Мы остались в племени еще на несколько дней — я хотел закрепить свой навык и убедиться в том, что я хоть чему-то научился и теперь действительно могу говорить с духами. Получалось не всегда, но явно лучше, чем до этого!

Время здесь в тундре текло как-то иначе, в своем ритме. Каждое утро начиналось с запаха дыма и рыбы, с потрескивания костров и звона оленьих упряжей. Никто не спешил. Даже снег, казалось, падал медленнее. Я помогал саамам по мелочам: таскал дрова и воду, наблюдал, как дети слушают стариков, сидя у огня, — но чаще просто сидел и смотрел, как живет народ, находящийся в согласии с тем, чего так боится Империя.

Мои спутники жили в племени на правах гостей, но не смогли долго сидеть без дела. Петр начал налаживать социальные связи еще до того, как я освоился в своих “разговорах с теми, кто ушел за грань”: высокий, статный, не похожий на местных мужчин поручик очень приглянулся местным девушкам и женщинам, которые с первого дня, хоть и с опаской, но крутились рядом. То принесут чая, то чем-то вкусным угостят… Чагодаев не смог оставаться в стороне и уже скоро стал благодарить племя, показывая всем желающим “фокусы” с водой: заставлял лед всплывать над ведром, крутил снежинки в ладони, делал так, что пар из котла принимал форму оленя… Дети визжали от восторга, женщины кокетливо ойкали, а старики хмыкали, переглядываясь: этот чужак явно умеет ладить со стихиями. В племени одаренных не было вовсе — никто здесь не управлял ни огнем, ни воздухом, а потому, авторитет Чагодаева у местного населения быстро рос. Когда же Петр помог саамам укрепить загон для оленей — заморозил столбы так, что те просто срослись со снегом, будто вырастая из него и сделал одну из стен глухой, собрав ее прямо изо льда — его очки репутации скакнули в небеса: люди прониклись к нему огромным уважением и даже дали прозвище “ледяной кузнец”.

На Фрысу никто не обращал внимание. Для саамов демоны — это не чужаки, а соседи. Маленькая тварь с короткими лапками и хищной мордочкой бегала за детьми, участвовала в их играх, гонялась за собаками и даже помогала охотникам искать пропавших оленят — фактически, вгрызалась в снег и находила следы! Старики рассказали мне, что у одного из шаманов была в их племени “собака из-за грани” и никогда никому она не причинила вреда. Впрочем, демон демону рознь, сказала Аавве и у каждого из них своя задача: если Фрыса пришла в мир для того, чтобы защищать Лизу, то другие порождения тьмы могут быть посланы Великой Мглой для того, чтобы напомнить людям о чем-то. Я рассказал старой шаманке тот случай, когда мы с Петром вдвоем угомонили несколько выблядей и демона, что хотел нас сожрать и спросил, как же поступать в этой ситуации? Очевидно же, что просто дать существам из прорывов то что они хотят — позволить сожрать людей или нанести вред детям — мы позволить не можем. Аавве кивнула и задумалась:

— Жизнь течет своим чередом, — сказала она. — Даже если сейчас ты станешь биться с теми, кого тьма отправляет в этот мир, ты не перестанешь быть ее слушателем, а она не перестанет говорить с тобой. Маятник на часах не может начать качаться в другую сторону сразу — сначала ему нужно замедлиться и остановиться… Делай то, что должен и слушай тех, кто будет говорить с тобой.

Больше всех, на мой взгляд, жизнь в саамском поселении понравилась Лизавете: она стала еще живее, легче, жизнерадостнее… Играла с детьми, бегала с Фрысой, носилась по насту так, будто сама стала частью ветра. И пусть здесь никто не называл ее “княжной”, этот титул ей был и не нужен. А вот Саша все больше замыкался: он помогал местным мужчинам чинить упряжи, следил за огнем в кострах, чинил ножи, но глаза его словно темнели с каждым днем. Он стал молчалив, все время был погружен в свои мысли и больше молчал, чем общался с нами.

Иногда я чувствовал чье-то присутствие. Не угрожающее, скорее внимательное. Древняя сила словно пробовала меня на вкус и привыкала ко мне. А я — к ней.

У костра вечером саамы заводили йоик — в их пение вклинивался гул самой земли, какие-то голоса из-за грани… Один раз даже Фрыса присоединилась — испустила вой, словно северная хаски, чем очень удивила даже бывалых певцов, сбив их с ритма и вынуждая смеяться… Ритм йоика (за исключением того самого раза, когда микро-демон пел соло) отдавался в каждой клеточке моего тела, будто проникал в меня. Иногда я не даже не мог понять, где кончается песня, а где начинается собственное дыхание. Я стал слышать. По-настоящему.

