Герасим стоял на парковке у аэропорта и ждал клиента. Такси заказал пассажир, прилетающий из Санкт-Петербурга.

К машине подошел высокий величественный старик в очках. Опрятный льняной костюм, сухие тонкие пальцы. На правой руке массивное золотое кольцо. Тонкие черты лица, доброжелательный взгляд, грамотная речь говорили об интеллигентности.

— Здравствуйте, Герасим. Меня зовут Кирилл. Если вам удобнее, Кирилл Георгиевич, — представился мужчина, усаживаясь на переднее сиденье. Герасим поздоровался, вышел из машины и уложил в багажник тяжелую дорожную сумку на колесиках.

— Если вы не возражаете, то я поясню, почему оплатил три часа вашего времени. Прежде всего, мне необходимо заехать на старое Лисихинское кладбище, чтобы возложить цветы на могилы моих предков. Поскольку я уже много лет не был в Иркутске, мне потребуется ваша помощь, чтобы сориентироваться на кладбище. Разумеется, за дополнительную плату, — обратился Кирилл Георгиевич к Герасиму, когда они свернули на главное шоссе.

— Не надо дополнительной платы. Помогу вам с удовольствием, — отозвался Герасим. У него вдруг появилась симпатия к этому красивому старику.

Они почти час бродили по заброшенным дорожкам кладбища, пока, наконец, Кирилл Георгиевич не наклонился над двумя каменными плитами, потрескавшимися от времени.

«Силантий Цехович 1833–1902 гг., Елизавета Цехович 1850–1938 гг.» — прочитал Герасим полустёртую надпись.

Кирилл Георгиевич положил на плиты букет красных гвоздик и закурил.

— Это мои покойные прадед и прабабушка. В детстве мы с бабушкой Софьей Силантьевной каждый год ездили сюда в начале июня. Второго июня у Елизаветы и Силантия был день рождения. Они родились в один день, с разницей в семнадцать лет. По рассказам бабушки это была счастливая пара. Я мог бы рассказать тебе их историю, если тебе интересно, — Кирилл Георгиевич вопросительно посмотрел на Герасима.

— Расскажите. Я люблю слушать семейные истории, — ответил с готовностью Герасим.

* * *

Симеон Цеханович был одним из польских ссыльных, которых отправили из Варшавы на сибирскую каторгу за участие в польском сопротивлении 1863 года.

До ссылки он преподавал биологию в Варшавском университете, был талантливым молодым учёным и работал над диссертацией.

В Восточной Сибири он попал на один из самых трудных участков, на строительство Кругобайкальской железной дороги. Условия труда там были невыносимыми. В 1866 году каторжане устроили бунт. Протест, конечно, жестоко подавили.

Но части каторжан, среди которых был Симеон, удалось сбежать в прибайкальскую тайгу. Группа из троих каторжан скрывались в таежной глуши, боясь выйти к людям. Построили бревенчатую избушку, питались орехами, ягодами, грибами, ловили рыбу в ручьях. Пока местные охотники не выследили их. Полиция немедленно выехала по указанному месту, в результате погони двоих арестантов смертельно ранили при перестрелке. Симеону, который в момент задержания не находился в избушке, удалось уйти от погони.

Голодный и изнеможенный он вышел к окраине села Смолино, к дому Фёдора Шаманаева, зажиточного крестьянина. Хозяин хотел тут же заявить на беглеца в полицию, но его внучка шестнадцатилетняя Лиза повисла на руке у деда и упросила оставить Симеона на хозяйстве.

Что-то дрогнуло в сердце девушки, когда она встретилась глазами с измученным взглядом беглеца. В этом взгляде было столько боли и надежды. Он не был похож на вора и разбойника, которые частенько встречались в сибирских краях. Что-то в этом оборванном обросшем мужчине показалось ей достойным доверия.

Позже Елизавета рассказывала своей дочери, что её сразили необычные зелёные глаза, сверкавшие на грязном обожженном солнцем и ветрами лице странника. Фёдор не мог отказать в просьбе своей любимице Лизаньке. Он вырастил внучку один. Его сын и невестка скончались от тифа в 1862 году.

Так Симеон стал работать во дворе Шаманаевых. Жил он в деревянной избушке возле бани, целыми днями трудился на маслобойне и старался меньше попадаться на глаза посторонним.

После смерти Фёдора Елизавета Прокопьевна стала полновластной хозяйкой дома и маслобойни. Однажды вечером она пришла в избушку к своему работнику и призналась, что любит его с самого первого момента, как увидела. Это была их первая ночь любви.

Симеон также испытывал сильное чувство к черноглазой Лизе и со страхом наблюдал, как в дом к девушке приезжают сваты. Односельчане недоумевали, почему молодая красавица отказывает всем богатым женихам.

