Глава 27 Почти манифест * * *
The New York Times
'… Впервые с момента образования Советского государства, то есть за более чем 70 лет, торжественное шествие парадных колонн по Красной площади с трибуны мавзолея приветствовал лишь один человек. До этого дня празднование главного коммунистического праздника — день Октябрьского переворота — традиционно посещало все высшее руководство СССР. За всю историю страны исключений не было. Даже диктатор Сталин такого себе не позволял, и его всегда сопровождали остальные члены Политбюро.
В связи с этим, мы задаемся вопросом: свидетелями чего мы с вами являемся? С чем связано столь неординарное событие?
Наша редакция связалась с советским посольством, но никакого внятного комментария мы так и не получили'
The
Washington
Post
'… Чтобы ответить на возникшие вопросы по поводу произошедшего сегодня в советской столице, мы взяли интервью у профессора Дж. Коэна из Гарвардского университета. Профессор Коэн имеет степень доктора истории и является признанным экспертом по СССР. Автор более двухсот научных трудов, советник Государственного департамента США.
—
Доктор Коэн, как бы вы могли прокомментировать для наших читателей то событие, свидетелями которого мы стали 7 ноября на Красной площади?
— Оценивая произошедшее, как несомненно, экстраординарное событие, мы должны иметь ввиду, что в общественно-политической системе Советского Союза огромное значение имеет символизм. Именно символизм служить инструментом легитимации власти и мощным средством трансляции идеологических установок. Визуальные образы, ритуалы и повседневные практики для советского человека являются самым настоящим языком понимания политической действительности…
—
Доктор Коэн, не могли бы вы пояснить то, что имеете ввиду?
— Да, да, конечно. Мавзолей в Москве, а в нашем случае его трибуна, имеет для советской элиты сакральное значение. Проще говоря, это символ преемственности власти, ее непосредственная связь с основателем СССР, Лениным. Все руководители СССР в обязательном порядке присутствовали на трибуне мавзолея в момент торжественных мероприятий на Красной площади. И с точки зрения символизма имеет невероятно большое значение, в каком порядке стоят советские руководители и их приближенные. Ближайшей аналогией выступает тщательно прописанный порядок размещения дворян подле своего короля. Как вы понимаете, близость расположения к сюзерену прямо говорит о королевской милости к этому человеку. Соответственно, далеко от короля располагаются те, кто чем-то его прогневали.
—
Доктор Коэн, но на трибуне мавзолея был лишь один человек, и никому не было рядом. О чем тогда это говорит, по вашему мнению?
— Не думаю, что я ошибаюсь, но это свидетельствует о максимально возможном дистанцировании генерала Варенникова от остальных политических сил в стране, и, как следствии, всеобъемлющей концентрации в своих руках всей полноты власти — власти диктаторского характера…'.
Vesti
in
Serbia
'…Наш специальный корреспондент Лазар Милкович присутствовал на параде на Красной площади в Москве в честь семьдесят третьей годовщины Великой Октябрьской революции, и готов поделиться своими впечатлениями. Лазар, что ты можешь рассказать нашим читателям об этом мероприятии? Произошли ли какие-то изменения по сравнению с прошлогодним празднованием седьмого ноября?
[Лазар Милкович]: уже прошло больше суток с момента завершения празднования, но меня до сих пор переполняют противоречивые чувства. Именно об этом я и хотел бы рассказать, а не о самом параде. Думаю, это сейчас самое важное для наших читателей, а не перечисление танков, самолетов и солдат. Я уже больше двадцати лет подряд встречаю седьмое ноября на Красной площади в Москве, но никогда еще не ощущал такой атмосферы. Признаюсь, в предыдущие годы меня не раз посещало ощущение обыденности, привычки во время праздника. Для многих день Великой Октябрьской революции потерял то значение, которое когда-то имел, и стал просто еще одним праздничным днем в календаре. Но вчерашняя атмосфера была совершенно иной, была полна веры, надежды в будущее, в новые изменения. Я видел этот особый блеск в глазах людей, когда они испытывают восторженные чувства, слышал их разговоры о новых временах, чувствовал их радость.
[Редакция]:
Лазар, вы ведь говорили с людьми? С чем именно связаны их надежды? Неужели с новой военной техникой, впервые показанной на параде?
[Лазар Милкович]: С моей стороны не будет преувеличение сказать, что вся невероятная атмосфера, которая вчера витала в воздухе, была связано лишь с одним человеком — генералом Варенниковым, возглавляющим высший чрезвычайный орган управления в Советском Союзе. Находясь среди обычных людей, я слышал много разных мнений о нем — о его честности, жесткости, решительности, иногда даже упрямости. Однако все они сводились к одному — генерал Варенников пришел, чтобы навести порядок и больше не допустит бардака в стране. Люди говорили о том, что он делает дело, а не болтает, что точно не будет воровать, как другие. Говоря о нем, очень часто упоминается еще одно имя…
[Редакция]:
Кого вы имеете ввиду? Петра Великого, главного реформатора России?
