Арсений возвращался с работы. Ночное дежурство совершенно измотало его. У одной из его пациенток случилось сильное кровотечение. Пришлось четыре часа бороться за её жизнь и жизнь новорожденного. Но были спасены оба. Роженицы за это и ценили доктора Гранилова. Он не отходил от стола, пока не убеждался, что всё сделал верно.
Он мог сутками не спать, при этом его мозг работал на основную задачу: благополучное разрешение родов.
Только тогда Арсений мог спокойно уехать, чтобы в прохладе своей спальни погрузиться в долгожданный сон.
Такому отношению к работе он научился у своего дяди Александра Петровича Шулаева.
Арсений родился в маленькой деревушке Малинино на севере Иркутской области, где не было средней школы.
Когда ему исполнилось семь лет, его мать Авдотья Гранилова запрягла гнедого Ветерка, загрузила на телегу пять мешков картошки, мешок моркови и отвезла сына к старшему брату Александру в районный центр. Там недавно построили новую среднюю школу.
Так Арсений оказался в семье дяди Саши.
Александр Петрович и его жена Анна Ефремовна Шулаевы были фельдшерами. Эта семейная пара осуществляла медицинскую помощь всей округе радиусом в сто километров.
Дом дяди Саши стоял в конце ограды больницы. Это был одноэтажный небольшой дом из побелённого кирпича.
Поскольку у Шулаевых не было своих детей, то они с удовольствием приняли к себе племянника. Мальчику отвели маленькую боковую комнатку рядом с кухней. Вначале Арсений сильно тосковал вдали от родителей. Но затем свыкся с доброжелательными и вечно занятыми родственниками и погрузился в мир болезней, инфекций, родов и приступов.
Потому что ни о чём ином дядя Саша и тётя Нюра не говорили.
В любое время дня и ночи в окно их дома могли постучаться сельчане.
— Петрович! Выходи, бабка моя занедужила! — скрёбся в заиндевевшее от мороза окно дед Никита Белов. Приступы грудной жабы у его бабки Катерины случались поздней ночью либо ранним утром.
Дядя Саша привычно надевал рубаху, натягивал полотняные штаны, старенький полушубок. Затем брал свой затёртый кожаный ридикюль и уходил во тьму.
— Нюра! Ефремовна! Василиса вроде рожает! — кричала в окно Марфа Семёновна Гузова, прибежавшая с соседней улицы. Её дочь Василиса ходила на сносях.
Тётя Нюра деловито подхватывала свой медицинский чемоданчик и спешила на помощь. Иногда супруги шли вместе, потому что знали про возможные осложнения. Вернувшись домой, они уставшие и довольные тут же падали в постель и засыпали.
Но иногда они возвращались мрачные и молчаливые. Тётя Нюра всхлипывала, а дядя Саша успокаивал жену, повторяя, что они сделали всё, что могли.
— Что поделать, Нюра… Мы не боги, — устало говорил дядя Саша и гладил по плечу жены своей крупной ладонью.
Утром Арсений вставал, сам жарил себе яичницу на круглой электрической плитке и шагал в школу. Учился он хорошо, стараясь не расстраивать дядю. Ему хотелось, чтобы тот гордился племянником. Дядя Саша редко бывал свободен, чтобы вести с племянником долгие воспитательные беседы.
Но Арсений помнил каждое слово, сказанное ему любимым дядей.
Шулаевы почти не занимались своим хозяйством. Дядя Саша с утра кормил и поил своего серого жеребца Буяна, на котором выезжал к больным. Тётя Нюра едва успевала выстирать белье и бесчисленные белые халаты, залатанные и подшитые. Супруги всё время были заняты работой.
Жители района любили своих лекарей.
Но не более, чем себя. Они воспринимали Шулаевых, как единый безотказный механизм, призванный служить круглосуточно.
Прижимистые сибиряки, разумеется, не отрицали, что Александр Петрович и Анна Ефремовна имеют право на отдых и даже на отпуск. Но зачем запрягать лошадь и ехать в город за сорок верст, если Петровичу ничего не стоит прибежать на часок-другой и посмотреть на больного родственника? Тем более мизерная зарплата фельдшера не позволяла Шулаевым поехать в отпуск на море и отвлечься от мирских забот, валяясь на солнышке.
Каждый в посёлке знал, где найти «фершара».
Можно с уверенностью сказать, что отпуск у супругов Шулаевых был номинальный. Увидев объявление на двери амбулатории, свидетельствующее о том, что она закрыта на период отпуска фельдшера, односельчане деловито шагали к дому Шулаевых и настойчиво стучали в окно, будучи уверенными в том, что мягкосердечный Петрович не выдержит и поедет по вызову. Поскольку Анна Ефремовна часто отправлялась с ним, то Арсений оставался «на хозяйстве».
Он мыл полы, гладил свою школьную форму, кормил куриц и сторожевого пса Дозора. В старших классах он покупал продукты, варил простую еду.
Сделав уроки, он шел в больницу и помогал дяде Саше. Он приносил инструменты, которые уже знал назубок, бегал за носилками, разносил таблетки по двум палатам, находящимся при амбулатории, и кипятил шприцы.
