Глава 23 Прозрение * * *

70 км. от Москвы.

Объект Министерства обороны СССР

Армейский УАЗик газанул, окутался сизым дымом, и с буксом выбрался из глубокой колеи. Грязь и жирная глина фонтаном рванули из под колёс, густо залепив морду вездехода.

Один из шлепков глины оказался настолько смачным, что Варенников аж крякнул от неожиданности. Паршивая дорога, но другой до озера, где рыбачили бывший министр обороны Язов и его закадычный друг, глава КГБ Крючков, все равно не было. Пришлось ехать; во время вчерашнего телефонного звонка Крючков был очень настойчив, намекая, что предстоит серьёзный разговор.

— … А тут, товарищ генерал, осталось всего ничего. Вон, видите, рощицу? — водитель перегнулся назад к пассажиру, и показал в сторону рощи. — Вот, аккурат, за ней и тот самый пруд, где они расположились. Дмитрий Тимофеевич и Владимир Александрович, как приезжают сюда, завсегда там рыбачат. Там, знаете, какая рыба… Сейчас, как раз карп идет.

Варенников кивнул так, словно отмахнулся. Не помогло. Водитель в возрасте, словохотливый. В добавок, похоже, не узнал его, и принял за одного из обычных генералов, которые пачками приезжали к бывшему министру обороны попить водки и поговорить за жизнь. В дороге водитель ни на минуту рот не закрывал. Прямо вылитый таксист на гражданке — обо все у него было своё, единственно правильное мнение. Все он знал: и как рулить, и как экономику реформировать, и как в космос летать, и как детей воспитывать.

— … Знаете, мало этих гадов сажать. Стрелять их нужно, как бешенных собак. Я про это ворье говорю! Ну, тех, что сиротскими домами «рулили», — продолжал бубнить шофёр. — Только самые последние твари у детей воруют! Я же езжу в наш подшефный детский дом в Красногорске, вижу как им там несладко живется. Представляете, бананы ни разу не видели! Чертовы бананы! Я привёз их, даю одной кареглазенькой девчушке, а она взяла банан ручонками, хлопает глазенками и не знает, что с ним делать. Точно, и эти ворют… Я, Дмитрию Тимофеевичу все про них доложу. Нет, лучше напишу самому Варенникову! Да, так и сделаю! Он точно порядок наведет.

Сидя на заднем сидении, Варенников многозначительно хмыкнул. Не каждый день о себе такое услышишь.

— Думаете, товарищ, прапорщик, генерал Варенников поможет? — подначил он водителя, решив про самого себя ещё больше узнать. — Не преувеличиваете ли вы? Генерал Варенников обычный генерал, просто несет свою службу, как и любой другой советский о…

— Нет! — тут же рявкнул прапоршик, от возмущения дав по тормозам. УАЗ аж колом встал, едва не выбросив пассажира из сидения. — Это там вон генералы, вы — генерал, а Варенников — Генерал! Понимаете, он настоящий генерал, с большой буквы генерал!

Ещё раз повернулся к Варенникову, смерил его недовольным взглядом, и добавил:

— Вы, товарищ генерал, конечно, не обижайтесь, но помните, анекдот про «Эй, полковника, и просто полковника, и господина полковника»? Вот, и товарищ Варенников, для людей не «Эй, генерал», а «товарищ генерал». Вот так-то… Все, приехали. Вон и тот самый пруд.

Варенников в ответ покачал головой, но ничего не сказал. А чего ту скажешь — это был глас народа, а ему наплевать на регалии и грозный вид. Значит, все правильно он делает, раз про него такое говорят.

— Туды, товарищ генерал, туды шагайте, — сказал прапорщик, показывая в сторону рощи. — До двойного дуба, а там сразу к берегу спускайтесь.

УАЗик встал у приметной березы с обломанной верхушкой. Отсюда, и правда, был виден двойной дуб. Значит, ему туда.

