Глава 26 Жребий брошен — Рубикон перейден * * *

Москва, Кремль

Кабинет В. И. Варенникова

Фельдъегерь, высокий мужчина с непроницаемым лицом, ушёл уже больше двух часов назад, а Валентин Иванович все также сидел, склонившись над раскрытой бумажной папкой. Вся его напряженная поза, застывший взгляд и тяжелое дыхание говорили о страшном психическом напряжении. Он почти не шевелился, лишь правая рука двигалась, время от времени переворачивая очередную страницу.

— … Не верю, — едва шевелились его губы. — Такого не может быть…

Да, Варенников не имел того большого опыта управленческой работы в сфере государственного строительства, который нужен был для управления огромной страной в такое непростое время. Его навыки, знания, несмотря время работы в Генеральном штабе и на должности командующего сухопутными силами, были специфическими, и не всегда подходили для гражданской сферы. Он привык к единоначалию, жесткому порядку, к беспрекословному исполнению приказа или поручения. Тут же непрерывно продолжавшийся бардак, законы воспринимаются, как предложение к действию, а не к безусловному выполнению.

Комплексный аудит выполнения чрезвычайных распоряжений и указов ГКЧП, проведённый спец комиссией Госплана во главе с Глазьевым, показал катастрофический низкий уровень исполнительской дисциплины. Отсутствие жесткого контроля, излишняя самостоятельность союзных органов власти и откровенный саботаж со стороны отдельных высокопоставленных руководителей привели к провалу выполнения целого ряда программ.

— … Эти твари не понимают, что это последняя попытка спасти страну… Если сейчас не получится, все снова повторится… Только будет еще хуже, гораздо хуже.

Генерал медленно листал пухлую папку с отчетом, время от времени замирая и начиная вчитываться в какой-нибудь листок. Результаты аудита, действительно, впечатляли, рисуя очень нехорошую картину. Строительство двух новых автозаводов полного цикла полностью приостановилось, графики поставки автоматических линий из Франции и Германии окончательно сорваны. Заложенные на этот средства «зависли». Застопорились переговоры с крупнейшими западными концернами о модернизации нефтеперерабатывающих заводов. Из-за непроработанности местного законодательства резко снизились темпы продажи жителям сельской местности средств малой механизации, оборудования по развитию малых форм хозяйствования и др. Из-за невероятно долгих согласований внутри союзных министерств и ведомств так и не было претворено в жизнь распоряжение ГКЧП о разработке пониженных тарифов на потребление электроэнергии, газа, воды и водоотведения для сельской местности.

С большим скрипом реализовывались распоряжения о развитии русского языка в национальных республиках. Местное руководство не только спешило отменять квотирование рабочих мест и руководящих должностей для представителей титульных национальностей, но и, напротив, резко увеличило эти квоты. Дело доходило до того, что в некоторых республиках занять должность ректора университета или института, главного врача больницы, директора театра или другого учреждения культуры имели право только человек с «нужной» национальностью. Совершено устоявшейся практикой в сфере государственного управления стало назначение на руководящую должность органа власти «нерусского», а его заместителем — «русского». Последнее стало полноценным правовым обычаем особенно в среднеазиатских республиках, только по казуальных причинам не получившим закрепления в законе. Получалась всех устраивающая «дикость» — представитель «нужной» национальности сидел в мягком кресле руководителя и «торговал лицом», а его заместитель нёс на себе всю тяжесть управленческой работы, а за одно и ответственности.

Странные вещи творились в сфере исполнения наказания. Действие распоряжения о возвращении исполнения смертной казни было приостановлено постановлением Верховного Суда до неустановленной даты. Продолжались «вялые» консультации среди юристов специально созданной комиссии. Министерство юстиции в свою очередь приостановило реализацию проекта по созданию из заключённых, осуждённых за преступления небольшой и средней тяжести, специальных трудовых отрядов / бригад по работе на объектах с особыми условиями труда. Последнее должно было существенно ускорить реализацию важнейших инфраструктурных объектов на востоке страны и дать возможность осуждённым искупить свою вину перед обществом реальным трудом. Оступился — искупай вину трудом, а не просто валяйся в камере днями напролет. Более того было отложено исполнение приговоров по знаковым уголовным приговорам бывшим высшим чиновникам Украинской, Узбекской и Таджикской ССР. Даже прогремевшее на всю страну дело Кравчука с многомиллионными хищениями и вопиющими злоупотреблениями властью было «поставлено на паузу».