Он подружился с Евдокией Кузьминичной, пожилой уборщицей больницы. Баба Дуся, так он звал её, знала всё про всех вокруг. Она рассказала Арсению, что когда тётя Нюра была молодой, у неё должен был родиться ребёнок. Но перед родами одна из родственниц уговорила её посмотреть на свою дочку, вернувшуюся из детского садика с высокой температурой. Оказалось, у девочки была корь. Тётя Нюра заразилась инфекцией, ребёнок родился мёртвым.
— Эх, кабы Нюра хоть чуток поберегла себя! Но народ у нас привык, чуть что, бежать к ним… А сами они, отродясь, про себя не думают, — ворчала баба Дуся, протирая деревянной шваброй полы в палатах.
Арсений заметил, что тётя Нюра особенно тревожилась о роженицах и новорождённых. Он тоже любил детей и сожалел о том, что у него нет братьев и сестёр. Повзрослев, несколько раз он выезжал на вызовы вместе с Шулаевыми.
Но если происходили роды, тётя Нюра ласково выводила его из комнаты роженицы и просила подождать их за дверью.
— Вот если бы ты был гинекологом, то смог бы помочь мне. А так, ты смущаешь женщину, — говорила тётя Нюра.
Арсений сидел и вслушивался в то, что происходило за дверью. Часто приезжала машина скорой помощи и увозили роженицу в больницу. Но иногда тётя Нюра вынуждена была сама принимать роды, потому что зимой непогода заметала и без того непролазные сельские дороги и машина скорой помощи не могла приехать.
Арсений чувствовал, что за закрытой дверью происходит какое-то чудо. Потому что, когда двери открывались, тётя Нюра держала на руках крошечный свёрток с живым кричащим ребёночком. Она держала его с таким радостным выражением своего внезапно похорошевшего лица, что всё вокруг озарялось светом её счастливых глаз.
Арсений был поражён. Только что на белом свете была одна женщина, а теперь из неё вышел маленький настоящий человечек. Таинство рождения, непостижимое, загадочное и неописуемое по силе своего воздействия на окружающих, влекло Арсения.
— А как ты думал! Новый человек пришёл в мир! Это небывалая радость! — отвечал дядя Саша на вопросы племянника. При этом его скуластое обветренное лицо затмевала тень грусти. Арсений уже знал причину грусти своего дяди и всё больше внутренне восхищался стойкостью его характера и отсутствию зависти.
Он вырос в этой атмосфере беззаветного служения и поразительного бескорыстия.
Отец мечтал, чтобы Арсений после школы пошёл учиться на курсы трактористов и вернулся в родную деревню. Там не хватало механизаторов.
Но Арсений уже не сомневался в выборе. Он будет врачом.
Он не поступил в институт с первого раза. Тем более он поступал в Москве. Так решила тётя Нюра, которая сама убеждала родителей Арсения и настояла, чтобы племянник поступал в московский институт.
Только тогда Арсений узнал кое-что из биографии супругов Шулаевых.
Оказалось, дядя Саша учился в московском медицинском училище, где и познакомился с коренной москвичкой Аннушкой Фалецкой. После получения диплома они поженились.
Вскоре после свадьбы Александр Шулаев увёз молодую жену в далёкую сибирскую глубинку, на свою родину.
Арсений прибыл в Москву с письмом тёти Нюры к своему брату Аркадию Фалецкому.
Фалецкие жили недалеко от центра Москвы в большой квартире. Высоченные потолки, массивная мебель, обилие витрин со статуэтками и красивой посудой, ошеломили сибирского паренька.
Всё это великолепие никак не вязалось со скромной непритязательной тётей Нюрой, ходившей в стареньком платье и выцветшем фартуке.
Арсения приняли с радушием.
Аркадий Ефремович внимательно прочитал письмо Анны Ефремовны, долго расспрашивал парня о своей сестре, их жизни, быте и благополучии. Чувствовалось, что старший брат с любовью относится к сестре и скучает по ней.
— Что ж… я знал, что этим всё кончится, когда она связалась с этим бессребреником, — проговорил Аркадий Ефремович и закурил дорогую сигару.
— Дядя Саша очень хороший человек! Они живут счастливо, — заступился за дядю Арсений.
— Прости, брат. Я не хотел обидеть твоего дядюшку. Никого не осуждаю. Аннушка сама сделала свой выбор, — ответил Аркадий Ефремович и задумался.
Арсения поселили в комнате Валерии, старшей дочери Аркадия.
Валерия Аркадьевна два года назад вышла замуж за ювелира Игнатия Вербицкого и отбыла в Израиль на постоянное место жительства.
Хотя Арсений усердно штудировал программу поступления, базовая подготовка в сельской школе оказалась слабой. В списке поступивших его не оказалось.
Несмотря на протест Аркадия Ефремовича, Арсений пошел работать санитаром в больницу.
— Спасибо вам за то, что приютили у себя. Но я не привык жить иждевенцем, — твёрдо ответил Арсений. Аркадий Ефремович только с уважением покачал головой.
Рослого, физически крепкого парня взяли сразу. Он возил каталки с больными, таскал носилки со своим напарником Зиновием Вагановым, убирал палаты и выносил судна. Почти все заработанные деньги он отдавал Фаине Григорьевне, жене Аркадия.