— Валентин, заплутал? — услышал он знакомый голос, едва оказался у рощи. Огляделся, и увидел Язова с удочкой, махавшего ему рукой. Рядом Крючков в штурмовке, тёмных брюках и сапогах. — Спускайся сюда!

Варенников то же махнул рукой, поприветствовал в ответ.

Хорошее место выбрали, укромное, с трёх сторон окружённое деревьями. Прямо под раскидистым дубом стол с лавками. Чуть в стороне костер, над тлеющими углями висит казан, в воздухе витает густой запах ухи.

— Присаживайся, Валентин, — Язов кивнул на стол, а сам принялся помешивать похлебку. — Вовремя приехал. Уха доходит, ещё немного осталось. Сейчас чуть посолим.

Варенников сел с краю. Напротив расположился Крючков. Плоховато он выглядел, надо сказать. С того раза, что они виделись, ещё больше осунулся, глаза впали, заострились скулы.

— Давай, Валентин, под уху по маленькой, — Язов сел на лавку рядом, и сразу же поставил перед Варенниковым полную рюмку. Налил себе. — Володька нас то же поддержит.

— Владимир Александрович, вам же нельзя, лекарства принимаете, — удивился Варенников, глядя на Крючкова с рюмкой в руке.

Тот так на него посмотрел, что у Варенникова все вопросы отпали. Значит, не помогли ни заграничные лекарства, ни лечение, ни стальная воля самого чекиста.

— Кхе-кхе, мне теперь все можно, — через сухой кашель проговорил Крючков. — За тебя, Валентин, чтобы все у тебя получилось. Удачи тебе.

— Хороший тост, — поддержал его Язов, то же поднимая рюмку. — Удача тебе точно понадобиться.

Выпили, закусили. Расскраснелись. Теперь было самое время для того самого разговора, ради которого Варенникова сюда вызвали.

— Валентин, гадаешь, чего два старика, один из которых одной ногой в могиле, тебя сюда вытянули? — хмыкнул Крючков. — Так ведь? Ещё, наверное, и прошелся по нам, да?

Варенников улыбнулся, и развел руками. Мол, было такое. У него было столько неотложных дел, что этот вызов пришёлся очень некстати.

— Занятой стал, деловой, вон в президенты метишь, выборы готовишь. Как с Горбачёвым хочешь? Президиум Верховного Совета выдвинет единственного кандидата — тебя, а депутаты Чрезвычайного Съезда за тебя проголосуют, так? — вздыхая, спрашивал Крючков. — Решил, что все так и будет?

— В целом, так, — кивнул Варенников.

Схема избрания была рабочей. Действительно, именно так Горбачёв и стал президентом. Год назад был принят специальный закон, в Конституцию СССР были внесены соответствующие изменения. На заседании Оперативного штаба все уже обговорили, и его члены единогласно подтвердили, что пик экономического и политического кризиса в стране пройден, и пора переходить к нормальному развитию. Его кандидатура в качестве президента СССР также была обговорена и согласована, никто из членов ГКЧП официально не выступил против. Получается, все согласились, что именно он, генерал Варенников, должен продолжить проведение дальнейших экономических и политических преобразований в стране.

— Что-то быстро, ты, Валентин, перестал мышей ловить. Поначалу взялся за дело рьяно, с огоньком, а сейчас расслабился, перестал по сторонам оглядываться, — с укором говорил Крючков. — Решил, что Бога за бороду ухватил? Хм, сразу видно, что ты, прежде всего, военный, а не аппаратчик…

Крючков и Язов понимающе переглянулись.

