Глава 14 К ногтю

Киев, ул. Банковая, 11

* * *

Тогда еще маленький Лёня, или Лёнечка, как его звала матушка, очень хорошо запомнил отца про хорошую жизнь. Мол, ты, Лёня, хорошенько запомни, что большому человеку поклониться спина не отвалится. Поклонись раз, поклонись два раза, поклонись столько раз, сколько нужно, чтобы тебя приметили. Запомнишь, и все у тебя будет хорошо в жизни. Эти слова маленький Кравчук не просто запомнил, а сделал самым настоящим девизом всей своей жизни. Причем он никогда не видел в этом ничего плохого и предосудительного с моральной точки зрения. Напротив, считал, как и многие в их маленьком селе, именно такое отношение к жизни естественным, и единственно правильным. Ведь, своя рубашка к телу ближе всего, и жизнь у человека одна, а раз так, то и жить нужно, чтобы тебе было хорошо, а не кому-то другому.

Так Лёня, а позже Леонид Макарович Кравчук, и шел по жизни. По малолетству прислуживал польскому хозяину, у которого батрачила их семья. За особое усердие часто получал пару кусочков колотого сахара, который потом украдкой от всех остальных с чувством посасывал. Позже он не раз вспоминал особую сладость их крошечных кусочков, когда, укрывшись старой овчиной от нескромных взглядов, клал их на язычок. Двоюродная сестренка конопатая Леська просила сахарок, а он не давал, сам ел. Ведь, это его.

С приходом на бывшие польские земли советской власти Кравчук тут же вступил в пионеры, и развил бурную деятельность. На каждом пионерском собрании его ставили в пример, рассказывая об образцовом ученике и товарище, Лене Кравчуке. За выполнение общественных поручений ему делали поблажки в учебе, чему он был несказанно рад.

При немцах Кравчук то же учился в школе, и уже не вспоминал о своём недавнем пионерском прошлом. Словно его и не было никогда. Учение ему, по-прежнему, давалось плохо, и чтобы на уроках его не бил строгий учитель — немец Шот, он после уроков ябедничал на своих одноклассников. Немец бить не перестал, хотя и делал это не так усердно, как в отношении остальных. При этом с чудовищным акцентом приговаривал, похлопывая школьника по щеке: «Ты, Льеня, есть кароший малчшик, ошень кароший малшик. Карашо делать!».

После Победы Кравчук снова «на коне». Быстро вспоминает о том, что он пионер, и принимается за старое. Его усердие не остается незамеченным, и вскоре его уже принимают в комсомольцы. Несмотря на плохую учёбу, районный комитет комсомола помогает поступить в университет, выбивает общежитие и повышенную стипендию, решает вопросы с экзаменами и зачетами.

Леонид и тут быстро «растёт». Постоянно мелькает перед комсомольским и партийным активом, часто выступает на студенческих собраниях, говорит нужные слова в нужном месте. И вот Кравчук уже секретарь комитета комсомола университета, потом третий секретарь районного комитета партии. Всегда опрятен, серьезен, в костюме, при галстуке и белой рубашке. Когда встает к трибуне на очередной конференции и начинает говорить про светлое коммунистической будущее, то сразу видно — настоящий коммунист, пример для других.

Через год молодого коммуниста Кравчука приглашают в областной комитет партии инструктором по идеологии. О его лекциях, выступлениях среди молодежи, среди рабочих на предприятиях пишут в газетах, рассказывают на телевидении. В 87-м году он уже в Центральном комитете Коммунистической партии Украины, в 89-ом — первый секретарь Центрального комитета. Не за горами переезд в Москву и членство в Политбюро.

Однако к рубежу 90-х годов Кравчук, прекрасно чувствующий конъюнктуру, уже «запел» по-другому. Теперь в его выступлениях все чаще звучал слова о свободе, о национальной свободе, о демократии, о сталинских репрессиях и голодоморе. Он срывает овации, со слезами на глазах рассказывая о своем голодном детстве во времена сталинских репрессий. С горящими глазами клеймит недостатки советской экономической модели, обличая дефицит товаров. В нем видят настоящего лидера, способного повести украинцев к невиданному процветанию. Для жителей Галиции и Львова Кравчук земляк, разделявший идеи самостийной Украины и критиковавший советский строй. Для донбасцев — настоящий хозяйственник, прекрасно знающий беды простого работяги. Киевляне его то же считали своим.

К событиям августа 91-го Кравчук уже взял полный курс на самостоятельность Украины, и видел себя в кресле первого президента новой свободной Украины. Чувствуя слабость Советского строя и власти Москвы, Леонид Макарович быстро выходит из партии, и громко объявляет о своем демократическом выборе. Мол, он будущее видит в демократии и всегда был против коммунизма. Просто ему приходилось приспосабливаться, чтобы выжить. Именно так прямо и незатейливо объясни — я притворялся, потому что мне было так выгодно. И самое страшное, что украинцы его прекрасно поняли, и во всем с ним согласились. Получается, нет принципов, а есть только твое гадливое желание выжить несмотря ни на что.