Худенькая, бледная Фаина Григорьевна, больше похожая на девушку, всякий раз спрашивала, не нуждается ли Арсений в чём либо.
— Ты так молод. Тебе требуется много всего. Зачем отдавать столько? Живёшь в Москве, а ни разу никуда не выбрался. Ну не жить же монахом такому красивому парню? — с улыбкой повторяла женщина. Её маленький чуть заострённый носик покраснел при этих словах. Кукольное фарфоровое личико озарилось улыбкой, внешне напоминающей смущение. Но если взглянуть в её красивые темно-карие глаза, то в их глубине мерцало непомерное сластолюбие.
Арсений слушал Фаину и думал о том, что пока не время для отдыха. Он вечерами зубрил биологию, решал алгебраические уравнения и читал книги. У Фалецких была обширная библиотека.
Несколько поколений Фалецких занимались ювелирным делом. При этом в семье большое внимание уделялось книгам. Две стены от пола до потолка были заняты полками с книгами. В библиотеке он иногда пересекался с Витольдом. Но не потому, что тот интересовался литературой. Украдкой Витольд брал старинные фолианты своего деда и продавал на чёрном рынке.
Двадцатилетний сын Аркадия учился на третьем курсе юридического факультета в московском университете. Он был небольшого роста, худощавым и тонкокостным юношей. Поэтому смотрел на Арсения, рост которого достигал одного метра девяносто сантиметров, с заметной завистью.
— Ты, Сеня, вроде кузином мне приходишься, если следовать старинной терминологии. А сторонишься моих компаний. Вчера подружка моей невесты Яночка Мезенцева запищала от восторга, увидев тебя, — как-то сказал Витольд.
Арсений промолчал. Он уже успел почувствовать женское внимание к своей особе. Нельзя сказать, что это не нравилось ему. Но он также знал, что у Витольда все гулянья по Москве заканчиваются застольями и следующим за этим похмельем. Витольд постоянно попадал в какие-нибудь неприятные истории, из которых, как правило, выходил сухим из воды.
Благодаря папиным деньгам.
Арсений осознавал, что стоит только пойти по пути соблазна, как он окажется в начале своего трудного пути к мечте. Как он посмотрит в глаза дяде Саше, если не поступит во второй раз? От мыслей о провале Арсения накрывал липкий пот.
На следующий год Арсений стал студентом первого курса медицинской академии. Он сразу переселился в студенческое общежитие, чтобы не быть обузой Фалецким. В этом комфортном доме он начал чувствовать себя плохо.
Прежде он рос в обстановке скудной в материальном смысле, но наполненной любовью и уважением друг к другу. А здесь он видел, как хитрит и обманывает отца Витольд, выманивая у него деньги на пирушки. Ведя разгульную жизнь, сынок не гнушается никакими подлыми способами мошенничества, однако с презрением относится к делу отца.
Как ненавидит Фаина своего мужа, считая его нудным и скучным старикашкой, помешанным на идее славных традиций династии ювелиров. Как Витольд оскорбительно отзывается о своей старшей сестре, откровенно радуясь, что та уехала.
Когда на праздники в дом приходят гости, все как по команде начинают исполнять роли любящих семьянинов. Аркадий Ефремович обычно с гордостью рассказывает про своих предков, изготовлявших драгоценности для императорской семьи. Фаина с Витольдом изображают восторг на лицах. Гости с восхищением слушают хозяина и осыпают комплиментами его верную супругу. Картина маслом, да и только.
А после того, как удаляются гости, Фаина с насмешкой комментирует высказывания своего супруга, а Витольд потешается, копируя интонации отца. Все стены этого почтенного дома были пропитаны лицемерием и цинизмом.
— С чего ты решил, что мешаешь нам? У тебя отдельная комнатка, все условия для учёбы есть. Оставайся! — огорчился Аркадий Ефремович, когда Арсений собрал свой незатейливый чемоданчик.
— Спасибо вам, Аркадий Ефремович! Но я так решил, — ответил Арсений.
Он опустил глаза в пол, вспомнив настойчивое внимание Фаины Григорьевны во время отсутствия мужа. В последнее время женщина стала чаще заходить в его комнату под видом заботливой тётушки. Садилась на кровать и задавала неловкие вопросы, от которых Арсения бросало в жар. Он был достаточно смышленым, чтобы понять истинные намерения моложавой и скучающей Фаины Григорьевны.
— Ну, раз решил… В таком случае, не забывай иногда заглядывать к нам. Я обещал Аннушке приглядывать за тобой и помогать в случае надобности. Помни об этом, — Аркадий Ефремович с уважением пожал парню руку.
На четвёртом курсе, когда Арсений изучал гинекологию, в коридорах роддома ему на глаза попала белокурая красивая девушка с открытым взором голубых глаз и мягкой улыбкой. Она работала в перинатальном центре после окончания медицинского колледжа. Девушку звали Светлана. Арсений был ослеплён.
Позднее, когда они познакомились поближе, он узнал, что Светлана замужем за престарелым инвалидом. Поверить в этот нелепый брак было немыслимо.
Арсений решил, что за этим скрывается какая-то мрачная тайна.