— Историю в Академии изучал, так ведь? Помнишь, как товарищ Сталин в 20-е годы почти всю старую ленинскую гвардию переиграл? Не помнишь? Так я напомню прошлое, а то ты в настоящем начал путаться, — ухмыльнулся старый чекист при виде недоуменного взгляда Вареникова. Тот явно не понимал, к чему был этот разговор. — Не обижайся, Валентин, и мотай на ус, а то скоро и советы не от кого будет услышать. Итак… Старая гвардия, как ты помнишь, к моменту болезни, а потом и смерти Ленина, была на самой верхушке. Каменев, Бухарин и Зиновьев контролировали весь гос аппарат, Троцкий — армию. Сталина же откровенно презирали, считая его диким горцем, который ничего не понимает в политике. Только Иосиф Виссарионович и не думал бороться в открытую, он, ведая партийной кадровой работой, просто начал ставить своих людей на все мало мальски значимые должности в партии. Через какие-то несколько лет его выдвиженцы уже составляли большинство в аппарате ВКПб, и при любом спорт или голосовании строго придерживались Сталинской линии. И понимаешь, куда я клоню?

Варенников нахмурился. Это был более чем прозрачный намёк на то, что он так и не создал полноценной управленческой команды за все время работы. Пара — тройка хороших спецов, которых он перетащил из ГРУ в правительство, была не в счет. Постоянная работа в режиме аврала привела к тому, что почти все он замкнул на себя.

— Несмотря на все твои специальные навыки, ты, Валентин, романтик чистой воды! Такими вот были большевики первой волны — в кожаных штанах в алой рубахе, с наганом в одной руке и шашкой в другой руке шли биться за счастье трудового народа, — Крючков продолжал говорить так, словно обвинял. — Не видишь, что тебя вот-вот переиграют? Ты был нужен, пока все это дерьмо разгребал, пока ломал старое. А сейчас, когда прошли первые результаты, ты уже никому не нужен. Ещё немного, и тебя сделают крайним, повесят на тебя все возможные и невозможные грехи. Чего молчишь? Понимаешь?

Варенников молчал, переваривая услышанное. Чесно говоря, и сказать в ответ было нечего. Последние месяцы оказались настолько загружены делами, всегда сверх важными, что он самого себя не помнил. Дни в его памяти сливались в одно серое невнятное событие, в котором было сложно что-то разобрать. Несмотря на жесткие решения, окраины Союза все ещё тлели. Едва ли не каждый день то в Карабахе, то в Грозном, то в Душанбе, то в Фергане вспыхивали межнациональные беспорядки, которые тут же нужно было «тушить». Продолжались забастовки на крупных предприятиях, бастующие рабочие требовали то повышения заработной платы, то политических преобразований, то колбасы в заводских магазинах. И все это нужно требовалось оперативно купировать, чтобы не разрослось ещё дальше.

— Настоящий солдат, все на себя берешь. Привык к штурму, к напору.

— Ваша правда, Владимир Александрович, я — советский офицер, и я служу стране, — выпрямился Варенников так, словно на параде. — Я так привык. И всякие там «игры» не для меня! Я буду идти вперед, пока у меня будут силы, и раздавлю любого, кто встанет на пути.

Крючков покачал головой. С осуждением сверкнул глазами Язов.

— Валентин, тебя уже переиграли, — с горечью сказал чекист, поддавшись вперед. — Пойми, здесь нахрапом не пройдешь, и тебе придется играть в эти игры. Иначе и ты, и твое дело погибнут.

Он подвинулся ближе к Варенникову, и понизил голос:

— Пусть я уже не у дел, но источники в конторе ещё остались. Валентин, мне докладывают, что тебя откровенно сливают. И это не слухи и догадки, а совершенно конкретные факты. Только за эту неделю Пуго, Павлов и Янаев вне Кремля встретились три раза, четыре раза созванивались по спецсвязи. К тому же Янаев лично общался с председателем Конституционного Суда и председателем Президиума Верховного Совета. Догадываешься, о чем шёл разговор? А поездка Павлова в Казахстан, а оттуда в Грузию и Азербайджан тебе не показалась странной? Чего он там забыл?

— Володя, ты ему ещё про наших закадычных друзей расскажи, — вдруг со своего места подал голос Язов, до этого молчааший и занятый ухой. — Расскажи, расскажи, пусть подумает.

