой среди рабочих⁶¹⁴.

25 февраля 1905 г. Карташёву — как и большинство членов союза — арестовала полиция. При обыске у нее нашли пятнадцать нелегальных эсеровских прокламаций. Ее посадили в ДПЗ⁶¹⁵. Е. В. Постникова, сидевшая в соседней камере с Карташёвой, вспоминала о ней: «Очень молодая, решительная и здоровая девушка. Крупная, беленькая сибирячка. <...> Выросшая в лучшем обществе политических ссыльных, воспитанная в традициях „Народной воли", она имела много знакомых и друзей среди ссыльных»⁶¹⁶.

Держалась Карташёва твердо и от каких-либо объяснений по существу дела отказалась. 10 июля 1905 г. ее освободили и выслали под надзор полиции на родину — в Иркутск. Дознание о Рабочем союзе Петербургского комитета ПСР было прекращено вследствие царского указа об амнистии 21 октября 1905 г.⁶¹⁷

В Иркутске Карташёва жила за счет уроков. Она также активно участвовала в деятельности местного комитета ПСР, распространяя эсеровские издания. 17 сентября 1905 г. ее задержали, но уже 22 сентября освободили, отдав под особый надзор полиции⁶¹⁸.

Согласно мемуарам Калашникова, в Иркутске еще летом 1905 г. сложилась боевая группа из числа членов ПСР, куда вошли и Фельдман, и Карташёва. Помимо них, там было еще три будущих члена ЛБО — Калашников, Измайлов и Левенсон. Роль женской части этого коллектива ярко изобразил Калашников: «...Две привлекательные и веселые студентки университета (насчет университета мемуарист явно напутал. — Г. К.) — высокая блондинка Даша Соловьёва и живая, смешливая Шура Карташёва <...> привнесли в нашу повседневную жизнь привычку к хорошим манерам, что имело прямым следствием рыцарское отношение, которое мы, мужчины, проявляли по отношению к ним. Установилась атмосфера товарищества, тронутая влюбленностью».

Впрочем, это товарищество иногда давало и трещину из-за юношеской нетерпимости. Так, П. Н. Лагутин, первоначально входивший в группу, заявил, что разочаровался в революции и хочет заняться наукой. Его выгнали с позором и даже с оскорблениями⁶¹⁹.

Однако вплоть до октября 1905 г. эта группа ничем себя не проявляла. Как объяснял Калашников, «никто из высших административных чиновников региона не отличился особой жестокостью и кровожадностью; а вынести смертный приговор человеку просто за то, что он занимает высокий пост на царской службе, представлялось невозможным варварством даже нам, как ни были мы захвачены воинственным духом». Ситуация была абсурдной: боевая группа существовала, а дел для нее не находилось. Тогда, по словам Калашникова, «было решено считать отряд боевой единицей общей революционной армии; мы будем держать себя в готовности и приступим к действию, как только появятся признаки народного восстания»⁶²⁰.

Наконец в октябре 1905 г. дела для боевой группы нашлись. Накануне объявления Манифеста в Иркутске начались выступления черносотенцев, поддерживаемые отдельными лицами из администрации губернии и города. Подобные случаи имели место и после обнародования Манифеста. Были убитые и раненые. Наибольшее впечатление на общественность произвела гибель Лагутина (вернувшегося под влиянием происходящих событий к революции и ставшего членом одной из созданных эсерами в целях самозащиты дружин), педагога и музейного работника А. М. Станиловского, рабочего В. К. Сизова и двух братьев из еврейской

семьи — гимназиста Я. Г. Виннера и студента И. Г. Виннера⁶²¹. Члены боевой группы, организованные куда лучше большинства отрядов самообороны, активно участвуют в вооруженном сопротивлении черносотенцам, убивают некоторых из них⁶²².

Вдохновителями и покровителями погромщиков считались вице-губернатор В. А. Мишин, помощник полицмейстера (а потом и полицмейстер) А. П. Драгомиров и начальник охранного отделения ротмистр М. Л. Гаврилов⁶²³.

Иркутский комитет ПСР по инициативе приехавшего тогда в Иркутск С. Ф. Михалевича на основе уже имеющейся боевой группы образовал специальную боевую организацию для убийства вышеназванных чиновников. В нее вошли Фельдман, Калашников⁶²⁴ и, возможно, некоторые другие будущие члены ЛБО из Иркутска. 23 декабря 1905 г. был ранен Мишин, а 26 декабря — убит Драгомиров. В обоих случаях террористам удалось скрыться⁶²⁵.

27 января 1906 г. четыре боевика — в том числе Фельдман — были арестованы с револьверами и патронами на улице рядом с домом, где находилась квартира Гаврилова⁶²⁶. Боевая организация еще какое-то время продолжала существовать, намереваясь

устроить покушения на генералов П. К. фон Ренненкампфа и А. Н. Меллера-Закомельского, руководивших в начале 1906 г. карательными экспедициями в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке. Затем во избежание новых провалов Иркутский комитет ПСР распустил организацию⁶²⁷.

Фельдман сидел в Иркутской тюрьме более пяти месяцев. В силу каких-то причин у полиции не хватило материалов для суда над ним. В результате 12 июля 1906 г. его выслали на три года в село Вельское Енисейского уезда Енисейской губернии⁶²⁸, известное тем, что там 7 декабря 1866 г. умер знаменитый революционер 1840-х гг. М. В. Петрашевский-Буташевич.

Уже 24 июля 1906 г. Фельдман скрылся из Бельского⁶²⁹. Приехав в Москву, он прожил здесь — согласно автобиографии — до ноября, после чего уехал в Выборг, где был принят в ЛБО. В период после побега Фельдман работает в «пятерке» при Московском комитете ПСР, которая обучает стрельбе безработных рабочих и организовывает их⁶³⁰.

Карташёва и во время, и сразу после бурных событий октября-ноября 1905 г. тоже проявляла себя как ярая революционерка. Согласно данным Иркутского охранного отделения, она принимала активное участие в «уличных беспорядках», заявляла на митингах о своей принадлежности к ПСР и агитировала за широкое применение террора против власти. На один день, с 21 по 22 октября 1905 г., она снова задерживалась полицией⁶³¹.