Пользуясь влиянием дядюшки Евграфа Васильевича, который служил в Иркутске на государственной должности, Елизавета выхлопотала Симеону документы. В них Симеон Цеханович значился как Силантий Цехович, чтобы сбить со следа полицию.

В 1901 году, тот же Евграф Васильевич Степанов, будучи в попечительском совете по созданию гимназии в Иркутске, поспособствовал тому, чтобы Силантий Цехович стал одним из учителей во вновь открывшейся школе.

В 1902 году у них с Елизаветой родилась долгожданная дочка Сонечка. К сожалению, здоровье Силантия, подорванное каторжным трудом, дало сбой. Он умер от опухоли печени, когда маленькой Сонечке исполнилось полгода.

— Лизанька, постарайся дать нашей дочке хорошее образование, — это были последние слова Силантия. Елизавета, как молитву повторяла эту просьбу умершего мужа. Она смогла выучить Софью.

Девушка окончила Иркутский институт благородных девиц и вышла замуж за горного инженера Гардиани Петра Леонардовича.

В 1923 году Софья родила сына Георгия, моего отца. Петр Леонардович трагически погиб при обрушении горного отвала в 1932 году. Овдовев, Софья Силантьевна вскоре потеряла и мать. Елизавета Прокопьевна, будучи уже в преклонном возрасте, скончалась от обширного инсульта в 1938 году.

Софья с маленьким сыном переехала в Малозерск, к тётке Антонине, родственнице Елизаветы. В Малозерске требовалась учительница в школу, а тетка Антонина работала директором школы. Таким образом мой отец вырос в Малозерске, учился в Иркутском университете, и женился на своей однокурснице иркутянке Нине Осиповне Годовской. После свадьбы он поселился в Иркутске, в гостеприимном большом доме Годовских.

Я родился в 1951 году в Иркутске, в старом деревянном доме на улице Дзержинского, который давно снесли. Там теперь стоит бетонная многоэтажка.

Так что Иркутск — это моя малая родина. Вот и вся моя история, — Кирилл Георгиевич вздохнул и снова устремил глаза на памятник Цеховичей.

— Но вы всё же уехали в Питер, — произнёс Герасим медленно.

— В молодости мы все одержимы мыслью, что счастье ждёт нас где-то там, за далёкими горами, за синими морями. Как в сказке. Вот и я ничем от других не отличался.

Где только не был. Работал в Казахстане, Прибалтике, Грузии. В Петербург приехал с женой, она — коренная петербуженка.

Но когда седые волосы покрывают твою голову, дух родины призывает тебя к истокам. Эгрегор рода, может, слышал про такое понятие? Другими словами родовой дух. Он будит в тебе ранее дремлющие силы и зовёт тебя туда, откуда ты появился на свет. Где увидел свою маму и сделал первые шаги. Где прах твоих предков. И человек, так или иначе, слышит этот внутренний зов и возвращается. Потому что много увидел, много пережил и только тогда понял: нет ничего дороже этого кусочка родной земли. Потому что исчезли прежние иллюзии и мечты, словно миражи в тумане. В сравнении со мной, ты — молодой человек. Возможно, мои рассуждения покажутся тебе старческим занудством, — Кирилл Георгиевич замолчал и посмотрел на собеседника.

— Я хорошо понимаю вас. Сам родился и вырос в Малозерске. Там мой сын живет с семьей. В Смолино приехал к сестре. Надо было помочь ей поставить на ноги племянников. Но пару раз в год наведываюсь в родной городишко. Матушка моя никак не расстанется с Малозерском, как ни уговаривали мы её переехать сюда, — ответил Герасим.

— Если ты вырос в Малозерске, то может быть, знаешь Светлану Мастакову, по мужу Гудович? — вдруг спросил Кирилл Георгиевич.

— Не только знаю… это… жена моя, — закашлявшись от неожиданности, произнёс Герасим.

— Да. Вот как… Недаром говорят, случайности — указания Бога… Дело в том, Герасим, что Светлана — моя младшая дочь. Правда, она об этом не догадывается. С её матерью Феодосией у меня случился короткий роман во время археологических раскопок в Казахстане. Когда я узнал, что она замужем, срочно разорвал нашу связь. Для меня не приемлемо разрушать чужие семьи…

А не так давно получил письмо из Италии. Феодосия призналась мне, что тогда в далеком 1974 году забеременела от меня… Насколько я помню, она женщина откровенная и не склонная ко лжи. Я верю ей. Вот только не знаю теперь, как мое известие воспримет сама Светлана, — Кирилл Георгиевич вопросительно поднял взгляд на Герасима.

— Знает она про вас… мать ей перед смертью рассказала, — тихо ответил Герасим.