— Да, как раз собирался, — кивнул Крючков. — Это, Валентин, еще один факт — что-то в американском посольстве зашевелились. До этого сидели тихо-тихо, как мыши под веником, а тут такую деятельность развили, что поневоле начнешь задавать вопросы. Начали проводить какие-то благотворительные приемы, странные форумы, где не протолкнуться от всяких непонятных деятелей. Неделю назад к ним сам Джордж Сорос приезжал, три дня назад у них состоялся День памяти голодомора, сегодня проводят День памяти армянского геноцида. Все это шевеление совсем неспроста, Валентин, и явно нацелено на выборы. Ты уж поверь моему опыту — тебя точно «сливают». Да, именно так, «сливают».

Он несколько раз повторил это слово, словно пробуя его на вкус.

— И если я не ошибаюсь, то скоро они начнут тебя дожимать. Как это будет, не сильно важно. Главное, ко дню выборов тебя поставят в такие условия, что ты обязательно совершишь ошибку. Ты слышишь меня, Валентин?

Варенников сидел с каменным лицом, и, казалось, все сказанное его ничуть не тронуло. Привычка диверсанта, способного днями сидеть в засаде без единого лишнего движения. Но внутри у него медленно, но неуклонно, «разгорался» гнев. И сейчас ему было больно не за себя или за эту проклятую должность и власть, а за общее дело. Ведь, он «жил» на этой работе не для себя, не для того, чтобы вкусно есть и сладко спать. Он всей душой желал лишь одного, чтобы страна пережила этот страшный период и снова не рухнула, не разлетелась на десятки карликовых государств-обрубков. Неужели никто больше этого не понимает ужас их положения, не видит, к чему ведут эти чертовы подковерные игры. Страна же все еще балансирует на самом краю пропасти. Ей хватит нескольких сильных толчков и все вновь повторится — развал, вспышка десятков межэтнических конфликтов, распространение розни и ненависти между обычными людьми. Почему этого никто не видит?

— Ты думал, что навёл порядок в нашем серпетарии, и теперь можно успокоиться, и жить, как раньше? — ухмыльнулся Крючков. — А я прав — ты типичный идеалист, хотя и прикрываешься всей этой военной мишурой. Все вокруг видят в тебе практика, жестокого солдафона, и даже убийцу, а я вижу в тебе самого настоящего идеалиста. Запомни, наша земля хранит в себе много обид, злости и ненависти, накопились за тысячелетия воин, вторжений и конфликтов. И в час испытаний все это обязательно лезет в каждом из нас наружу, как дерьмо из канализации. Разве я не прав? Вспомни Карабах или Фергану. За какие-то несколько недель или месяцев самые обычные люди менялись до неузнаваемости. Простой дехканин из глухого кишлака, наслушавшись нового муллу, в один прекрасный день брал свой рабочий серп, шел на рынок и резал им первого же попавшего русского. Ученик-старшеклассник, одурманенный жуткими росказнями и обвинениями проповедников, приходил на урок и стрелял из отцовского ружья в учительницу, что учила его последние восемь лет. Понимаешь это, Валентин?

Все это может держать в узде только крепкая рука, и по-другому никак иначе не будет. Такова правда жизни.

— И что, предлагаете ещё одну чистку? Новый переворот, потом еще один, и вот мы превратились в еще одну банановую республику. Думаете, я этого хочу? — зло ответил Варенников, переведя взгляд с Крючкова на Язова, и обратно. — Я не новый Пиночет, и никогда не хотел им быть. Я лишь хочу, чтобы страна жила нормально, чтобы люди жили по-человечески без границ, без страха и ненависти.

Язов с тяжёлым вздохом поставил на стол тарелки с ухой. Духовитый аромат тут же поплыл над столом, но на похлёбку никто и не взглянул. Не до этого.

— Мне, Валентин, уже не долго осталось, и я ничего не предлагаю. Кхе-кхе-кхе. Ты ввязался во все это, решил, что потянешь, — чекист говорил медленно, то и дело прерываясь на кашель. Видно было, как тяжело ему дается каждое слово. — И я тебя ни к чему не призываю. Скажу лишь одно — если сейчас дашь заднюю или просто остановишься, то они, вообще, здесь ничего не оставят. Все сломают, просрут и прожрут, а что останется, своруют. Вот так-то, Валентин.