Оказавшееся в распоряжении следствия послание Карташёвой к народному учителю деревни Хайрюзовка Балаганского уезда Иркутской губернии П. Безруких⁶³² от 13 ноября 1905 г. чрезвычайно показательно для ее тогдашнего настроения:

Ф. 102. ОО. 1907. Д. 9. Ч. 66. л. Б. Л. 75 (донесение Иркутского охранного отделения в Департамент полиции, середина января 1908 г.).

«Жизнь — борьба, а не смерть; если есть капля крови — борись; хорошая штука — жизнь, только жизнь, понятно, революционера. <...> Ничего человеку без борьбы не достается; самое маленькое право, самое маленькое завоевание достается народу сотнями и тысячами погибших граждан. Посмотрите, эти бумажные свободы кровью скольких тысяч человеческих жертв омыты...»⁶³³

Часть письма не сохранилась, но в следственном протоколе сообщается, что Карташёву потрясли кошмары черносотенных погромов. Потом приводится еще один фрагмент из ее послания к сельскому учителю: «...Все эти ужасы наталкивают <...> еще на более усиленную борьбу, вливают в организм энергию, страсть борьбы, мести за погибших товарищей, в частности за Павла Лагутина, избитого 17 октября <...> и умершего вчера. Во мне всё более и более крепнет мысль отдать всю, абсолютно всю жизнь на борьбу. <...> Я хочу этим сказать, что намерение мое бороться становится всё более и более непоколебимым и действия будут смелее и решительнее»⁶³⁴.

Из этого романтически-наивного и пафосного текста становится ясной причина ухода Карташёвой в террор — месть власть имущим за пролитую кровь, соединенная с молодым задором, жаждой подвига и готовностью к жертве. Характерно, что слова «борьба», «бороться» в этом коротком письме повторяются семь раз, иногда даже дважды в одном предложении.

Естественно, что Карташёвой всерьез заинтересовались местные жандармы. 17 января 1906 г. ее арестовали на улице и заключили под стражу в Иркутский тюремный замок. Из-за недостаточности улик для суда она была выслана в село Казачинское Енисейского уезда Енисейской губернии, откуда бежала в середине сентября 1906 г.⁶³⁵

Воссоединившись в Москве с Фельдманом⁶³⁶, Карташёва вместе с ним приехала в Выборг и в начале ноября 1906 г. вступила в ЛБО. О настроениях, которые владели этой парой в отряде, выразительно написал Калашников: «...Имея своей целью смерть, они сполна наслаждались жизнью. Чувствовалось, что смерть,

когда придет к ним, скорее увенчает, чем разрушит их гармонию. Они были фанатики, веселые взрослые дети, опьяненные любовью и надеждой на славный подвиг. Невозможно было воспринимать их как террористов»⁶³⁷.

О веселости и жизнерадостности Карташёвой говорят и другие мемуаристы. По свидетельству познакомившейся с ней уже на каторге в 1908 г. эсерки Е. Д. Никитиной, она была «жизнерадостным и положительным существом» с трезвым умом и мужественным сердцем⁶³⁸. Максималистка И. К. Каховская, впервые увидевшая Карташёву в тюрьме весной 1908 г., отмечала ее необыкновенный, заразительный, неудержимый радостный смех, румянец, улыбку, цветущее здоровье⁶³⁹.

По словам Фельдмана, его гражданская жена отличалась большой преданностью делу и надежностью, а Трауберг давал ей наиболее важные и ответственные поручения⁶⁴⁰. Впрочем, забегая вперед, отметим: с самым важным из них — организацией покушения на военного министра А. Ф. Редигера — Карташёва справиться не смогла.

Возвращаясь же к Фельдману, выскажем предположение, почему он играл в отряде столь важную роль. Дело в том, что среди вошедшей в ЛБО молодежи, полной энтузиазма и самоотверженности, но при этом почти необстрелянной и имевшей мало боевого опыта, только Фельдман и Калашников были людьми с серьезным боевым прошлым. Но Фельдман, вероятно, казался Траубергу более солидным и уравновешенным, чем Калашников — человек чрезмерно порывистый и увлекающийся. Именно поэтому Карл со временем и сделал Фельдмана своим ближайшим помощником.

Николай Калашников

Николай Сергеевич Калашников родился 4 мая 1884 г. в селе Лугавском Шушенской волости Минусинского округа Енисейской губернии⁶⁴¹. По социальному происхождению — мещанин

города Мариинска Томской губернии. Отец Калашникова умер, когда он был малолетним, и мать — Параскева (Прасковья) Николаевна — вторично вышла замуж за некоего крестьянина Стрелина. Вместе с сыном она переехала к мужу в село Никольское (ныне — Никольск) Ачинского округа Енисейской губернии⁶⁴². Было это между 1890 и 1894 гг.⁶⁴³

Калашников окончил одноклассное приходское училище, располагавшееся в селе Курагино Минусинского уезда Енисейской губернии⁶⁴⁴. Серьезное влияние оказала на него мать — женщина глубоко верующая. Она дала ему религиозное воспитание⁶⁴⁵. Калашников вспоминал: «Религиозность во мне, как глубоко нравственная сила, привита с детства матерью, а позднее чтением Евангелия»⁶⁴⁶. И впоследствии, сделавшись революционером, он, в отличие от большинства своих товарищей, не стал атеистом и тайком носил на груди подаренный матерью крестик⁶⁴⁷.

Еще одна черта была характерна для Калашникова: он был большим патриотом своей малой родины — Сибири, — не противопоставляя ее, разумеется, остальной России. Знавший его долгое время инженер и исследователь сибирских земель С. А. Васильев писал: «Для Калашникова Сибирь была его домом, его семейной организацией, его домашним очагом, в котором не смолкая звучит песнь домашнего уюта, песнь сверчка, воспетого Диккенсом».

По своему характеру Калашников — типичный сибиряк, в том смысле, как понималось это в начале XX века. Тот же Васильев свидетельствует: «Тогда сибиряк был духовно независим, был проникнут пионерской смелостью и разведческим инстинктом <...> Духовный и активно прагматический дух сибиряка отражал в себе размах огромной страны...»⁶⁴⁸

В Калашникове сочетались такие свойства, как прагматизм, строгость, непреклонность, принципиальность — с одной стороны, и мягкость, теплота, гостеприимство, желание помочь своим ближним — с другой⁶⁴⁹.