Однажды Светлана предложила ему подработку. Требовался уход за её мужем, пока она на работе. Оплата была приличной. Поскольку Арсений нуждался в деньгах, он согласился.
Но главное для него было то, что так он мог видеть Светлану чаще.
Вскоре завязался их не ровный, прерывистый и страстный роман. Светлана то льнула к Арсению, то отталкивала его в гневе. Арсений был влюблён, это была его первая и бурная любовь, требующая взаимности.
Решив, что девушка ждёт от него решительных действий, он предложил ей развестись со старым мужем и выйти за него замуж. Однако девушка с яростью отвергла его предложение. Она не хотела покидать богатый дом. Арсений же не мог предложить ей ничего, кроме своей безграничной пламенной любви и скромной зарплаты врача-стажёра.
А через полгода она вообще потребовала Арсению покинуть их с мужем дом и навсегда исчезнуть из её жизни.
Для простосердечного парня, каким был Арсений, это было не понятно и болезненно. Он с трудом продолжил учёбу, едва удерживаясь от нервного срыва.
Психологическая травма, нанесённая Светланой, почти десять лет не давала Арсению вступить в другие отношения с женщиной.
Уже работая в перинатальном центре, он подружился с Мирославой Ярцевич, молодым неонатологом. Её ровный дружелюбный характер, мудрая рассудительность и ненавязчивость действовали на Арсения, словно целебный бальзам.
Через два года они поженились.
Поскольку примером настоящей семьи в сознании Арсения был союз его дяди Александра Петровича Шулаева, то он видел в Мирославе повторение образа Анны Ефремовны, жены дяди, женщины самоотверженной и служившей интересам мужа до последнего вздоха.
Арсений совсем недавно ездил на похороны тёти Нюры, а вскоре и дяди Саши. Изматывающий темп работы не способствует продолжительности жизни.
Тётя Нюра скончалась от сердечного приступа во время одной из ночных поездок в снежную пургу. Безутешный дядя Саша не смог жить без неё и тихо угас в течение года, потеряв интерес ко всему.
Арсений приехал на похороны дядя, удивившись их торжественности. Туда приехал сам начальник районного управления здравоохранения Кирилл Фёдорович Никитин с кучей сотрудников и парой фоторепортёров.
— Мы потеряли в лице Александра Петровича великого труженика на ниве сельского здравоохранения. Буквально на следующей неделе мы планировали решить вопрос о награждении Александра Петровича медалью «За доблестный труд», — громко говорил Никитин, озирая притихшую толпу сельчан.
Видимо, кто-то уже спросил у него, как получилось, что у фельдшера Шулаева, беззаветно отдавшего всю жизнь на благо здоровья граждан, нет никаких званий и наград.
— Ну, да, планировал он… врёт как сивый мерин… На прошлой неделе Наташка Захарьева, его новая подружка, обмывала эту медаль в ресторане, хвасталась всем, — услышал Арсений шепот за спиной. Две женщины из управления шептались меж собой.
— Уж она-то доблестно трудится, это да. Говорят, её стаж в медицине целых полгода, — ехидно отозвался другой женский голос.
— При чём здесь медицина? Зато она в другом деле доблестно преуспела, — добавил первый голос.
Арсений с грустью смотрел на заброшенный больничный корпус.
Никто из дипломированных медиков не хотел ехать сюда.
Вернувшись в Москву, он предложил Мирославе поехать на работу в районную больницу, заменив на посту супругов Шулаевых.
— Мира, милая! Там есть неплохой домик. Администрация обещает провести воду и газ. Понимаешь, как там нужны специалисты! — горячо говорил Арсений.
Но у Мирославы были свои образы и свои примеры. Она была прекрасным специалистом и хорошим человеком. Но героическими порывами не страдала.
Как большинство обычных людей, хотела жить в комфорте, иметь достаточно времени на отдых.
— Сеня, ты с ума сошёл? Поехать в такую глухомань, имея престижный диплом? Давай прекратим этот бессмысленный разговор! — воскликнула Мирослава. Арсений с горечью отвернулся от жены.
— Послушай, милый. Будем рассуждать без эмоций. Мы с тобой специалисты по родовспоможению. Кому мы нужны в селе, где мало рожают и остались одни старики? — спросила она, заметив суровый взгляд мужа.
Наконец Арсений вынужден был согласиться с женой. Но тревожные взгляды сельчан, их скорбное молчание, запылённые окна старой больницы, кое-где уже с трещинами, будто вопрошающие к нему, не выходили из его головы.
Вскоре пришло письмо от матери, где она писала о том, что их колхозную ферму закрыли, и они переехали в районный центр.
«Дорогой сын! Со слезами мы уезжали из нашей деревни. Но делать нечего, свет отключили, вода в колодцах пересыхает. Даже хлеб возить перестали. А случись что со здоровьем, некому нас лечить. Дороги зимой переметает, летом одни лужи стоят по пояс. Какая же скорая поедет? Погибло наше Малинино. Теперь там остались пятеро стариков. Но и сам район мельчает потихоньку. От старой больницы остался один фундамент, растащили всё по кирпичику. Дом, где раньше жили Саша с Нюрой, развалился. Решено расчистить это место под детскую площадку. В администрации говорят, что сокращение маленьких больниц называется оптимизацией здравоохранения. Не выгодно, дескать, содержать больницу при такой численности жителей.