Правда, после событий вокруг стран Прибалтики, когда там за несколько суток вся экономика и социалка рухнула в первобытнообщинный строй, Кравчук, как председатель Верховного Совета Украинской ССР, «взял паузу» и решил выждать. Весь его опыт и чутье старого аппаратчика подсказывали, что сейчас не нужно торопиться и высовываться. Нужно, наоборот, остановиться и посмотреть, что будет дальше. Если новая власть устоит в Москве, то нужно к ней на поклон идти с повинной. Если же власть снова начнет шататься, то нужно подтолкнуть ее и с этого свой барыш поиметь. Собственно, именно так нужно было сделать, как Кравчук всегда и делал.

— … Артемий, представляешь, как эти москальские черти хитро придумали, — Кравчук криво ухмыльнулся, глядя на своего помощника. — Мол, все по закону, по Конституции, и нет здесь никакого ущемления свободы. Чую, все эти комиссии не просто так. Все эти россказни про коррупцию — это сказка про белого бычка, Артемий. Они всех нас снова к ногтю прижать хотят, чтобы как раньше было. Понимаешь?

Помощник, какой-то его дальний родственник с Западной Украины, недоуменно пучил глаза.

— Хитро, хитро, — продолжал повторять Кравчук с сильным ударением на «О». — Хитро придумали… А потом так вывернут, что, мол, у нас тут полный бардак и безобразие, и пора принимать самые серьёзные меры! Мол, в наших действиях нет и ни разу не было никакой политики, а только экономика, и ничего больше. Точно так же ведь и с прибалтами провернули. То же ни слова не сказали про политику, а все про экономику талдычали. Черти…

А возмущался ведь Кравчук неспроста, совсем неспроста. Дело, ведь, было не только в желание ещё большей самостоятельности, ещё большей власти. С этим-то как раз все было совершенно ясно и понятно. А вот про экономику он не просто так вспомнил…

— … Точно будут в финансах копаться, искать, — недовольно бурчал он, хмуро поглядывая в сторону окна. Где-то там, на северо-востоке, находилась Москва, в которой он и видел угрозу своей власти. И за примером не нужно было далеко ходить — недавно произошедшая история с Горбачёвым и Ельциным до сих пор стояла перед его глазами. — И ведь нароют…

То, что было чего нарыть, сомнений никаких не было. Последние пять лет, как в Москве все пошло в разнос, здесь в Киеве, как и в других республиках, очень многое «подмяли» под себя. Кравчук, как стал председателем Верховного Совета Украинской ССР, быстро понял, какой невероятный инструмент получил в свои руки. Через принятие новых законов можно было очень просто и, главное, законно, делить самые лакомые куски украинской экономики. Через регулирование добычи янтаря в западных областях республики, через контроль над добычей первоклассных антрацитов на Донбассе и импортом пшеницы через черноморские порты можно было легко получать свой процент. Еще в руках парламента, а значит, и в руках его председателя Кравчука, был рычаг влияния на весь судейский комплекс Республики, так как именно Верховный Совет утверждал судей в Украине. В компетенции парламента было и согласование директоров крупнейших республиканских предприятий, что, вообще, было непаханым полем для зарабатывания просто невероятных денег. Вот все это, Кравчук, и боялся потерять.

— … Говоришь, с ними не договориться? — Кравчук вопросительно посмотрел на помощника, который, как раз, и решал при нём некоторые скользкие вопросы.

— Нет, Леонид Макарович, не выходит. Уперлись, как танк, и ни туда, и ни сюда, — покачал головой тот, а потом ещё и развел руками. — Вы же знаете, что я могу уговаривать, но тут совсем никак. Им и встречу организовал, и стол накрывал, даже баньку с девочками предлагал.

— Мне доложили, что уже и пугнуть их успел, — усмехнулся Кравчук. — Ладно, Артемий. Не хотят по-хорошему, значит, будет по-плохому. Здесь не их земля, а наша. Давай-ка, вот как сделаем. Договорись с нашим телевидением, газетами. Скажи, есть хороший материал и прямо на злобу дня про коррупцию, про ущемление свобод, про партократию, про дефицит, про рост цен, про бешенные военные расходы. Так выдам во всех красках, что они там как черти на сковородке запляшут.

С горящими глазами Кравчук выпрямился, вскинул руку, словно собрался выступать перед аудиторией. Это была его стихия, где он властвовал, как на Олимпе древнегреческие боги. Довольно хороший оратор, Кравчук с легкостью заводил толпу броскими яркими лозунгами, «сладкими» обещаниями. Вот и сейчас он себе все уже ясно представил, все в уме выстроил. Вот в этот кабинет он пригласит журналистов с телевидения, сам сядет за стол, где будут лежать его рабочие бумаги. За его спиной зрителям должна быть хорошо видна его любимая картина с видами Днепра. Под пиджаком вышиванка. Все должно было говорить о том, что он не какой-то там чиновник их далёкой обнаглевшей Москвы. Он — плоть от плоти украинской земли, рождённый здесь и готовый трудиться не покладая рук во благо украинцев. Это должны зрители, и только это.