Согласно полицейским документам 1910-1911 гг. (в том числе и показаниям самого Калашникова), он в возрасте неполных 18 лет в 1902 г. женился на крестьянке села Никольского Е. Е. Миловановой, от которой у него в том же году родился сын Александр. Прожив вместе около двух лет, супруги расстались, и ребенок остался с матерью. Позже Милованова с сыном переехала в Томск. В Никольском Калашников занимался торговлей мануфактурными товарами, а по отъезде из села в конце 1903 или начале 1904 г. начал вести кочевую жизнь. Жил в Томске, Иркутске, работал на приисках в разных местах Сибири. В 1904-1905 гг. служил в знаменитом Ленском золотопромышленном товариществе. Потом вновь перебрался в Иркутск⁶⁵⁰.

Большевистский историк В. Д. Вегман в двух справках о Калашникове уточняет, что тот одно время был слесарем железнодорожных мастерских в Красноярске, а затем в Иркутске — рабочим в депо. По словам Вегмана, именно там в 1905 г. Калашников примкнул к ПСР⁶⁵¹.

Если с доверием отнестись к беллетризованным мемуарам Калашникова, то выстраивается немного другая картина: покинув Никольское в конце 1903 г., он сразу же приехал в Иркутск, где сначала работал на одной из фабрик, потом — в электромеханическом и слесарном магазинах, а затем уже действительно на железной дороге, проходящей рядом с городом (т. е. на той части Транссибирской магистрали, которая называлась Кругобайкальской железной дорогой). Еще в поезде по дороге в Иркутск он знакомится с оппозиционно настроенной молодежью и по приезде

вращается в радикальных кругах, одновременно занимаясь своим образованием. Наибольшее влияние на него в первое время оказывают Вера Белова и Павел Снегов (очевидно, псевдонимы)⁶⁵².

Встреча Нового, 1904 года становится рубежом, с которого начинается революционный этап жизни Калашникова: «Эта новогодняя вечеринка удержалась в памяти как начало моей связи с революционными идеями и их типичными носителями. Связь возникла внезапно и без всякой суеты. Всё, что произошло в ту памятную ночь, вплоть до малейших деталей, произвело на меня сильнейшее впечатление. Радостно и без остатка я отдался этим своим новым знакомым — их мыслям, музыке, необычайному веселью. На тот момент было достаточно того, что я был выбит из рутины бездумного существования, соприкоснувшись с людьми, чья жизнь была наполнена вожделенными для меня интересами»⁶⁵³.

С этого времени Калашников стремительно включается в подпольно-революционную жизнь Иркутска. Он присутствует на дебатах эсеров и социал-демократов, встречается со многими членами ПСР, причем разных поколений и взглядов: бывшими народовольцами Г. М. Фриденсоном и М. А. Кролем, политическим ссыльным Н. Ю. Татаровым, будущим главой Временного Сибирского правительства в 1918 г. П. Я. Дербером, будущими членами ЛБО Фельдманом, Карташёвой, Файнбергом, Измайловым, Левенсоном, а также Лагутиным⁶⁵⁴.

«Я, как только что оперившийся галчонок, — вспоминает Калашников, — вылетел из родительского гнезда и упивался своей независимостью и разнообразием окружавшей меня жизни. Всё мне казалось легким, простым и доступным в этом мире. Наивности этой помогало еще и то, что на первых же порах я встретился в Иркутске с рядом значительных партийных деятелей. И разве не было удивительным, что я, деревенский паренек, сидел как равный среди известных революционеров и слушал не кого иного, как М. А. Кроля, бывшего члена „Народной воли", ученого и писателя!»⁶⁵⁵

Желая самостоятельно сделать выбор между эсерами и социал-демократами, Калашников изучает «Капитал» К. Маркса, и марксизм отталкивает его своим «вульгарным» экономическим детерминизмом⁶⁵⁶. Калашников сближается с эсерами, но среди них бушуют яростные споры. Фриденсон, глава иркутских эсеров, занимает сдержанную позицию: надо стремиться к парламентаризму. Умеренные взгляды исповедуют и Белова, и Снегов — учителя Калашникова, введшие его в среду революционеров⁶⁵⁷.

Гораздо более радикальные воззрения у Татарова: он противник какого-либо союза с либералами и сторонник беспощадного террора по отношению к власть имущим, войны на полное уничтожение⁶⁵⁸.

Татарову на одной из сходок очень ярко возражал Снегов: «Вы, товарищ Татаров, ни во что не ставите культурное и этическое учение наших вождей. <...> Как сила нашего общественного развития либерализм дал нам всё, что мы зовем прогрессом... Мы, революционеры, едва заметный ручеек в более широком течении либерализма. Вы должны уважать его, если сами хотите заслуживать уважения. Вы забываете, что мы революционеры только потому, что те, кто у власти, отняли у нас всякую надежду на спасение путем реформ».

Снегов продолжал: «„Атакуйте лакеев царя, больших и малых", — сказал товарищ Татаров. Будете ли вы убивать полицейских на посту, защищающих вашу безопасность и имущество, только потому, что некоторым из них по долгу службы полагается разыскивать вас и принимать участие в вашем аресте? Будете ли убивать армейских офицеров и подчиненных им солдат, которым положено подавлять все выступления против власти? По мнению товарища Татарова, все они лакеи царя, но сами по себе они несведущи и безвредны. Поверьте мне, наша партия никогда не победит посредством запланированных террористических актов; наша

надежда — только в силе наших идей, в нашем единстве с народом, в шансах привлечь на свою сторону армию. <...> Но важно, чтобы нас не смыло демагогическими призывами, восхваляющими чудотворную силу террора»⁶⁵⁹.

Калашников склонялся к принятию террористической тактики⁶⁶⁰. Однако желание стать террористом было еще незрелым, не до конца продуманным. Со свойственной ему самоиронией Калашников пишет: «Я не принимал во внимание, что избранный мною путь неизбежно предполагает пролитие человеческой крови. Пылая романтически-героическими идеями, я позабыл, что в моей родной деревне служил объектом насмешек для рабочих и крестьянской молодежи, поскольку был не в состоянии убить цыпленка. Мне становилось плохо, даже когда я наблюдал, как это делают другие»⁶⁶¹.