А откуда ей взяться, этой численности, если уезжают отсюда все, кто может. Недавно закрыли школу. Детей возят на автобусе до Братска. Если ты надумаешь приехать, то я буду рада увидеть тебя, но работы здесь не найдешь…» — писала мать с горечью.
Арсений понял, что возвращаться некуда.
Их союз с Мирославой с годами стал рушиться. Прежде всего, из-за отсутствия детей. Арсений очень хотел ребёнка. Он избегал упрёков и конфликтов, однако убедил жену пройти полное обследование.
Выяснилось, что оба здоровы и могут иметь детей. Но зачатия не происходило. Арсений убеждал Мирославу обратиться в платные центры искусственного оплодотворения.
— Нет. Если Богу угодно одарить нас детьми, то это случится. Если нет, то надо нести свой крест, — спокойно ответила Мирослава.
В последнее время она стала посещать местный православный храм и вела долгие беседы со священником, отцом Михаилом. Если раньше Арсений охотно делился с женой новостями с работы, то стал замечать, что Мирослава уклоняется от разговоров.
У каждого из них был разный график дежурств, который они перестали согласовывать между собой. Бывало, что виделись они пару раз в неделю. Когда супруги были вместе, что случалось реже и реже, то в доме повисало невидимое напряжение и недосказанность.
В один из дней Арсения вызвала главный врач больницы Ульяна Трофимовна Заточина.
Она попросила его подписать групповое письмо в прокуратуру района. В письме персонал роддома осуждает халатность неонатолога Науменко Елены Сафроновны, виновной в том, что она скрыла факт смерти новорождённого.
— Кроме этого, ты должен подтвердить на суде, что ребёнок Ариповой родился мёртвым. Иначе наши показатели по статистике смертности полетят к чертям собачьим! — строго велела Ульяна Трофимовна.
— Но ребёнок родился живым. Я, конечно, не принимал роды, но был в родильном зале, чтобы помочь с аппаратом. По шкале АПГАР ему присвоили семь баллов. Он был слаб, но задышал при помощи аппарата, — возразил Арсений.
— Это опять же свидетельствует о халатности твоей коллеги Науменко. Но ей и так грозит три года колонии. Ей мы уже не поможем. А наш роддом может пострадать… Ты же не хочешь, чтобы из-за одной пострадали все? А меня сразу снимут с должности! Кроме всего прочего, не забыл, что я всегда защищала тебя в разных передрягах? — сухо спросила Заточина.
Она достала из стола увесистую папку и потрясла ею перед Арсением. Тот узнал эту папку.
Пару месяцев назад во время его ночного дежурства изрядно пьяный родственник одной из рожениц устроил дебош в приемном покое. Он набросился с кулаками на дежурную медсестру Федотову Катю. Девушка стала звать на помощь.
Арсений прибежал на зов и вступился за коллегу. Пьяный дебошир стал кидаться на него. Тогда Арсений отбросил мужчину в сторону. Во время потасовки пьяница вдруг завопил на всю больницу. Выяснилось, что Арсений сломал ему челюсть.
Когда приехала скорая помощь пьяный дебошир, ударивший и оскорбивший слабую женщину, заплакал как ребёнок от жалости к себе и стал требовать полицию. Хотя весь персонал встал на сторону доктора Гранилова, на Арсения пытались завести уголовное дело об избиении.
Заточина напрягла все свои связи, чтобы заявление пострадавшего не пустили в ход.
— Ульяна Трофимовна, но акушерка Инна Самойлова при мне вносила записи о том, что ребёнок родился живой, — сказал Арсений.
— Забудь. Нет никаких записей. Нет в природе! — оборвала его Заточина, выразительно посмотрев на Арсения.
Арсений подписал письмо и дал письменные показания.
Вечером он пришёл домой и увидел, что Мирослава собирает свои вещи.
— Мы куда-то едем? — удивился он, заметив пустой дорожный чемодан, снятый с антресолей.
— Тебе можно не беспокоиться. Уезжаю я, — враждебным голосом ответила Мирослава.
— Да, что случилось? Объясни! — воскликнул обескураженный Арсений.
— Я развожусь с тобой, — с вызовом сказала Мирослава и расплакалась, сев в кресло. Успокоившись, она рассказала о звонке Екатерины Михайловны Науменко, матери подсудимой Елены Сафроновны. Та со слезами проклинала их семью за то, что Арсений свидетельствовал против истины и тем самым погубил судьбу её дочери Елены, измученной длительным следствием и допросами. В камере у Елены случился инсульт.
Мирослава и Елена вместе учились в медицинском институте и много лет дружили.
— Сеня! Скажи, как ты мог дать лживые показания против Лены? Чем угрожала тебе Заточина? Как ты будешь жить, если Лена умрёт? У неё же двое детей? — Мирослава посмотрела прямо в глаза Арсению.