Варенников смерил его взглядом, потом медленно кивнул. Поднялся и, не прощаясь, пошел.

* * *

Варенников эту ночь не спал, много думал. Вчерашний разговор с Крючковым (Язов больше отмалчивался) оказался очень непростым, и во многом откровением. Он, и правда, думал, что заставил «успокоиться» всех несогласных с новыми реформами и особенно противников. Оказалось, урок впрок совсем не пошёл.

Особенно неприятными стали слова Крючкова о том, что теперь они «попробуют его достать». Но страшнее было осознание того, что под прицелом окажутся и его родными. За ними, конечно, приглядывают, но… Он, как бывший диверсант, прекрасно знал, что «достать» можно любого. Вопрос был лишь в цене.

— … Валя, ты чего не спишь? — на кухне вдруг включился свет, и за его спиной появилась заспанная супруга. — Иди, ложись, поспи хоть немного. Посмотри на себя — высох весь, одни мослы остались.

Он долго смотрел на неё, а потом вдруг… улыбнулся. Она от неожиданности тоже улыбнулась.

— Ты чего?

— Ничего. Вот ты говоришь, что высох, что одни мослы остались. Что теперь с мослами и худого разлюбишь?

Она в ответ рассмеялась, подошла ближе и крепко обняла его.

— Нет, мой дурачок, не разлюблю. Знаешь ведь, чего спрашиваешь.

Варенников наклонился, зарылся в её волосы, и словно провалился в небытье. И сейчас ему стало совершенно ясно, что он никогда и ни за что не отступит, и будет бороться до самого конца. И будет делать это не только за страну, которой служил, а за неё, свою супругу, за её улыбку, за её родной голос.

— Валя, ты чего? Плачешь что ли? — она провела ладонью по его щеке. — Валя?

— Просто в глаз что-то попало, — он обнял её ещё крепче. — Все хорошо.

Они долго так сидели. Обнявшись, держась за руки, её голова лежала на его плече, а он вдыхал аромат её волос.

— Лена, пообещай мне, что если случится что-то странное, непонятное, то ты сразу же мне обо всем расскажешь, — тихо попросил он. — Не нужно ничего говорить, просто пообещай мне это. Слышишь?

— Обещаю, — так же тихо ответила супруга. За долгие годы она уже перестала задавать вопросы в ответ на такие просьбы. Настоящая боевая подруга. — Обязательно расскажу.

Через какое-то время она повернулась к нему.

— А знаешь, расскажу, — улыбнулась, но её улыбка почему-то была совсем не веселой. — Говоришь, рассказать про что-то странное, непонятное…

Он напрягся.

— Хотела завтра тебе рассказать, но… Сегодня меня главный хирург вызвал к себе в кабинет. Ты ведь помнишь, Пал Палыча? Седой такой, с тросточкой.

Варенников кивнул. Конечно, он помнил её начальника. Профессор Виноградов был заслуженным хирургом СССР, и имел крайне скверный упрямый характер. Если был в чем-то убежден, то его ни за что нельзя было в этом переубедить.

— Так вот, Пап Палыч был бледный, нервный какой-то, испуганный. Я его таким никогда ещё не видела. А он ведь как-то при мне на самого министра здравоохранения кричал.

Она замолчала, но после недолгой паузы продолжила:

— Он сказал, что со следующей недели мне придется уйти с должности заведующей отделения. Я спросила, почему, а он начал мяться, говорить про какие-то фонды, лимиты. Я ничего так и не поняла. А потом он намекнул, что ему, вообще, придется меня уволить. Вот так-то, Валя. Похоже, скоро я буду сидеть у тебя на шее. Выдержишь?

Она грустно подмигнула ему, и попыталась изобразить нечто похожее на улыбку. Не получилось, совсем не получилось.