В другом месте он добавляет, что оправдывал свой пока еще теоретический терроризм строками из Священного Писания: «Не сказано ли в Евангелии, что высшее, что может сделать человек, — это положить жизнь свою за други своя?»⁶⁶²

Впрочем, аргументация Снегова, а также присоединившейся к нему Беловой тоже повлияла на него, запала в душу⁶⁶³. Впоследствии Калашников так и существовал в ЛБО — внутренне раздваиваясь между апологетикой и отрицанием террора.

Выводит Калашников в своей книге еще двух персонажей, оказавших на него влияние в те годы. Их не удается однозначно связать с известными деятелями эсеровского движения в Иркутске, поэтому трудно сказать, насколько исторически достоверны их характеристики; возможно, Калашников прибегает к приему беллетристической типологизации, для того чтобы обозначить те идейные полюса, между которыми он метался в юности.

Первый — Вадим Петелин, острослов и насмешник, апологет индивидуализма и гедонизма. Он ненавидит любую тиранию, всякое насилие над личностью, в том числе и революционный фанатизм и морализм. Петелин полагает, что, придя к власти, революционеры установят новый деспотизм, и заявляет, что тогда будет бороться с ними. Он внушает Калашникову, что

из «революционного подвала» невозможно увидеть настоящую жизнь, и советует ему жить собственным умом и сердцем. Во главу угла Петелин ставит «животную жажду жизни», свободную от искусственных ограничений⁶⁶⁴.

Второго Калашников называет именем, подозрительно похожим на его собственное, — Николай Колосов. Родившийся, как и сам Калашников, в деревне, Колосов вопреки воле родителей ушел из дома и приехал в Иркутск, надеясь сдать экстерном экзамены (видимо, за гимназический курс), необходимые для поступления в высшее учебное заведение. Но вместо этого он был вынужден зарабатывать себе на жизнь, служа в самых разнообразных учреждениях. Последним, к моменту знакомства с Калашниковым, местом его работы была железнодорожная мастерская, где он руководил эсеровским рабочим кружком. Отличительными чертами Колосова были трезвомыслие, организаторский талант и абсолютная честность по отношению к самому себе⁶⁶⁵.

Калашников становится членом местной организации ПСР и принимает активное участие в ее деятельности. Занимается распространением революционной литературы, участвует в митингах, учится обращению с оружием⁶⁶⁶. Примерно к лету 1905 г. он окончательно решает стать террористом: «Настало время действовать. Война (русско-японская. — Г. К.) открыла язвы, которые разъедают самодержавие. Даже слепой видит, что эта система власти обречена. Но она всё еще сильна, и необходимы жертвы. Без них не победить. Товарищи, мое желание — сражаться». К удивлению Калашникова, его поддерживают и те товарищи, которые раньше выступали против террора⁶⁶⁷. Их боевая группа постепенно разрастается, но, как уже писалось, ничем себя вплоть до октября 1905 г. не проявляет.

Во время черносотенных выступлений в Иркутске в октябре 1905 г. Калашников возглавляет один из двух «эскадронов» (так назывались крупные отряды самообороны). Калашников и его дружинники убивают нескольких черносотенцев, виновных в гибели невинных людей⁶⁶⁸. Тогда же - с 15 по 20 октября — в Иркутске проходит масштабная политическая забастовка с требованием

демократических перемен⁶⁶⁹. И в эти же дни, с 19 по 22 октября, Калашников задерживается полицией⁶⁷⁰. При этом напротив его фамилии в списке арестованных была сделана весьма показательная, говорящая о высоких конспиративных способностях Калашникова помета: «По делам Отделения (охранного. — Г. К.) неизвестен»⁶⁷¹.

После этого Калашников участвует в деятельности уже упоминавшейся боевой организации, образованной на базе прежней боевой группы. В частности, во время убийства полицмейстера А. П. Драгомирова именно Калашников был извозчиком, подвезшим террористов к его дому, а затем умчавшим их от преследования. Калашников же стоял и во главе той части боевой организации, которая безуспешно пыталась подобраться к Ренненкампфу.

Тогда же он знакомится с Михалевичем, произведшим на него огромное впечатление и усилившим его тягу к боевой деятельности⁶⁷².

Михалевичу было около 50 лет. Польский дворянин, он, живя в начале 1880-х гг. в Москве и Петербурге, был членом «Народной воли». Был арестован в декабре 1881 г. в Петербурге и в феврале 1883 г. по Высочайшему повелению выслан в Восточную Сибирь на пять лет. Жил в разных восточносибирских городах, несколько раз совершал побеги, из-за чего срок его пребывания в Сибири неоднократно увеличивался. Во второй половине 1890-х гг. отошел от политики и занялся рыбопромышленностью в Якутской области, развив собственное большое дело. Однако под влиянием бурных событий 1905 г. бросил все свои рыбные промыслы и, приехав в Иркутск, стал активно участвовать в революционных делах⁶⁷³.

Энергичный, полный азарта и отваги, похожий больше на юного энтузиаста, чем на умудренного жизнью человека, Михалевич полностью пленил сердце Калашникова. Тот вспоминал: «Я увлекся этим человеком, как только увидел его, и он отвечал мне симпатией. Всякую свободную минуту я проводил в его обществе, слушал его рассказы, вникал в его планы подстрекательства

к мятежу в армии и на флоте. Эту свою идею он очень ценил и развивал ее в бесконечных беседах. „Пропаганда не для нас... — говаривал он. — Мы рождены бойцами. К черту мир с царем и сотрудничество с либералами! Война! Поехали вместе в Москву, в Петербург. Всё решается в столицах, не здесь. Такие, как мы, нужны там“».

Калашников продолжает: «Я слушал его как завороженный, готовый следовать за ним в огонь и воду. Этот сильный, седоволосый человек был для меня вторым Гарибальди. <...> Я пошел бы за ним, куда бы он ни позвал, стал бы его оруженосцем. Его планы полностью овладели мною»⁶⁷⁴.

Михалевич был ярым сторонником террора, хотя и в смягченном, по сравнению с Татаровым, виде, без кровожадности и войны на уничтожение, с признанием того, что при парламентаризме, даже ограниченном, террору не может быть места. Но к либералам и у него отношение было презрительное и неприязненное: он не верил в их «сладкие речи» о конституции и мирной эволюции⁶⁷⁵. И весной 1906 г. Калашников вместе с Михалевичем выехал на поезде в Москву⁶⁷⁶, чтобы затем перебраться в Петербург и примкнуть к одной из групп, занимающихся центральным террором.