— Мира, ты же знаешь, что я обязан Заточиной. Если бы не она, меня упекли бы в тюрьму. И потом… Заточина заверила меня, что мои показания нужны только для статистики и внутреннего расследования. Неужели ты думаешь, что я хотел нанести вред твоей подруге? Ты же знаешь, что я не мог это сделать. Успокойся и перестань собирать вещи! — Арсений посмотрел на жену умоляюще.
— Заточина обманула тебя. Твои показания легли в основу повторного рассмотрения. Прокуратура ухватилась за них. Срок заключения увеличили до пяти лет, — устало ответила Мирослава.
— Мира, мне очень жаль, — Арсений попытался обнять Миру. Тягучая волна раскаяния и запоздалого сожаления захлестнула его.
— Сеня, послушай… показания не главная причина, по которой я ухожу. Дело в том, что я скрыла от тебя результаты моего обследования. Я бесплодна. У меня тяжелая дисфункция яичников. Нет шансов, что я могу выносить ребёнка. А ты хочешь иметь детей, я знаю. Мне невыносимо носить в себе груз вины в том, что не могу сделать тебя счастливым отцом. Прости, что сразу не нашла в себе смелости всё сказать, — Мира всхлипнула и отвернулась к стене. Затем она снова стала собирать вещи.
— Куда ты пойдешь? — спросил её Арсений.
— Пока поживу у Лены. Присмотрю за её детьми. Потом видно будет, — тихо ответила Мира.
Входная дверь захлопнулась за Мирой. Арсений вздрогнул, как от удара в спину.
Подождав несколько недель, он встретил Миру у входа в роддом.
— Возвращайся, прошу тебя. Я больше не стану настаивать на ЭКО. На свете много бездетных пар. Пусть всё идёт, как идёт, — сказал он жене и протянул руку.
— Не могу, — Мира отвела его руку.
Арсений возвращался после работы в пустую квартиру и не находил себе места, слоняясь из кухни в комнату. Он брал ночные дежурства, чтобы заглушить пустоту, поселившуюся в душе. Но она высасывала из него силы.
Однажды утром, когда Арсений возвращался домой после ночного дежурства, ему позвонил Аркадий Фалецкий. Он сказал, что находится в больницу с подозрением на инсульт. Ночью он стал задыхаться, Фаина вызвала скорую помощь.
Через час Арсений был в палате у Аркадия Ефремовича.
Одноместная палата находилась в частной клинике. Отдельный санузел, душ, кондиционер, мягкий диванчик для посетителей.
Аркадий Ефремович в бархатном синем халате сидел в кресле у телевизора и смотрел новости.
— Я бы запретил смотреть новости больным! — Арсений с ободряющей улыбкой вошел в палату с пакетом фруктов.
— Сеня, дорогой! Если бы ты знал, как я рад видеть тебя! — Фалецкий встал из кресла и обнял Арсения. Такого проявления чувств тот не ожидал. Они разлили по бокалам апельсиновый сок и стали беседовать.
— Простите, что давно не заезжал к вам… сутками в больнице, — виновато сказал Арсений.
Он был неприятно поражён видом Аркадия Ефремовича. Тот недавно справил своё семидесятилетие, но выглядел древним стариком. Дряблые руки тряслись, с трудом удерживая бокал с соком, глаза впали, веки воспаленные и красные.
— Да ладно. Разве я не понимаю. Да и что хорошего ты увидишь у нас? Фаина открыто живёт с моим младшим помощником по бизнесу, Витольд женился на этой стервозной Яночке. Девушка поселилась в нашем доме, мне стало невыносимо там находиться. Невестка смотрит на меня взглядом, словно недоумевает, почему я ещё жив и не освободил их от вынужденного созерцания своей старческой плоти. Валерия из-за границы постоянно требует денег. Сам я никого не интересую… Помнишь, я осуждал свою сестру за то, что бросила семью и уехала на свои севера. А теперь порой думаю, что она была права. Аннушка прожила счастливую, хоть и недолгую жизнь. Она всегда была нужна мужу, своим больным. А кому нужен я?
— Полно вам, Аркадий Ефремович. Дети любят вас. Фаина Григорьевна опомнится и вернётся к вам, — начал успокаивать Фалецкого Арсений.
— Добрый ты парень, Сеня… Но всего не знаешь, да и не к чему тебе… Впрочем, я позвал тебя не потому что хотел пожаловаться на своё житьё-бытьё, — Аркадий Ефремович достал из тумбочки маленькую фанерную коробку и подал Арсению.
— Это принадлежало Аннушке. А значит, твоё по праву. Такова была воля моей сестры. Ношу с собой, потому что опасаюсь, что Витольд снесёт в ломбард или проиграет, — Фалецкий подал коробку удивлённому Арсению. Тот открыл коробку.
В ней лежал продолговатый футляр из темно-синего бархата. На дне футляра лежал золотой крест, усыпанный бриллиантами. Среди россыпи бриллиантов отчётливо выступал вензель в виде буквы «А», выполненный из великолепных ограненных сапфиров.
— Наш отец подарил этот крест Аннушке в честь её совершеннолетия. Он сделал его сам. Подбирал сапфиры в цвет глаз Аннушки, — пояснил Аркадий Ефремович.