Но сейчас Варенников уже думал не об этих реформах, которыми пытался вдохнуть в Союз новые силы, новую жизнь. Его мысли были о страшной трагической судьбе страны, которая с завидной регулярностью проходит через катастрофические события в своей истории — революции, мятежи, перевороты, нашествия. Эти циклические катаклизмы взрастили в народе удивительное терпение и невероятную жажду справедливости. Пусть будет плохо, тяжело, но всем понемногу. Будет хорошо, сытно, но для всех без исключения. И это же невероятным образом превращало практически любого, кто оказывался на самом верху в самодура, жадного до власти, земель, богатств. Будило самые низменные, мерзкие чувства, от которых с тыла кровь в жилах. Естественно, были исключения в виде вождей, правителей-подвижников, но лишь в виде исключений.

— … Черт, когда же вы все нажретесь? Проклятые царьки, султаны, когда же вы всем этим подавитесь домами в три этажа, квартирами, машинами с персональными водителями, норковыми шубами? Куда вам все это? С собой заберете?

Получалось, что существующая власть, элита, особенно её самая верхушка в союзных и местных органах власти, сопротивлялась всем попыткам модернизировать страну, вытащить её из затяжного социально-экономического кризиса. Где-то это сопротивление было осознанным и доходило до откровенного саботажа решений ГКЧП, как в Украинской, Грузинской, Армянской и Азербайджанской ССР. Где-то это было неосознанно, когда чиновники просто не хотели перестраиваться, не хотели совершать сверхусилий. Их и так все устраивало, у них и так было все и даже больше, чем нужно для комфортной жизни. Внутренние механизмы Союза, позволявшие решать задачи циклопического масштаба, оказались «подернуты ржавчиной», и не желали «проворачиваться». Кончилась та социальная жизненная «смазка», которая десятилетия назад заставляла течь сибирские реки вспять, на Крайнем Севере возводить поселки, строить гигантские заводы-города.

— … Я ещё думаю о каких-то выборах, президентских сроках, — горько усмехнулся Варенников, вдруг осознав как далеко были его заботы от насущной реальности. — Как Горбачёв, точь в точь… Он то же носился с этой чертовой идеей о президентской должности, то де верил, что это все перезапустит, всех примерит.

Было ясно, что с такой помпой и такой надеждой готовящиеся выборы президента СССР ничего бы радикально не изменили. Они просто взвинтили бы темп всеобщей «говорильни», подменив ею настоящую реальную работу. Все экстренные меры просто «утонули» бы в бесконечных согласованиях, соглашениях. Все бы вновь покатилось по «накатанной».

— … Где же те люди, которые по колено в ледяной воде строили метро, БАМ, которые грудью бросались на амбразуру дзота, которые вели в атаку штурмовые роты? Умерли, а остальные — опаскудились… Да, так…

Варенников ясно понял, что именно это и было его главной ошибкой. Не нехватка управленческого опыта, не отсутствие команды единомышленников, не недостаток нужных инструментов, нет тысячу раз нет! Главная проблема была в следующем: он верил, что верхушка хочет сохранить Союз, понимает его важность. Оказалось, его противниками были не конкретные два — три человека, а целый высший чиновничье-партийный слой — сложившаяся неприкасаемая номенклатура.

— … И что теперь?

Он вдруг почувствовал себя тем самым библейским Сизифом, который на протяжении вечности вкалывал огромный камень на вершину высокой горы. Физически опускались руки от этого жуткого ощущения.

Замер, словно окаменев. Посинели губы. С хрустом сжал кулаки.

— Что теперь… Ничего… Как и всегда, один против всех…

Вдруг Варенников прищурился, нехорошо усмехнулся.

— Хм, а ты размяк старик. Раньше бы в момент решил вопрос.

Рукой сделал хитрое движение, словно нож вытаскивал.

— Вон твой Одинцов… твой… мой… пол Америки раком поставил, а ты пять шесть десятков разжиревших уродов в стойло поставить не можешь… Да уж… А ведь Одинцов-то — этот ведь я, этот я! Черт побери, это же я Одинцов!

До него неожиданно дошло, что никакой он не Варенников, а Одинцов. Он — настоящий матерый диверсант, который мог сутками в болоте поджидать свою цель, мог незаметно проникать в сверх укреплённый бункер, и ликвидировать врага. Он резал как курей хвалебных зелёных беретов и спецов дельты. В банановых республиках «убирал» президентов.

— Забыл, получается, хотя такое не забывается, — криво усмехнулся он. — Придется вспомнить. Хватит. Попробовал уже, и вон что получилось. Теперь по моему будем делать… Хватит в игры играть… в генералов, которых никто не слушает, в президентов, которые ничего не решают. Хватит, иначе мы проиграем все и всё.

Резко встал с места, и вышел из кабинета. Щёлкнул замок. На столе осталась лежать раскрытая папка с докладом. На одной из страниц прямо на самом верху четко читалась надпись «президент», несколько раз перечеркнутая двумя жирными чертами. Рядом была написана фамилия человека, который даже после своей смерти заставлял одних его возносить до небес, а других истово ненавидеть. «Сталин».