* * *

В Москве Калашников живет довольно долго, видимо, до конца июня или начала июля 1906 г. Его молодая душа с интересом впитывает новые знакомства, новые впечатления: он наслаждается городскими видами, посещает музеи, театры. Жизнь открывает перед ним заманчивые перспективы: хочется учиться, познавать мир, читать книги. «Почему бы мне не стать инженером, юристом, врачом?» Но он одергивает себя: он революционер и боевик, готовый к самопожертвованию «во имя освобождения своего народа от тиранического гнета». «Зачем книги террористу — человеку, которому уготована не жизнь, а блестящая смерть?»⁶⁷⁷

но больше всего времени проводит с семьей Луниных (псевдоним), знакомых Михалевича. При этом, однако, члены этой семьи вовсе не эсеры, а убежденные кадеты⁶⁷⁸. Как раз в это время — с 27 апреля но 9 июля 1906 г. — заседает I Государственная Дума, и у многих прогрессивно мыслящих людей превалирует надежда на мирный, эволюционный переход России к парламентарной монархии и политической свободе.

Калашников же продолжает думать только о революции. Спустя тридцать лет он в несколько гротескной форме так изобразил свое настроение: «Как тысячи моих соотечественников, я жил постоянной мечтой о Революции: верил в ее приход и ожидал от нее фантастического успеха. Одно это слово развеивало всякое сомнение и пробуждало призрак счастья. Во имя ее я ел, спал, развлекался, читал книги, обманывал моих друзей Луниных, выдавая себя за того, кем не был. И считал, что всякий грех, совершенный во имя революции, заведомо прощен»⁶⁷⁹.

Подобная юношеская склонность к радикальным воззрениям сочеталась, однако, в нем со склонностью к беспощадному самоанализу. Вроде бы убедив себя, что «убийство допустимо, когда оно служит благу всего народа», он то и дело переживал моменты «отвращения к убийству, какой бы цели оно ни служило; но прогонял это чувство, напоминая себе, что еще недостаточно проникся революционной идеей самопожертвования». Значит, уговаривал он себя, «надо изо всех сил постараться подавить в себе жажду жизни»⁶⁸⁰.

Характерно, что, столкнувшись с террористической практикой максималистов, не стеснявшихся частных экспроприаций и посторонних жертв во время покушений, Калашников занимает по отношению к ней резко негативную позицию. Мы уже писали об этом в связи со взрывом дачи Столыпина, но еще ранее у него состоялся идейный спор с товарищем по иркутской группе ПСР Климом Зубовым (псевдоним), решившим не вступать в ЛБО и уйти в БОМ. В ответ на превознесение Зубовым экспроприаторских методов отъема денег у буржуазии Калашников говорит о максималистах: «...Они превратятся в обычных грабителей. <...> Максималисты не партия, а революционное отребье. Стремясь к немедленному революционному успеху, мы теряем

чувство пропорции; мы теряем из виду наше революционное наследие, социальную психологию, моральные законы и легко переступаем границы дозволенного. Как можно верить в успех революционного движения, если в сердце нет ничего, кроме ненависти и отчаяния?»⁶⁸¹

Зубов бросает ему в ответ: «Хочешь сохранить идейную чистоту! Эх, ты всего лишь профессор, хорошо болтающий о революции, но боящийся пролить каплю крови! Думаешь, революция снизойдет с неба как благословение? Нет, мы должны работать на нее, по горло в крови, если требуется!»

Не ускользает от внимания Калашникова и опасность чудовищной гордыни, которая подстерегает революционера-боевика (он оговаривается при этом, что имеет в виду только себя и близких к нему людей из числа сибиряков — Фельдмана, Карташёву, Зубова): «Членами нашей маленькой группы жизнь воспринималась как явление преходящее. Мы не задумывались о том, что обречены на краткий срок земного существования. Мы просто хотели как можно скорее достичь великой славы, ожидавшей нас вслед за героической смертью, и винили в том, что она откладывается, всякого, кто верил в Думу. Мы, революционеры, и только мы одни, знали путь, по которому должна идти Россия, и этот путь не предполагал никакого союза между царем и народом. Такой строй мысли воспитал в нас чувство превосходства над всеми, кто не был революционером».

Калашников продолжает: «Мир делился на два лагеря — мы и они. „Они“ — это та мелкая, пусть и привлекательная публика, которая занята пошлыми заботами повседневной жизни и движима мотивами личного удовольствия. „Мы“ же добровольно приносим себя в жертву. Я сочувствовал несчастным прохожим, лица которых выдавали мелочность их душевных забот. Я сочувствовал <...> всякому, кто не мог понять, что судьба грядущих поколений зависит от решимости и клятвенной верности горстки людей, мыслящих подобно мне»⁶⁸².

Наконец Калашникову приходит вызов в Петербург. В столице он первое время живет совершенно свободно — на деньги, выделяемые ПСР. Периодически его опять одолевают сомнения в своем выборе. Выйдя как-то на улицу, понимает, что у него ни к кому нет ненависти, и ловит себя на желании быть не революционным

конспиратором, а простым человеком. Решает, что, пока есть возможность, он будет посещать библиотеки, лекции, музеи, картинные галереи: жизнь революционера коротка, и надо успеть прожить ее сполна, чтобы легко принять смерть⁶⁸³.

Потом было никак не формализованное вступление в формирующийся ЛБО и уже описанное участие в деле Мина. А затем (видимо, в октябре) происходит знакомство с Траубергом, пришедшим к нему на квартиру с двумя девушками — «адъютантами в юбках», по выражению Калашникова: Шенберг и Резовской⁶⁸⁴. Со второй из них у него завязываются романтические отношения⁶⁸⁵.