Через день я решился пойти к разлому — помнил то ощущение тонкой-тонкой границы и хотел испытать его еще раз. Аавве не возражала, а я захотел взять с собой Лизу и Фрысу. Старая шаманка долго молчала, щурясь на меня своими ледяными глазами. Потом медленно кивнула.

— Пусть идут. Великая Мгла и так знает, что рядом с тобой те, кто уже касался ее дыхания.

Мы вышли за стойбище еще до рассвета. Воздух был холодным, как стекло, и пах инеем. Лиза шла рядом, молчаливая, задумчивая, на руках у нее устроилась Фрыса, тихо фыркая в морозном воздухе. Петр с Сашей провожали нас до последнего костра, но дальше не пошли:

— Смотри, чтоб обратно вернулись, — буркнул Петр, явно нервничая.

— Если не вернусь — заморозь мне ледяное надгробие здесь, напиши на нем что-то в духе “Здесь лежит тот, кто не смог”, — усмехнулся я.

— Шутник, — ответил Чагодаев и похлопал меня по плечу.

Дальше мы пошли втроем. Снег был плотный, как старый лед, а ветер пел гулко и протяжно, будто убаюкивая или заводя свой собственный йоик. Каменные “ворота” теперь казались еще выше, а в расщелине между ними стояла тишина, такая, которая не просто глушит звуки, а вытягивает их.

Я закрыл глаза, касаясь ладонью холодного камня. Под пальцами чувствовалось какое-то движение, словно тек ток по проводам. Лиза подошла ближе, я взял ее руку, приложил к камню рядом со своей, замер на секунду, а потом посмотрел в ее засветившиеся фиолетовым глаза:

— Слышишь?

Княжна молча кивнула.

В мой голове раздался уже знакомый мне гул, через который пробивался едва различимый “бум-бадабум-бум” и чьи-то голоса, будто тысячи людей говорили одновременно, но очень медленно, на непонятном языке. Лиза стояла рядом, Фрыса крутилась у ног девушки, нервно пофыркивая и прижимая ушки:

— Она слышит, — шепнула Лиза.

— Не только она, — ответил я, и сам удивился, как глухо прозвучал мой голос.

Я закрыл глаза и стал просто слушать, просто позволял звукам проходить сквозь себя и в какой-то момент понял, что вижу — не глазами, а каким-то внутренним зрением — сеть нитей, уходящих в глубину. Они тянулись куда-то под землю, глубоко, там где когда-то очень давно произошел прорыв. Каждая из них дрожала, как струна. И я чувствовал: стоит лишь коснуться — и она ответит. Я сделал это. Осторожно, как музыкант, проверяющий первую ноту. Из разлома донеслось эхо: глубокое, ровное.

“Я слышу тебя” — прозвучало у меня в голове.

Из глубины поднялся легкий туман — прозрачный, как пар, который мы выдыхаем на морозе. Он скользнул между камнями, словно ища кого-то. Фрыса насторожилась, выпрямилась и издала какой-то новый звук — не фырканье и не рык, а что-то вроде отклика. И тьма ответила ей. Впервые я слышал, как она общается.

Облако подплыло ближе к нам с Лизой, коснулось нас и дрогнуло, рассеявшись. В тот момент я понял, что действительно научился слышать и если захочу, то смогу позвать кого угодно из той стороны также, как позвал отца Аавве, также, как еще в Петрограде смог говорить с призраком Павла I.

Мы стояли молча и только ветер пробегал между камнями. Фрыса довольно завиляла хвостом, привлекая к себе внимание и словно радуясь тому, что произошло.

На подходе к стойбищу мы услышали крик и припустили что было сил. В поселении царил хаос: олени нервно рвались с привязей, собаки лаяли, а женщины выносили детей из чумов. В воздухе чувствовалось что-то неправильное. Я поймал за руку Кайе выбегающую из юрты и спросил:

— Что случилось?

— Земля раскрылась, — ответила та. — Там, на берегу ручья…

Прорыв — понял я и побежал вслед за саамкой. У ручья действительно появилась расщелина, небольшая, но какая-то недовольная что ли… Над снегом стелился серый пар, воздух дрожал, но тварей не было. Саамы стояли вокруг разлома, не приближаясь, глядя на зияющую щель с благоговением. Кто-то бил в барабан, кто-то читал древние слова — но трещина росла. Аавве шагнула вперед.

— Поздно, — сказала она. — Тьма хочет говорить. И говорить не с нами…

И посмотрела на меня.