[Лазар Милкович]: Нет, я говорю о Сталине…'.
Москва, Останкино
Главная студия застыла в ожидании. ПредседательВсесоюзной государственной телерадиовещательной компании Яковлев стоял рядом с оператором бледный, как смерть. От сильного волнения то одергивал пиджак, то поправлял галстук, то зачем-то доставал носовой платок. Выглядывавший из-за его плеча, заместитель выглядел не лучше: глаза широко раскрыты, губы плотно сжаты, едва дышал. Того и гляди в обморок свалится. Недавние события в августе так и не стали для них прививкой.
— Мы в эфире! — в полной тишине команда режиссера прозвучала словно выстрел, заставив всех затаить дыхание и замереть. Даже двое десантников, что стояли у выхода из студии, выпрямились еще сильнее.
Диктор Ковеленов, сидевший за столом, тут же строго посмотрел в камеру, и произнес торжественно-холодным голосом:
— Уважаемые товарищи, мы прерываем телевизионное вещание для важного правительственного сообщения. Сейчас перед вами выступит руководитель Оперативного штаба Государственного комитета по чрезвычайному положению генерал Варенников.
Оператор повернул камеру вправо, наводя фокус на гостя. На экранах телевизоров миллионов советских граждан появилось решительное лицо генерала Варенникова.
— Товарищи… — начал генерал, и вдруг замолчал.
Протянулась пауза, которую впоследствии назовут гениальной, но сейчас она вызвала в студии самую настоящую панику. Неужели ОН забыл текст, лист с которым лежал прямо перед ним.
Прошла секунда, вторая, третья…
Нет, Валентин Иванович не забыл текст, не растерялся, не испугался. Он вдруг понял, что лежавшее перед ним обращение полнейшая глупость. Сухой текст, наполненный формальными канцеляризмами, был самым обыкновенным пустословием, когда за «заумными» словами прячут истинный смысл сказанного: «…в ходе оперативно розыскных мероприятий стало известно о преступных действиях высокопоставленных руководителей государственных органов. Действуя в составе организованной группы, они намеревались дестабилизировать социально-экономическую и политическую ситуацию в стране… ».
Пошла четвертая, пятая, шестая секунды… Понимание полнейшей неправильности заготовленных слов становилось все сильнее и сильнее.
Совсем не это должно было прозвучать. Советские граждане, застывшие у телевизоров, хотели и должны услышать совсем иное — что-то более близкое им, эмоционально понятное, идущее от души.
Варенников до хруста сжал кулаки, и… начал:
— Товарищи, произошло предательство. Люди, занимавшие самые высокие посты, предали наше доверие, физически растоптали нашу веру в честность и порядочность власти. Желая личного обогащения и власти, они «развязали» настоящую войну внутри правительства, и всячески саботировали проведение важных для страны реформ. В настоящий момент эти лица взяты под стражу, им выдвинуты обвинения, и продолжается следствие. Я обещаю вам, что все виновные будут найдены и жестоко наказаны. Заслуженное наказание понесут и их пособники, которые помогали осуществлять подрывную деятельность. Ни родство, ни высота занимаемых кресел, ни количество денег не помогут избежать наказания…
В окаменевшей студии кто-то еле слышно выдохнул:
— Новый тридцать седьмой год.
И словно услышав это, генерал Варенников стал говорить о том, о чем многие подумали, но так и не решались сказать вслух:
— Следствие будет проходить в режиме максимальной открытости и гласности. Все обвиняемые смогут воспользоваться конституционным правом на защиту. СМИ получать возможность освещать каждый шаг следствия и всего судебного процесса. Будет показан каждый украденный рубль, рассказано о каждом преступном действии.
Генерал на мгновение замолчал, словно давая телезрителям осознать все, что только что было сказано. И когда напряжение в студии достигло максимума, вновь продолжил:
— Это не сведение личных счетов, не борьба за власть, не глубокие обиды! Нет! Это очищение власти от паразитов, перерожденцев, которые видят в своей должности источник для личного обогащения! Сегодня мы ударили по самой верхушке! Уже заведены уголовные дела на исполняющего обязанности президента СССР Янаева, на министра внутренних дел СССР Пуго, на премьер-министра Правительства СССР Павлова, на исполняющего обязанности председателя КГБ генерала Соколова. Завтра ударим по остальным. В самое ближайшее время буду приняты законы, которые серьезно ужесточат наказания за коррупционные преступления, за злоупотребления должностными полномочиями. Мы сделаем коррупционеров, да и любых преступников изгоями, от которых будут шарахаться люди…
В студии раздался приглушенный вскрик, и сразу же глухой удар. Кому-то стало дурно.