Эмма-Мильда Яновна Резовская, родившаяся 22 сентября 1888 г. крестьянка Серенской волости Фридрихштадтского уезда Курляндской губернии⁶⁸⁶, приехавшая вслед за Траубергом в Петербург для участия в терроре, отличалась чрезвычайной привлекательностью. Эсер П. Д. Климушкин (впоследствии видный деятель антибольшевистского Комитета членов Учредительного собрания в Самаре в 1918 г.), встречавший ее в 1908 г. уже в заключении, при перевозке из одной петербургской тюрьмы в другую, вспоминал: «Она была необычайно красива. Большие голубые глаза, мягкие, пышные волосы, нежное правильной формы лицо. <...> Глядя на это наивное, детски открытое лицо, как-то не верилось, чтобы такое невинное существо могло быть опасной революционеркой, способной совершить какое-либо преступление против существующего государственного порядка»⁶⁸⁷.

Немудрено, что Калашников увлекся Резовской. Но, в отличие от всех прочих пар, сложившихся среди членов ЛБО (Трауберг — Шенберг, Фельдман — Карташёва и др.), их роман остался идеальным, между ними не было физической близости. Были только поцелуи, «такие, какими обмениваются брат с сестрой». Причину этого ярко изобразил сам Калашников: «Наши мысли о будущем были целиком связаны с жертвой и смертью. Мы были среди избранных погибнуть за идеалы социальной справедливости

и не могли омрачить наш конечный триумф даже мыслями о грехе. Вспоминая сейчас нашу яркую любовь, я думаю, что мы были тогда на грани некоего священного безумия. Мы были захвачены странным психозом — продуктом той эпохи и честно верили, что ничто не имеет значения, кроме дела, которому мы себя посвятили. Любовь к Эмме была утешением, но было бы святотатством обладать ею. Знание, что она последует за мною к смерти, не покидало моего сознания и изгоняло обычный страх. Она, несомненно, чувствовала то же. И, конечно, мы были счастливы»⁶⁸⁸.

Говоря об их последующих встречах во время пребывания в отряде, Калашников добавляет: «Наши отношения были такими же нежными, не потревоженными ни единым намеком на страсть или разлад, только горестным осознанием, что мне в моем положении явно доведется умереть первым. Мы утешались уверенностью в том, что ни один из нас не переживет другого надолго. Жених и невеста, которых смерть повенчает на эшафоте!»⁶⁸⁹

Вообще, по словам Калашникова, для членов ЛБО «идея смерти была настолько привычной, что она возникала в самых обычных разговорах: мы просто принимали как данность, что наше дело — убивать служителей царя, а их дело — вешать нас. Мы до такой степени были спокойны, что нам в голову не приходило психологически подготовиться к тому, что придется оставить этот чарующий мир живых»⁶⁹⁰.

Постоянное соприкосновение с людьми, способными на беззаветную преданность делу, развило в Калашникове экстатическое состояние, но время от времени у него поднималось сомнение: а нужно ли, чтобы погибли его товарищи по отряду? Он готов был смириться со своей смертью, гибелью Карла, старых друзей — сибиряков Фельдмана и Измайлова. Но юные девушки (Резовская, Карташёва, Шенберг, Стуре) и такие таланты, как Л. С. Синегуб и С. И. Файнберг, — как примириться с тем, что они умрут во цвете лет?⁶⁹¹

И еще один момент, говорящий о постоянно рефлексирующей и внутренне раздвоенной личности Калашникова наиболее отчетливо. Его в отряде считали героем из-за участия в подготовке убийства Мина. Вначале Калашников протестовал против этого, но тогда его стали хвалить еще и за скромность. О дальнейшем он написал так: «...В прискорбно короткий срок я перестал протестовать; затем стал принимать лестные речи как должное, не испытывая стыда, что я греюсь в лучах тихого самопожертвования погибшей женщины (Коноплянниковой. — Г. К.). Как это могло произойти? Из-за тщеславия, и потому, что она была мертва, а я жив. Но по ночам, оставаясь наедине со своими думами, я был честен с собой и глубоко страдал от своего позерства»⁶⁹².

Лев Синегуб

Лев Сергеевич Синегуб родился в 1886 г.⁶⁹³ в Чите. По социальному происхождению — мещанин⁶⁹⁴. Его родители — революционеры-семидесятники Сергей Силыч Синегуб (1851-1907) и Лариса Васильевна Чемоданова (1855-1923), находившиеся к моменту его рождения в сибирской ссылке.

Сергей Синегуб был дворянином, а Чемоданова — дочерью священника. Синегуб-старший, будучи студентом Петербургского технологического института, в 1871 г. вступил в общество чайковцев — знаменитую революционную организацию, существовавшую в 1871-1875 гг. Это общество зародилось в Петербурге, а уже затем — в 1873 г. — появились московская, одесская и киевская группы. В результате организация стала представлять из себя федерацию четырех равноправных революционных групп, и только больший авторитет петербургской группы и ее столичное местонахождение выдвигали петербуржцев на ключевые позиции.

Всего в состав общества за четыре года его существования входило 112 человек. Все члены организации были полностью равноправны, наиболее важные дела обсуждались на общих собраниях групп, и решения на них могли приниматься лишь единогласно.

Среди членов общества чайковцев находились виднейшие впоследствии народовольцы, в том числе А. И. Желябов, С. Л. Перовская, Л. А. Тихомиров, Н. А. Морозов, а также другие крупные общественные деятели — П. А. Кропоткин, С. М. Кравчинский, М. А. Натансон, Н. В. Чайковский (в честь последнего общество и получило свое название).

Вплоть до весны 1874 г. главным содержанием деятельности чайковцев было издание и распространение среди интеллигенции литературы революционного направления (т.н. книжное дело) и пропаганда социалистических идей среди фабричных и заводских рабочих (т. н. рабочее дело).

Весной-летом 1874 г. большинство находившихся на свободе чайковцев приняли участие в знаменитом «хождении в народ» с целью поднять крестьянские массы на социальную революцию. Оно было безрезультатным и привело к арестам большей части «хожденцев», в том числе и почти всех чайковцев. Немногие уцелевшие члены общества либо эмигрировали, либо отошли от активной революционной деятельности, либо ушли в другие революционные группы⁶⁹⁵.

История брака и любви Синегуба-старшего и его жены послужила основой для сценария известного фильма «Нас венчали не в церкви» (1982, сценаристы Александр Свободин и Натан Эйдельман, режиссер Борис Токарев). Лариса Чемоданова жила в Вятке в обстановке жестокого деспотизма со стороны отца и мечтала вырваться из-под его гнета. Она обратилась за помощью к А. Д. Кувшинской, бывшей преподавательнице вятского епархиального училища, связанной с чайковцами. Решено было устроить фиктивный брак, в роли жениха выступил Сергей. Всё прошло удачно, и 12 ноября 1872 г. Синегуб-старший и Лариса стали супругами. А затем они всерьез полюбили друг друга, и их фиктивный брак стал настоящим. Переехав в Петербург, Чемоданова также вошла в общество чайковцев.