— Со мной? — переспросил я.

Старая шаманка еще не успела мне ответить, а я уже стоял у самой трещины. Воздух вокруг вибрировал и мне показалось, что я снова слышу тот же голос, что и в ночь с духом старого шамана.

“Ты пришел к нам за знаниями — мы дали тебе их. Мы хотим оплаты”.

— Какой оплаты? — ответил я.

“Мы голодны…”

— Знаю, но сейчас не время, — слова вырвались у сами собой, не громко, но так, что их услышали все.

Я опустился на колени, коснулся ладонями снега, почувствовал как под пальцами течет тот самый ток. Он пытался уйти вглубь, но я удержал его, словно захватывая течение. Фрыса подбежала и села рядом, ее глаза вспыхнули фиолетовым прямо как у Лизы. Я не понимал, как это происходит, я просто знал, что надо сделать.

Потянул силу вверх и из трещины пошел пар, густой, но холодный. Мне показалось что в нем мелькнуло чье-то лицо, он поднялся над снегом, завис в воздухе, стал собираться в сгусток.

— Спокойно… — тихо сказал я. — Ты хотел, чтобы тебя услышали. Я слышу. И ничего не прошу. Ты можешь просить то, что нужно тебе…

Пульсирующий пар стал медленно гаснуть, втягиваться обратно. Треск под землей стих и вместо него прозвучал какой-то низкий, довольный звук, словно земля сказала мне “спасибо”. Саамы упали на колени, а трещина начала медленно затягиваться, пока не закрылась.

— Он закрыл ее, — шептали северные люди. — Он закрыл ее, как шаман!

Я медленно поднялся, чувствуя, как из ушей уходит звон. В груди все еще гудело, Фрыса потерлась о мою ногу и издала короткий довольный звук. Аавве посмотрела на меня и улыбнулась и вдруг я понял: старуха могла закрыть эту трещину сама, даже не дожидаясь моего прихода, но предпочла преподнести непутевому некроманту еще один урок…

— Спасибо, — тихо скзаал я. — Я все понимаю.

Солнце в этот момент пробилось сквозь тучи. Лед блеснул.

— Ты сделал это, — сказала Аавве тихо.

Я улыбнулся, глядя на закрытую трещину:

— С твоей помощью, — я обвел взглядом собравшихся вокруг членов племени и поправился: — с вашей помощью. Без ваших знаний я бы не научился говорить с той стороной…

К вечеру стойбище ожило. После того как земля успокоилась, саамы разожгли большие костры, вокруг которых собирались группами. Снег у костров розовел от жара, в воздухе висел запах жареного мяса, дыма и трав. Петр развлекал детей и девушек тем, что вытягивал из рукавов ледяные нити, делал из них шарики и пускал по кругу. Малыши хохотали и тянули руки, пытаясь поймать светящиеся капли. Мужчины, видя это, уважительно кивали — мол, редкий человек умеет дружить с духом воды, не вызывая в нем гнева.

Я сидел рядом с Аавве. Шаманка впервые с момента нашего прихода сюда при мне курила трубку, дым от которой пах можжевельником и горькими травами.

— Ты закрыл трещину, — сказала она не глядя на меня. — Ты теперь не просто человек, Виктор. Ты стал слышащим.

— Это звание такое?

— И да и нет, — пожала плечами шаманка. — Для нас — это знак уважения.

Она поднялась, пошла к костру и громко сказала:

— Сегодня Великая Мгла закрыла старую дверь, потому что ее услышали. Пусть все знают: человек из города стал нашим братом. Его тьма не пожирает — его она слушает. Его зверь — дитя тьмы. А его женщина — возвращенная душа. Они не враги, а часть нашего мира!

Саамы подняли руки к небу. Кто-то ударил в барабан, кто-то запел тихий йоик. Я почувствовал, как внутри становится спокойно, по-настоящему.

— Чужеземец стал шаманом! — раздались голоса вокруг. — Очень сильным шаманом!

Позже, уже глубокой ночью, когда костры догорели, ко мне подошла Аавве. В ее руках был мешочек из оленьей кожи.

— Возьми, — сказала она. — Это твой оберег. Когда тебя позовут — он подскажет путь.

— Также как Кайе, когда ее позвали из города?

Кайе, стоящая рядом, отвела взгляд в сторону и посмотрела на снег. Я только сейчас сообразил, что реплика моя была неуместной и постарался сгладить ситуацию:

— Спасибо, — я спрятал подарок за пазуху. — Значит, нам пора уходить…

Шаманка кивнула:

— Завтра. Мужчины отвезут вас до предгорий. А Кайе пойдет с вами — если хочет конечно…

Стоявшая рядом Кайе удивленно подняла голову и посмотрела на старейшину так, словно не верила совим ушам: ей точно не послышалось?