— Знаешь, Лена, а давай-ка, ты ложись спать, а завтра все на свежую голову и обсудим. Как говорится, утро вечера мудреннее. А я пойду Игорю пару слов скажу по поводу завтрашней встречи в МИДе, а то совсем забыл про неё. Ты ведь знаешь, какой у меня охранник строгий. Узнаёт про незапланированную встречу, заклюет. Поговорю с ним, и сразу же вернусь.

Его охранник сегодня дежурил в соседней квартире, специально выкупленной для организации круглосуточной охраны генерала. И сейчас Варенников хотел поговорить с Игорем без свидетелей, в спокойной обстановке. Ведь, он был единственным, кому он сейчас и здесь мог доверять, как самому себе. Он как-то достал для его больной дочери очень редкое и дорогое заграничное лекарство. В ответ телохранитель пообещал быть с ним до самого конца.

— Игорь, это я… — Варенников хотел позвонить в дверной звонок, но его палец так и застыл у кнопки. Ведь, дверь почему-то оказалась незаперта.

Чертыхнувшись, генерал вернулся обратно в свою квартиру и через мгновение уже был снова на лестничной площадке, но с именным пистолетом в руке. Осторожно толкнул двери, медленно перешагнул через порог, и стал внимательно оглядываться.

На кухне было темно и пусто. В зале то же никого не было. В третьей комнате горел свет, но оттуда не раздавалось ни звука.

— Черт, черт, — снова и снова чертыхался Варенников, предчувствуя самое страшное.

Заглянул в комнату и замер на месте. Его телохранитель сидел за письменным столом и держал пистолет у своего виска. Палец застыл на спусковом крючке. Похоже, ещё мгновение и случится непоправимое.

— Игорь, твою мать, ты что творишь? — тихо произнёс Варенников, стараясь не шуметь, чтобы случайно не спровоцироватб выстрел. — Игорь, положи ствол. У тебя жена, ребенок. Слышишь? Я сейчас подойду, и мы поговорим, мы все решим.

Генерал говорил ровным спокойным голосом, как и нужно говорить в такой ситуации.

— У твоей дочери снова обострение? Нужен новый курс того лекарств? Так найдем, не проблема. Игорь, не дури, я разберусь с любой проблемой.

Тот вздрогнул, а потом медленно повернулся. Пистолет отвёл от виска, но так и не положил на стол.

— Нет, Валентин Иванович, с этой проблемой вы точно не разберетесь, — офицер говорил так, что у генерала кошки заскребли на душе. — Товарищ генерал, поклонитесь, что позаботитесь о моей семье. Пожалуйста.

В глазах парня застыла жуткая нечеловеческая боль. Смотришь, и не по себе становится. Человек, явно, на грани, и едва держится, чтобы не спустить курок.

— Валентин Иванович, прошу вас, пообещайте мне, что не оставите их. Товарищ генерал…

Варенников медленно подошёл, поставил стул и сел рядом с ним.

— Я все решу, Игорь. Положи ствол, и не дури. Ты советский офицер, а не тряпка, чтобы бежать от проблем. Рассказывай! Это приказ.

После недолгого колебания, тот, наконец, сдался. Положил пистолет на стол.

— Вчера меня вызвал начальник девятки (девятое управление КГБ, занимаешься охраной особо важных государственных персон), и приказал докладывать обо всех ваших передвижениях, всех встречах, любых подписанных вами бумагах. Сказал, что вы об этом не должны ничего знать.

— И что такого? — усмехнулся Варенников с совершенно уверенным видом, хотя внутри ему стало не по себе. Ведь, это был явный признак, что под него начали «копать». — Это нормально, что глава девятки хочет знать маршрут. Доложишь, ничего в этом страшного нет. Говорю же, это не проблема. Или еще что-то было?

Игорь ответил не сразу.

— Через час, примерно, по спец связи мне кто-то позвонил, посоветовал не дурить, и делать все, что мне было приказано. Сказали, что в нужный момент, мне будет отдан приказ, который я должен буду обязательно выполнить. В противном случае они придут ко мне домой…