* * *

Варенников не стал «рвать и метать» — поднимать по тревоге десантные полки, бросать на улицы города танковые батальоны. Его оружием стала выдержка и абсолютное спокойствие, с которым он ждал нужного момента. Новый путч или переворот, как там его не назови, сейчас не был нужен от слова «совсем». Все нужно было сделать в формально совершенно законных рамках, чтобы в очередной раз не ломать уже сложившуюся систему власти.

И поэтому его план был невероятно изощренным, и даже иезуитским. Для себя Валентин Иванович в нем выделил два этапа. На первом этапе планировалось изоляция его основных противников, чтобы сломить сопротивление, запугать оставшихся недовольных. На втором этапе нужно было путем президентских выборов закрепить свой правой статус, чтобы все на Западе «закрыли свои рты».

— … А день «Х» даже придумывать не нужно, — усмехнулся генерал, заканчивая подписание соответствующих распоряжений. — Послезавтра 7 ноября, и в честь очередной годовщины Великой Октябрьской революции по Красной площади пройдут в парадные расчеты…

План выходил не просто красивым, а изящным. На органы внутренних дел и КГБ Варенников фактически не мог опереться, так как их руководство было его оппонентами и могло отдать приказ на применение оружия. Его главным инструментом была армия. И сейчас ему не нужно было поднимать по тревоге воинские гарнизоны, не нужно было объявлять тревогу в войсках. 7 ноября все уже будет отмобилизовано. Солдаты и офицеры уже будут нести службу в особом режиме. В крупных городах, а особенно в Москве, военные патрули будут традиционно помогать милиции в несение службы.

— … Можно, не вызывая никакого беспокойства, направить в Москву и любой другой город столько солдат, сколько нужно… Идеальное основание. Никому из них даже в голову не придет, что подготовка к празднованию 7 ноября и есть подготовка к новому путчу… Прямо в там их всех и возьмем. Всех под одну гребенку причешем… и Пуго, и Павлова, и остальных…

Естественно, к этому времени у него будут все необходимые бумажки. В самый последний момент перед часом «Х» Председатель Верховного суда СССР подпишет распоряжение о взятии под арест… и далее по списку. Основание «железобетонное» — саботаж в условиях чрезвычайного положения решений Советского руководства в дестабилизации внутренней ситуации в стране, и ухудшения внешнеполитического положения Советского Союза.

— … А вот и доказательства, — генерал положил руку на бумажную папку с результатами аудита. — Тут ко всем есть вопросы.

И обмана здесь было ни «на грамм». Результаты аудита, действительно, доказывали виновность, пусть и косвенную, с натяжкой, большей части ГКЧП в провале реализации чрезвычайных мер в последние пол года. Министерство внутренних дел во главе с Пуго саботировали выполнение большей части мероприятий по укреплению правопорядка и социалистической законности. Распоряжения ГКЧП по ужесточению наказания за особо тяжкие преступления были поставлены на паузу, не велась или затягивалась разработка внутренних положений по ужесточению требованию к несению службы сотрудниками внутренних дел. Премьер-министр Павлов полностью устранился от сопровождения проекта по ускоренному развитию автомобилестроения в СССР, в результате чего застопорилось строительство новых автозаводов. Генерал Соколов, исполняющий обязанности председателя КГБ взамен тяжелобольного Крючкова, допустил провалы в работе по противодействию американской разведки на территории СССР. Не меньше «висело» и на остальных.

— … Все ответят.

Именно высоким положением противников и объяснялась иезуитская необычность плана. Пуго, как министр МВД, фактически возглавлял стотысячную армию сотрудников милиции. Генерал Соколов отдавал приказы гигантской армии чекистов. Янаев и Павлов в той или степени контролировали чиновничий аппарат. И все они вели против Варенникова последовательную подрывную работу практически по всем фронтам. Поэтому переиграть их на их же поле было просто невозможно. А зачем играть с чемпионом мира по шахматам в шахматы, если можно побороться с ним на руках или посоревноваться в отжиманиях?

* * *

7 ноября 1991 года. Морозное утро.

Заснеженная Красная площадь утопала в кумаче на плакатах, транспарантах, воздушных шариках, знаменах, флажках и виньетках. Хлопали на ветру громадные плакаты с изображением Ленина и гигантскими цифрами — 1917 — 1991. Площадь заполнена десятками тысяч людей — жителями и гостями столицы, коллективами предприятий и учреждений, представителями органов власти и др.