— Аавве? — вопросительно произнесла она, боясь задать вопрос, который крутился у нее на языке.

Шаманка улыбнулась, повернулась к женщине и взяла ее лицо в свои руки, как мать, которая говорила что-то очень личное любимой дочери:

— Твой долг выполнен, Кайе, — произнесла она. — Ты сделала то, что должна была. Ты начала нить, которая привела к нам нового шамана, того, кого ждала сама тьма. Ты начала нить и ты помогла сплести из нее узор, который теперь можно прочесть. Великая Мать благодарит тебя.

Кайе смотрела в холодные глаза старухи и на ее собственных ресницах заблестели слезы. Она ничего не сказала: так мы и стояли у потухшего костра и молчали. Над стойбищем висело слабое сияние, не как в ту ночь, а мягкое, почти прозрачное. Фрыса лежала рядом, уткнувшись мордой в снег, а Лиза смотрела на небо, обняв колени. Я чувствовал, что мы находимся на пути каких-то очень важных изменений. Мы возвращались в Империю, но были уже не теми, кем пришел сюда.

Утро следующего дня было ясным, до невозможности холодным и безмятежным. Тундра искрилась под низким солнцем, будто все вокруг покрыли тончайшим слоем стекла. Воздух звенел и от каждого движения поднимались крошечные облака инея. Я вышел из чума, натягивая подаренные мне рукавицы из оленьего меха, расшитые дуоджи — женщина, принесшая их, сказала что каждому из нас сделала подарок с узором, который говорит, что мы теперь члены их общины. Все стойбище уже было на ногах. Мужчины грузили на сани шкуры и еду, собаки лаяли, олени фыркали, пар шел из их ноздрей. Все это напоминало подготовку к небольшому переселению.

— Аавве, вы что половину стойбища отправляете с нами? — усмехнулся я, подходя к стоящей у центрального костра шаманке, облокотившейся на свой посох. Мне показалось, что она словно выглядела старше, чем прежде, будто прошедшие дни забрали у нее часть ее силы, но в глазах был все был тот же спокойный свет — северное сияние, спрятанное в человеке.

Фрыса вертелась у ног, явно чувствуя, что нас ждет дорога. Лиза помогала Кайе складывать вещи: та собрала большой мешок, несколько амулетов, подарки для ее дочери… Саша стоял чуть поодаль, молчаливый, а Петр уже упрягал оленей. Он улыбался детям, которые прибежали напоследок попрощаться, и даже снял перчатку, чтобы пожать руку мальчику, подарившему ему маленький резной кулон в виде рыбы.

— Южный шаман, не уходи! — сказал кто-то из детей, когда мы подошли к саням.

Я улыбнулся, а Аавве ответила ребенку:

— Они должны вернуться туда, откуда пришли. Там остались люди, которые ждут их. Теперь тьма всегда будет с тобой рядом, она уже знает, что ты не боишься ее. В вашем мире это большая редкость.

— После всего, что я видел… бояться стало как-то бессмысленно, — усмехнулся я.

Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Не обманывай себя, Виктор. Страх — не враг. Он охраняет границы. Без него ты станешь пустым сосудом, через который потечет все подряд: и свет, и мрак без разбору…

Я кивнул.

— Я запомню.

Аавве подняла ладонь и провела ею по моему лицу, как мать благословляет сына.

— В тебе великая сила, — сказала она. — Редкая. Но многие кто не владеет ей, захотят использовать ее, словно сила эта принадлежит им. Помни: сила твоя — не их. Слушай себя и тех, кто говорит сквозь грань, а не тех, кто кричит среди живых.

Она отошла, посмотрела на Кайе и добавила:

— А ты… ты снова вернешься, когда придет время. Но вернешься не одна…

Кайе ничего не ответила. Только низко поклонилась старшей женщине.

Мы сели в сани. Олени нетерпеливо били копытами по снегу. Фрыса запрыгнула ко мне на колени и зарычала на ветер, который будто смеялся над нами, хлопая по лицам ледяными ладонями. Аавве стояла у костра, пока сани не тронулись. Потом медленно подняла руку, и в тот же миг над стойбищем вспыхнула полоса света — призрачное сияние, будто само небо махнуло нам вслед. Лиза обернулась, глядя как поселение саамов растворяется в снежной мгле и до последнего не отводя глаз.

— Мы обязательно вернемся, — тихо сказала она и сани понеслись по льду.