12 ноября 1873 г. Сергей Синегуб был арестован в Петербурге и почти пять лет провел в столичных тюрьмах. На знаменитом процессе 193-х (где судились участники «хождения в народ», включая чайковцев) 23 января 1878 г. приговорен к девяти годам каторжных работ с учетом предварительного заключения.

Оставшийся срок каторги отбывал в сентябре 1878 — мае 1881 г. в Нижне-Карийской тюрьме Карийского каторжного района Нерчинской каторги, располагавшейся в Забайкальской области вдоль речки Кара, притоке более известной реки Шилка. Подобно женам декабристов, Чемоданова последовала в Сибирь вслед за мужем. По окончании каторжного срока он был отправлен на поселение в Читу, куда вместе с ним переехала и Чемоданова⁶⁹⁶.

Интересны характеристики, которые дают Синегубу-старшему и его супруге знавшие их современники.

Н. А. Чарушин — товарищ Сергея по обществу чайковцев, позднее отбывавший с ним каторгу и общавшийся с ним на поселении, писал о Синегубе-старшем начала 1870-х гг.: «...Привлекал он к себе совсем необычной задушевностью, граничащей порой с наивностью. Несмотря на свое дворянское происхождение, он был демократ в душе, в своих привычках и костюме, и в то же время не лишен был поэтического дарования...»⁶⁹⁷ О Чемодановой в это же время: «Красавица, но вместе с тем скромная и серьезная, с пытливым умом, усиленно работавшая над собой, уже твердо для себя решившая во что бы то ни стало выбиться на широкий жизненный простор, она обладала глубокой и сильной натурой, которая не сгибается, а лишь ломается»⁶⁹⁸.

Встретившись с супругами Синегубами в Чите в 1885 г., когда у них было уже пятеро детей, Чарушин так описывает свои впечатления: «Жили они безбедно, но очень скромно. Он с утра до ночи был занят уроками, а на Ларисе Васильевне лежало всё хозяйство по дому и возня с ребятами. <...> Сергей Силыч был всё тот же милый, задушевный человек, любящий муж и отец, превосходный товарищ, сохранивший свою чистую душу и несокрушимую веру в идеалы прежних лет».

Чарушин добавляет: «Из Ларисы Васильевны <...> выработался тип женщины с большим характером, умной, энергичной, с твердыми принципами, от которых она никогда не отступала, и большой ригористки. <...> Она обладала любящим сердцем и была отличным и надежным товарищем. Эта на редкость дружная и любящая пара со столь различными характерами всегда и везде пользовалась общими симпатиями и уважением»⁶⁹⁹.

Приведем также мнение о Сергее Синегубе народовольца А. В. Прибылёва, сблизившегося с ним уже в 1890-е гг.: «Это была светлая личность по своему незлобивому характеру, идеальной честности и крайней чистоте и стойкости своих убеждений. Недюжинный литератор, не лишенный поэтического дарования, певец революционных настроений⁷⁰⁰, он в то же время был великолепным, увлекательным рассказчиком и хорошим, вдумчивым педагогом»⁷⁰¹.

У Синегубов было десять детей. Старший сын, названный по имени отца Сергеем, родился еще в Петербурге. В Сибири у них появилось еще четыре сына и пять дочерей. Лев был пятым ребенком в семье: у него, помимо Сергея, имелись еще два старших брата и сестра Наталья. Синегуб-старший по отбытии каторги перешел в мещане, поэтому Лев тоже стал мещанином.

Денег на содержание такой большой семьи не хватало, и в 1890-1892 гг. Сергей Силыч жил и работал на золотых приисках Ниманской компании в Амурском крае. Туда же приехала и жена с детьми, и лишь самый старший — Сергей — оставался в Чите, где обучался в гимназии. В 1892 г. вся семья вернулась в Читу. В 1894-1897 гг. Синегуб-старший с супругой и детьми (кроме троих старших сыновей) снова живет и работает на приисках, а в 1897 г. переезжает в г. Благовещенск — административный центр Амурской области. Осенью 1900 г. семья Синегубов (кроме Льва, вплоть до лета 1901 г. остававшегося в Благовещенске, где он учился в гимназии) перебралась в Томск. И в Благовещенске, и в Томске Сергей Силыч зарабатывал на жизнь репетиторством и много печатался в местных газетах⁷⁰².

Казалось бы, несмотря на трудности, семья Синегубов была светлой и гармоничной. Но неожиданно, по не очень понятным причинам, в их жизни началась черная полоса. В 1896 г. в Чите застрелился Сергей-младший, а в 1897 г., уже в Благовещенске, застрелилась 16-летняя красавица Наталья — любимая дочь Синегубов. Во избежание новых трагедий супруги Синегуб заявили своим детям, что в случае очередного самоубийства им придется хоронить собственных родителей, ибо они сами после этого покончат с собой. Самоубийства прекратились.

Однако драмы в семье Синегубов на этом не закончились. В 1903 г. умерла их четырехлетняя дочь, а в 1904 г. один из сыновей, будучи призван в армию, погиб на русско-японской войне. 20 октября 1907 г. умер в Томске от инфаркта и сам Сергей Силыч⁷⁰³.

Переехав в 1901 г. к семье в Томск, Лев Синегуб три года обучался в городской гимназии, откуда его попросили «за строптивый нрав и по подозрению в участии в демонстрациях» «убраться подобру-поздорову». Тогда он вернулся в Благовещенск, где в 1905 г. успешно сдал экстерном выпускные экзамены в местной гимназии⁷⁰⁴.

Соратник Г. В. Плеханова меньшевик Л. Г. Дейч так писал о центре Амурской области: «...Благовещенск, в котором тогда имелись 3 средних учебных заведения, общественная библиотека при городской думе и народная читальня, театр, телефоны и прочее, — как город, по своей культурности ничем не уступал, если не превосходил, подобные же губернские города европейской России»⁷⁰⁵.