Все застыли в ожидании. От мороза чуть притоптывали на месте. До начала парада оставалось около получаса, но уже сейчас слышался грозный рокот военной техники, раздавшийся из-за домов. Четкие ровные коробки с парадными расчетами застыли в ожидании, напоминая каменных стражей древних китайских императоров.

Первые лица страны готовились подняться на мавзолей. ГКЧП в полном составе. Генерал Варенникова шел в одиночестве. Пальто с поднятым воротником расстегнуто, полы развиваются. Щеки горят от ледяного ветра. Голова вскинута вверх, взгляд устремлен куда-то вдаль. Один.

За ним в некотором отдалении шли остальные.

— … Вы только посмотрите на него, посмотрите, — голос министра внутренних дел Пуго аж сочился от яда, когда он смотрел в сторону генерала Варенникова. — Сталина из себя корчит. Значит, и закончит как этот проклятый грузин.

— Тише, Борис Карлович, тише, — зашипел на него побледневший Янаев, вышагивавший рядом. Он так кутался в пальто, что наружу выглядывали лишь его белый нос и точно такого же цвета подбородок. — Что вы так громко говорите⁈ Он же может услышать.

Пуго презрительно хмыкнул. Он явно уже «списал» своего врага, и совсем ничего не боялся.

— И что? Пусть слышит!

В этот момент его дернули за рукав пальто, и тут же дернули вновь. Пуго развернулся к Павлову, что шел за ним, и раздраженно спросил:

— Валентин Сергеевич, хватит меня дергать за рукав! Я говорю совершенно нормальным тоном. И если нужно, то повторю это еще раз! Этот солдафон строит из себя нового вож… Что вы дергаете? Кто там еще?

Наконец, до Пуго дошло, что Павлов показывает на приближавшихся к ним военных — двух лейтенантов и одного полковника. Никого из их он не знал, что было особенно странным. Ведь, мавзолей, а особенно трибуны, — это святая святых, место, где даже близко никаких посторонних людей не могло было быть.

— Товарищ, что вы тут делаете? — строго спросил Пуго, встав у военных на пути. — Как вы здесь оказались? Кто вас пропустил? Охрана⁈ Где охрана⁈

Его всегда сопровождала своя охрана. Лично преданные ему, здоровенные лбы прошли специальную подготовку в системе КГБ. Мастера рукопашного боя, отличные стрелки. Через таких точно не пройдешь, а эти прошли.

— Охрана, черт вас побери⁈ — еще громче крикнул Пуго, заставив обернуться Янаева. Теперь они стояли втроем и с недоумением смотрели на приближавшихся военных.

Неизвестный полковник остановился, невозмутимо обвел взглядом троицу, и спокойно произнес:

— Прошу вас проследовать за мной. Сохраняйте спокойствие и не задавайте вопросов. Через несколько минут вы получите исчерпывающие ответы на все ваши вопросы.

Все трое застыли в состоянии, близком шоковому. Их, фактических руководителей государства, принуждают что-то сделать. Этого же просто не может быть, в принципе, что Пуго сразу же и озвучил.

— Полковник, ты что, белены объелся? Я министр внутренних дел СССР, член Государственной комиссии по чрезвычайному положению! — его голос дрожал от едва сдерживаемого возмущения. — Я просто щелкну пальцами, и тебя не будет! Вообще не будет, ты понимаешь это? Я тебе и всю твою семью сгною, как…

— Граждане, прошу вас проследовать за мной, и не задавать никаких вопросов, — еще раз повторил полковник, и даже бровью не повел при этом, словно ему и не угрожала такая персона. — Вам все объяснят в нужное время.

Лицо у Пуго вмиг побагровело. Шумно набрав воздух в грудь, он уже приготовился выдать что-то ругательное, как вперед вышел Янаев.

— Товарищи, возможно, происходит какое-то недоразумение, — как всегда осторожно начал он. Развел руками, словно, и правда, произошла какая-та глупость. — Мы сейчас должны поднять на трибуну мавзолея, чтобы поприветствовать людей и парадные расчеты, а вы препятствуете этому. Мы должны немедленно проследовать на свои места. До начала парада остается несколько минут. Если нас не будет, кто же тогда поприветствует…

Он говорил с волнением, но мягко, сдержанно. Чувствовалось, что все еще верил, что вот-вот все разрешится.

— Да, замолчите вы! — с раздражением шикнул на Янаева Павлов, все это время молчавший. — Вы что ничего не поняли⁈ Парад и без нас примут. Вон он.

Сказал, и махнул в сторону трибуны, где стоял всего лишь один человек, силуэт которого был им очень хорошо знаком.

— Что? Да, я вас в…

Раздался было возмущенный рев, но тут же сменившийся сиплым кашлем. Попытавшийся броситься на полковника, Павлов медленно оседал на камень.

— В случае неповиновения, я имею право применить оружие на поражение…