— Но… такая дорогая вещь, — Арсений не решался взять крест — Бери, бери. Аннушка писала, что кроме тебя у неё нет никого, она очень любила тебя. Подаришь его своей дочери. Почему то я уверен, что у тебя будет дочь, — Аркадий Ефремович одобрительно похлопал Арсения по плечу.
Тот чуть не сказал, что у него уже есть дочь, но промолчал.
Больше Арсений Фалецкого не видел.
Через полгода ему позвонила Фаина Григорьевна и сказала, что Аркадий Ефремович скончался вследствие обширного инфаркта. Она изо всех сил старалась придать своему голосу нотки страдания.
Через год Арсений увидел по телевизору, что в посёлке под Иркутском построили новую амбулаторию, но никак не могут найти врачей, желающих в ней работать. Поэтому прекрасно оснащенная амбулатория стоит закрытая на замок.
— Ты сумасшедший, Арсений? Народ правдами и неправдами рвётся в Москву, а ты из Москвы в каторжную Сибирь? Добровольно? — возмутилась заведующая Заточина, прочитав заявление Арсения.
— Я все решил, — твердо ответил Арсений.
— Ладно. Хотя мне трудно тебя понять… А, малая родина… Идеалист! Уж если тебя так тянет на родину, я могу позвонить своей однокурснице в Иркутск. Она заведует новым перинатальным центром, — предложила Заточина. Она тут же набрала номер.
— Немного надо подождать. В следующем году сдают очередной корпус. Им потребуются хирурги с твоим опытом работы, — сказала Ульяна Трофимовна после недолгого телефонного разговора.
— Я не могу ждать. Поеду. Пока поработаю в селе, — ответил Арсений.
Через две недели он отдал Мирославе ключи от их квартиры и сел на поезд «Москва — Иркутск».
Два года Арсений трудился в сельской амбулатории, временно замещая заведующего. Сначала жил в здании самой амбулатории. Затем администрация поселка, сдержав свое обещание, выделила врачу половину деревянного дома, где находилась небольшая кухня и две комнаты. Позже его пригласили во вновь открытый корпус областного перинатального центра.
От предложенной служебной квартиры в городе он отказался, попросил оставить за ним дом в посёлке. Работая в центре города, Арсений по — прежнему предпочитал жить в пригороде. На это имелась уважительная причина.
Недалеко от его дома расположился приют для животных, которым владела Анжелика. Пару раз в неделю Арсений по дороге домой заезжал в дом Анжелики, интересовался её делами.
Маленький Зарик тут же завладевал вниманием Арсения, который баловал его игрушками, и не слезал с его колен. Анжелика поила его чаем и рассказывала о трудностях и достижениях приюта.
Проблем было много. Недовольство жителей посёлка, считавших приют разносчиком разных инфекций, жалобы соседей на лай собак, дороговизна кормов, дефицит кадров.
Только необычайная дипломатичность и упорное терпение помогали Анжелике и Никифору справляться с трудностями.
Арсений возвращался со смены. Было раннее утро. Он посмотрел на часы. Половина восьмого. Анжелика с сыном наверняка спит, обычно раньше восьми они не встают. Тем более этой ночью была сильная гроза, во время которой уснуть трудно.
Арсений было проехал территорию приюта, но его беспокоил сильный лай собак.
Кормление происходило обычно часов в десять утра и в восемь вечера. Собаки привыкли к такому режиму и дремали в вольерах, греясь на летнем солнце. Они лаяли, когда на территорию заходил чужой человек или если их что-то беспокоило. Вчера Никифор уехал за кормами в одну из ферм района.
Арсений развернулся и поехал в приют. Он открыл кодовый замок на калитке и проехал к жилому дому.
Только тут он заметил легкий дымок над крышей.
Не помня себя, он рванулся к входной двери. Она была закрыта.
Арсений вспомнил, что Лика дала ему запасной ключ, чтобы он кормил кота Ваську во время их отсутствия. Дрожащими руками Арсений открыл замок и увидел дымный туман в прихожей.
— Доченька! Лика! — крикнул он и устремился наверх по лестнице.
Он вытащил их по очереди, положив на дощатый настил возле дома.
Анжелика пришла в себя быстро. Но с Азарием пришлось труднее. Угарный газ уже нанёс поражения дыхательным органам ребёнка. Пульс не прощупывался.
После манипуляций искусственного дыхания, пульс, совсем нитевидный, но появился. Малыш открыл глаза и сказал: — Деда.
После чего снова закрыл глаза.
Усадив Анжелику на заднее сиденье, Арсений положил рядом слабого, еле дышащего мальчика и помчался в больницу. Уже по дороге он позвонил в пожарную часть, потом Юлии.
В токсикологическом центре Анжелика с Азарием пробыли почти месяц.
Если Анжелика получила незначительное поражение легочной ткани, с которым врачам удалось справиться, то у маленького Азария были более тяжёлые последствия отравления угарным газом.
Даже после интенсивной терапии его мучили приступы тошноты и головокружения. Он почти ничего не ел, исключая варёную картошку по особому рецепту от бабушки Енны.
Каждый день Арсений приезжал в больницу и встречал Юлию.
— Родной отец не мог сделать больше, чем ты. Четыре раза тебе пришлось сдавать кровь, не считая того важного факта, что ты спас их жизни. Считай, что в Анжелике и Зарике течёт твоя кровь, — однажды сказала ему Юлия.