— Это настоящая война, товарищи, — Варенников подался вперед, заполнив собой весь экран телевизора. — И это война не просто с хулиганами из подворотни, ворьем, «нечистыми на руку» чиновниками, хапугами во власти, взяточниками из ГАИ и вымогателями в жилконторах, а война с гнилью внутри нас. Ведь, каждый из нас ежедневно делает свой маленький или большой выбор, как ему поступить, что выбрать — правильное или неправильное, хорошее или плохое, сделать «по совести» или нет. Поэтому я хочу спросить каждого из вас — а что ты лично сделал, чтобы победить в этой войне? Ты остановил друга, когда он сливал бензин из заводского грузовика? Ты не стал нести домой мешок с зерном с колхозного тока? Ты отказался от взятки? Что сделал ты? Остался в стороне… или стал бороться? Я для себя уже давно ответил на этом вопрос, теперь ваша очередь.
Он встретился взглядом с режиссером и седлал едва заметный кивок — сигнал, что его речь завершена. Оператор тут же перевел фокус камеры на взволнованного диктора, который подрагивающим голосом произнес:
— Уважаемые товарищи, вы только что прослушали обращение руководителя Оперативного штаба Государственного комитета по чрезвычайному положению товарища Варенникова.
Чуда не случилось: небо не упало на землю, черное не стало белым. У отделений милиции не стали выстраиваться очереди из раскаивающихся преступников. Люди не перестали нести врачам, преподавателям вузов, чиновникам органов власти сумки, конверты и свертки с дефицитными продуктами, ценными подарками и просто деньгами. То, что выстраивалось веками, не могло поменяться по щелчку пальцев или по итогам одной единственной проникновенной речи на телеэкране.
Но… все же что-то начало меняться. Пока еще эти изменения были едва уловимыми, почти незаметными среди всего остального. Они казались маленькими яркими звездочками на темном небосклоне. Про них не писали в газетах, не говорили на радио и не показывали по телевидению. Эти случаи просто стали случаться чаще, чем обычно.
В роддоме молодой папа нес медсестре традиционный пакет с тем, с чем и полагалось в таких случаях. Уже не одно десятилетие было так заведено: молодая мама выписывается, а молодой папа уже стоит в приемном покое с увесистой сумкой. Все в сборе — палка дефицитной сырокопченой краковской колбасы, несколько пачек грузинского чая, пара жестяных банок сгущенки и обязательная коробка шоколадных конфет фабрики «Красный Октябрь». Стоит папаша, протягивает сумку молоденькой медсестре, совсем еще девчонке после мединститута, а она не берет.
— Уберите! Я сказала, уберите! Не нужно ничего этого! Лучше домой отнести, вместе за столом посидите, — девушка упрямо мотает головой, отчего две косички выбиваются из под белого платка и задорно подпрыгивают. — Немедленно уберите! Все равно не возьму!
— Ну как же так? — растерялся молодой папа, не зная, что делать со злополучным пакетом. Ему ведь строго на строго наказали, «поблагодарить» медсестру Анечку с косичками, что «смотрела» за его супругой. — Мне сказали… Принято же так. Возьмите.
— Я же сказала, что не возьму! — она даже отодвинулась. Насупилась, брови взлетели вверх, а лицо пошло красными пятнами, словно ее сильно обидели. — Вы сказали спасибо, и хватит, достаточно. Не обижайте меня этим.
Пашка Симонов, как и обычно, собрался вынести через проходную клей. Нет первый год уже этим занимался, наловчился все так делать, что его ещё ни разу не ловили. За раз до пяти литров выносил, а потом через родную тетку продавал. А что? Товар «на ура» расходился по родителям учеников, и учителям. Но в этот раз привычная схема дала сбой.
— … Симонов, погодь! — окликнули его при выходе из раздевалки, когда он уже все на себе спрятал. Обернулся, а это наладчики с его цеха. Мужики, что уже по десятку лет здесь отработали. — Разговор есть.
— Чего надо? Спешу я, давай завтра поговорим, — отмахнулся было, и хотел пройти, но перед ним встал Колька Фирстов. Орясина, каких ещё поискать. — Ты чего?
Колька сложил руки на груди и насмешливо фыркнул прямо ему в лицо:
— Опять клея натырил? Ряха не треснет?
— Не треснет! — сразу же ощерился Симонов, отступая на шаг. — А какое твое дело? Тебе не нужно, не таскай! А мне нужно, мне семью кормить. Святой нашелся…
У Фирстова аж лицо перекосило от таких слов. Он резко шагнул вперёд, схватил за грудки Пашку и с силой тряхнул.