Так что определенная культурная атмосфера в Благовещенске существовала, и, естественно, у Льва Синегуба был и родственный ему круг общения. Особенно тесно он сошелся с Надеждой Владимировной Ершовой, внучкой писателя П. П. Ершова, автора знаменитой сказки «Конек-Горбунок». Она была старше Льва

Синегуба на шесть лет и была близкой подругой застрелившейся Натальи Синегуб, с которой сидела за одной партой в гимназии. Эта трагедия и сблизила молодых людей. Впоследствии они обручились, став женихом и невестой⁷⁰⁶.

Однако супругами они так и не стали, ибо, получив аттестат, Лев Синегуб уехал в Петербург. Биографы Чемодановой Н. П. Шулепов и В. Ф. Пономарёв пишут, что он в том же году поступил в Петербургский университет⁷⁰⁷. Факт его пребывания в университете подтверждает и Калашников⁷⁰⁸, но остается неясным, на каком факультете учился Лев Синегуб и когда ушел оттуда.

Вообще о биографии Льва Синегуба с лета 1905 г. до конца 1906 г. источников не сохранилось. Неизвестно, в какое время он вступил в ПСР, какую работу вел в партии, где жил и с кем был связан. Неясными остаются и вопросы, касающиеся более ранних лет его жизни, — каким было его воспитание, был ли он когда-либо верующим, какие книги оказали на него влияние, почему он пришел к революционным идеям. Можно лишь предположить, что общий оппозиционный и революционный настрой появился у него с детства под влиянием родителей.

Из заявления Трауберга от 4-6 марта 1908 г. становится ясно, что Синегуб немало времени ждал приема в ЛБО и много раз обращался «к партийным учреждениям, дабы попасть в среду действующих террористов»⁷⁰⁹.

С датой вступления Синегуба в отряд источники расходятся между собой. Фельдман утверждает, что Синегуб стал членом ЛБО только к июню 1907 г.⁷¹⁰, Калашников пишет примерно о конце лета 1906 г.⁷¹¹, а Шенберг сообщает в показаниях от 7 марта 1908 г., что Синегуб уже 18-19 февраля 1907 г. участвовал в попытке покушения на адмирала Ф. В. Дубасова⁷¹². Очевидно, что Фельдмана подводит память, но и дата, сообщаемая Калашниковым, тоже — ввиду характерной для него общей хронологической неточности и отсутствия каких-либо других подтверждающих

источников — кажется нам сомнительной. Наиболее вероятно, что истина находится где-то посередине и Синегуб вошел в отряд в декабре 1906 или январе 1907 г.

Трауберг и член ЛБО с июня 1907 г. Е. А. Иванова одинаково свидетельствуют, что Лев Синегуб четырнадцать раз выходил на дело в качестве террориста-исполнителя⁷¹³. Помимо предприятия с Дубасовым, до декабря 1907 г. это были попытки убить министра финансов В. Н. Коковцова и министра юстиции И. Г. Щегловитова. Возможно, имели место и еще какие-то дела с участием Синегуба, сведения о которых не отразились в документах.

Тут вполне можно согласиться с Ивановой: «Какие нервы нужны, чтобы вынести это <...> Да каждый пустяк требует стальных нервов. Разве мало надо хоть бы на то, чтобы перенести снаряд, рискуя каждую минуту взлететь на воздух со всем окружающим?»⁷¹⁴

Фельдман вспоминает, что Синегуб «отличался большой нежностью»⁷¹⁵. С этим никто не спорит, но относительно других черт его характера в источниках есть разногласия. Иванова говорит, что он был веселым человеком, не склонным к мрачности и меланхолии: «...В промежутках между двумя выступлениями с увлечением отплясывал на студенческом вечере...»⁷¹⁶

А вот у Зубелевич, познакомившейся с Синегубом осенью 1907 г., составилось о нем противоположное мнение: «На стуле сидел юноша лет 22-х, тихий, задумчивый, с замедленными движениями; что бы он ни делал, казалось, он не переставал думать какую-то думу. Присматриваясь к нему впоследствии, я никогда не видала его развеселившимся, оживленным, живущим полной жизнью». Она добавляет, впрочем: «Но, несмотря на отсутствие в нем жизни, он производил приятное впечатление: что-то мило[е] и красивое было в лице»⁷¹⁷. Такая разница впечатлений, вероятно, объясняется тем, что они зафиксированы в разные периоды. К концу существования отряда у Льва Синегуба явно преобладало мрачное, меланхолическое настроение.

Наиболее подробно о Синегубе пишет Калашников, подружившийся с ним. Синегуб поражал остальных боевиков своей

эрудицией и широтой культурных интересов. Калашников при этом оговаривается, что среди знакомых ему революционеров, включая и многих членов ЛБО, «было модно холодно взирать на изящные искусства и клеймить их как легкомысленное развлечение для праздных натур». Однако Синегуб был очень далек от людей такого типа⁷¹⁸, как, впрочем — добавим уже от себя — и сам Трауберг, и Коноплянникова, и некоторые другие члены отряда разных периодов: Синявский, Файнберг, Иванова, З. В. Клапина, Е. П. Рогозинникова, В. В. Лебединцев, А. М. Распутина.

Калашников так конкретизирует культурные интересы Синегуба: «Особенно хорошо он знал русскую музыку и мог часами говорить о творениях Чайковского, Мусоргского, Римского-Корсакова, Бородина. Он был сведущ в русской литературе, и, когда позднее нам с ним пришлось вместе на протяжении нескольких недель прятаться в Финляндии, он оживлял бесконечные нудные часы толкованием Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Толстого и других. Его слабостью был театр. „Если бы я не был революционером, я стал бы актером", - говаривал он»⁷¹⁹.

Калашников добавляет, что «было особенно жалко, что человек, настолько способный вызывать в других восхищение красотой жизни, будет приговорен к смерти в самом начале жизненного пути». Карл и связанный с ЛБО Михалевич разделяли это мнение и несколько раз предлагали Синегубу уйти из этой организации «смертников», жить обычной жизнью. Но эти предложения, по свидетельству Калашникова, только оскорбляли Синегуба: «..Я революционер по рождению, по крови и по любви к родине", — говорил он тогда с гордостью. Пусть эти слова были немного театральны, однако они выражали непреклонную решимость. Мы могли только восхищаться им»⁷²⁰.