Её лицо без следов косметики покрылось морщинами, сухие губы потеряли свой объем и прежнюю пухлость. На шее появилась заметная складка. Юлия старалась улыбнуться ему и скрывала свое состояние под бодрыми словами. Однако Арсений чувствовал эту женщину на уровне подсознания. Страх потери не отпускал её.
— А что бы ты сказала, если бы когда-нибудь встретила кровных родителей Лики? — спросил её Арсений в один из дней, когда они сидели в коридоре больницы и ждали конца медицинского обхода.
— Я часто задавала себе этот вопрос. Я поблагодарила бы их за то, что дали жизнь моей дочери. А причина, по которой они отказались от нее, уже не так важна для меня. Для меня сейчас важен вопрос: что стало с моей кровной дочерью, которую я родила. Меня это мучает… — тихо ответила Юлия. Арсений заколебался. Может, стоит рассказать ей о том, что случилось той ночью двадцать пять лет назад?
— Можете зайти в палату, — к ним подошла Виктория Владимировна, лечащий врач Анжелики и Азария.
Арсений встрепенулся и поспешил вслед за Юлией.
— Деда, деда! — маленький Азарий захныкал и повис на руках у Арсения. Тот посадил его на шею и осторожно зашагал по периметру палаты. Опасаясь, что у ребёнка закружится голова, Арсений ловко снял мальчика с плеч и усадил на колени. Азарий прижался к груди своего крёстного и задремал.
Анжелика в ситцевом розовом халатике сидела на краю кровати и с улыбкой смотрела на них. Юлия доставала из пакета горячую варёную картошку, закутанную в махровое полотенце.
— Ешьте, пока горяченькое… Енна очень волновалась, что картошка остынет, — Юлия разворачивала бесчисленные полотенца.
— Как же мне хорошо с вами, — сказала Анжелика слабым голосом.
После выписки Анжелики с сыном встал вопрос ремонта сгоревшей части дома.
Ватагины отказались временно переехать к Енне с Янисом. Опасались оставлять без присмотра своих животных. Никифор решил взять кредит на строительство.
— Подождите. Есть одна вещь, которую можно заложить в ломбард, — Арсений решил отдать фамильный крест Анны Ефремовны.
— Нет! Мы безмерно благодарны вам, Арсений Павлович! Но это не правильно, так злоупотреблять вашей добротой. Этот крест — семейная реликвия вашей тётушки. Он должен остаться в вашей семье и передан вашим детям или родственникам! — отказалась от дара Анжелика.
И тогда Арсений решился…
Он попросил выслушать его со вниманием, потому что это будет трудное для него повествование. Начал он со своей встречи со Светланой, а закончил их тяжелым разговором в московском кафе.
Когда он замолчал, в комнате установилась звенящая тишина.
Даже Зарик, сидевший на коленях у Арсения, перестал лепетать на своем детском языке, понятном только ему и уставился на лица своих родных, почувствовав важность момента.
— Простите, я выйду на улицу, — сказала, словно очнулась от сна, Юлия.
Ей будто не хватало воздуха.
Юлия вышла из домика и направилась в сторону маленькой берёзовой рощицы за оградой. Ей необходимо было время, чтобы упорядочить мысли. Она присела на скамейку, сделанную Янисом из старого пня, и заплакала.
Анжелика смотрела на Арсения. В её голове сложился невидимый пазл действий и поступков Арсения.
— Теперь мне понятна реакция Светланы Леонтьевны… Она поняла, кто я… Арсений Павлович, но почему вы раньше никогда…, — Анжелика вдруг слабо вскрикнула, оттого, что прикусила губу до крови.
— Боялся. Боялся, что у меня нет права разрушать вашу семью… У меня и теперь нет никаких прав. Но мне хочется помочь, насколько я могу это делать… — произнёс Арсений с трудом.
— Я люблю вас, Арсений Павлович. Вы знаете это. Но не уверена, смогу ли я кого-то назвать отцом кроме папы, — медленно сказала Анжелика.
— Обращайся ко мне, как обычно. Только не отвергай мою помощь, — ответил Арсений.
— Было бы свинством отвергать что-то, исходящее от вас. Но после всего, что я услышала, эта фамильная ценность стала для меня вдвойне дороже. Думаю, мы должны сохранить её для Азария… — Анжелика подняла глаза на Никифора.
— Безусловно. Мы подумаем и найдём другой способ… менее болезненный для получения денег, — поддержал жену Никифор.
— Я предлагаю продать нашу московскую квартиру. Если вы решили жить здесь, я в Москву не вернусь, — решительно произнесла Юлия, войдя в комнату.
Арсений встал, чтобы проститься и уйти. Ему показалось, что семье надо остаться наедине.
— Нет. Прошу тебя, останься с нами… навсегда, — Юлия подошла к Арсению и обняла его, положив голову ему на грудь. Анжелика тоже поднялась со стула и обняла их обоих.
Азарий взвизгнул от восторга и подбежал к ним.
— Папа, почему деда плачет? — спросил малыш.
— От счастья, — Никифор с доброй улыбкой смотрел на своих родных.