— Ты чего? — сдавлено пробормотал Пашка. — Отпусти, отпусти, я сказал.
Дернулся один раз, дернулся другой, но никакого толку не было. Хватка у Фирстова была такая, что не вырвешься.
— Слушай внимательно, повторять больше не будем, — к Пашке наклонился второй наладчик, молчавший до этого. — Ещё раз попробуешь вынести или ещё что-то, я тебе этот клей на голову вылью. Весь, вылью, чтобы до самых трусов дошёл. Ты, Пашка, меня знаешь, я в пустую болтать не буду. Понял?
Из пашкиной штанины потекла густая белесая жидкость. Целая лужа у ботинка появилась. Похоже, одна из крышек на бутылке с конём слетела, не выдержала тряски.
— Понял, понял, — прохрипел тот, пытаясь выбраться из захвата. — Отпусти… Видишь, течёт все.
Нижнее трехречье, где сливаются реки Ахтуба и Мангута. Густые леса, тихие заводи, где с утра и до вечера хороший клев. Самое знатное место для хорошего отдыха — спокойной рыбалки с баней, с костром и духовитой ухой. Кирилов, начальник городского ГАИ, и Турин, председатель горисполкома, давно облюбовали это место для своего отдыха. А что? Весь город на них держался, самая главная власть, которой без отдыха никак нельзя.
— … Хоррошо, душевно отдыхаем, — протянул Турин, лежа на спальнике у костра и почесывая внушительный живот. — Я там одну заводь присмотрел, сегодня прикормим, а завтра такой клев будет…
На треноге висел закопченный котелок, в воздухе плыл непередаваемый аромат готовящейся ухи. Настоящая уха, а не та рыбная похлебка, что некоторые по недомыслию называют ухой. Тройная варка, чтобы бульон приобрел особую духовитость. Без крупы, без лишних специй.
— Палыч, ты чего такой хмурной? Проверка что ли из Москвы? — Турин посмотрел на присмиревшего товарища, смотревшего куда-то вдаль с каменным лицом. — Чего случилось?
— Ничего не случилось, — буркнул тот в ответ, даже не повернувшись. — О жизни думаю… Дожил до седых волос, а все как-то не так, не по-человечески.
Турин тихо кашлянул, и потянулся за бутылкой водки, что лежала в сумке. Ясно же, что пошли разговоры «за жизнь», а, значит, без этого самого никак не обойтись. Самое верное средство, чтобы у мужика с души тяжесть снять.
— На, Палыч, дерни. Чисто символически, чтобы дышалось легче.
Выпили. Задумчиво пожевали по кусочку хлеба с копченым салом.
— Палыч, ты толком объясни, а то, как сыч, сидишь. Все же у тебя нормально, хорошо. При должности, серьезные вопросы решаешь — целая автоинспекция под рукой. Дом — полная чаша. Сын в университете, в Москве. Здоровьем не обижен. Молодым еще фору дашь. Чего с тобой?
— Хм… Да не так все. Не так, понимаешь? Смотрю вокруг, а не так я хотел… Работа, говоришь, серьезные вопросы… Болот тут, настоящее болото, Витя. Рвачество одно кругом, парадные отчеты с палками, да пляски перед начальством. Как подумаю обо всем этом, сразу дышать тяжело.
Забулькала водка, разлитая по стаканам. Турин еще отрезал сала с хлебом для закуски.
— И что? У меня все также, — вздохнул он. — Если бы ты знал, что мы в отчетах пишем, глаза бы на лоб полезли. Таким цифры рисуем, что мама не горюй… Есть у нас такие мастера, что очень лихо дебет с кредитом сводят. На, выпей, Палыч, и закуси. Сейчас еще под ушицу хлопнем, и совсем хорошо станет.
Снова выпили, закусили. Лица раскраснелись, разговор стал живее, жестче.
— … Все, хватит, Витя! Хватит с меня всего этого! — в какой-то момент Кирилов хлопнул по земле кулаком. Полный стакан, что стоял рядом, подпрыгнул и свалился, разлив все содержимое. — Вернусь, все отдел раком поставлю, чтобы как надо службу несли.
— Прямо всех? — пьяно удивился товарищ. — И этого…как там его? Сынок первого секретаря обкома у тебя работает… Салюкаев, во!
— Всех! И Салюкаева-младшего! — решительно рубанул рукой Кирилов. — В первый же день все дела на проверку! Знаю, что там с правами химичит… Все дерьмо вытрясу, все наружу!
— Его отец же тебя в порошок сотрет.
— Пусть попробует. В Москву поеду, лично к генералу Варенникову позвоню, чтобы разобрался.