— Они думали, что можно приехать в мой дом и безнаказанно мне угрожать, так? — «заводил» себя Кравчук. — Зря так думали! Это мой дом, и здесь мои правила! Ясно? Здесь мои правила, и никакое москальские псы не будут тут диктовать свои законы!

И у него не было ни капли сомнения в этом. Ведь, здесь не какая-то там область где-нибудь в Поволжье, а Украина! Здесь такая площадь, что поместится несколько Франций и Германией разом. Оружия и войск столько, что можно сразу несколько воин одновременно вести.

— Думают, мы здесь головы поднять не сможем, испугаемся голос подать⁉

Политические и экономические метания горбачевских времен, особенно, последних лет убедили Кравчука, что вот-вот настанет момент, когда с Москвой можно будет говорить с позиции силы. И сейчас это мнение лишь укрепилось. Он чувствовал, что за ним стоит сила, и Москва ничего ему не сделает.

— А если рыпаться будут, то я к армии обращусь, — тряхнул рукой Кравчук. Многочисленные знакомства среди генералитета, особенно среди тех, что служат на территории Украины, лишь только укрепляли его уверенность в своей силе. — Скажу, неужели вы против родной Украины пойдете? Неужели за москальские гроши продались? Против ридны неньки пойдете? Не пойдут, конечно же.

Выдав это, Кравчук приосанился, принял особую позу, что «хранил» для торжественных выступлений. Вид — величественный, лицо — вдохновлённое, взгляд — воодушевленный. Прямо герой-революционер, вещающий с трибуны перед толпой рабочих и крестьян.

— Ну как? Хорошо? — кивнул он помощнику, что не сводил с него глаз.

И правда, получилось именно то, что и задумывалось. Если бы интервью «писалось» на пленку именно сейчас, то вышла бы первоклассная картинка.

Артемий тут же яростно закивал головой. Мол, слов нет, просто великолепно.

— Вот и отлично. А сейчас давай звони на телесту…

Но договорить Кравчук не успел. Из открытого окна совершенно неожиданно раздался какой-то грохот, словно какой-то автомобиль в столб врезался. Звук уж был очень характерный — звон разбиваемого стекла, хруст и скрежет сминаемого металла.

Следом воздух прорезал пронзительный женский визг:

— А-а-а-а-а-а-а-а!

Мгновение, и все затихло, словно ничего и не было. Кравчук с помощником недоуменно переглянулись. Что-то случилось, а что именно было не ясно.

В этот момент телефонный аппарат выдал громкую трель. Кравчук сразу же нажал на кнопку громкой связи и через динамик тут же послышался чей-то громкий шепот:

— Эй, кто там? Слышите? Здесь воен…

И снова все смолкло, а из телефонного аппарата раздавалось лишь невнятно шипение.

— Артемий, иди все разузнай! — Кравчук показал на дверь кабинета. На душе у него почему-то стало тревожно. — Чего стоишь?

— Понял, Леонид Макарович, понял, — спохватился тот и рванул к двери. — Сейчас все узна…

Едва он схватился за ручку, как массивная дверь с грохотом распахнулась. Не успевшего отскочить парня, с визгом отбросило к стене. А в кабинет, грохоча сапогами, начали вбегать взмыленные раскрасневшиеся солдаты. Около десятка, серьезные, они молча встали у стен, держа в руках автоматы.

— … Коробочка-1, Коробочка-1, как меня слышно⁈ — следом зашел майор-десантник, громко говоря по рации. По-хозяйски сел прямо на письменный стол Кравчука, даже не смотря на него при этом. — Взять площадь под контроль! Чужих разворачивать. Про особо наглых немедленно мне докладывать! И что лезут⁈ Ты получил приказ, так выполняй! Все, отбой!

После с тяжелым выдохом вытер пот со лба.

— Ноябрь за окном, а взмок, как в июле на учениях. Ладно, что тут у нас?

Развернулся и пристально посмотрел на Кравчука, который вжался в свое кресло. От его былого лоска и вальяжности не осталось и следа. Сейчас это был испуганный пожилой человек, а не как не недавний герой.

— Ну и что, поиграл во всенародного атамана и батьку? — с усмешкой спросил майор. — Сейчас тебе будем клизму ставить. Что, не хочешь? Никто не хочет, а нужно. Не воровал бы, ничего этого и не было бы.

Майор повернулся к двери и громко крикнул:

— Сергей Петрович, где вы там? Гражданин Кравчук уже готов к сотрудничеству. Черт, и уберите кто-нибудь этого бедолагу! — майор показал на постанывающее тело помощника Кравчука, все еще лежащее у стены. — И вколите ему чего-нибудь, чтобы не мучился.

Вскоре в коридоре послышались шаги. Шел явно не военный, а гражданский человек. Ведь, топот ног в сапогах по паркету ни с чем не спутаешь. Через мгновение в кабинет вошел высокий мужчина в гражданском костюме перевязанной головой. Быстро осмотрелся и сразу же подошел к бывшему хозяину кабинета.

— Итак, представлюсь: я — старший следователь по особо важным делам Генеральной Прокуратуры СССР Земцов Сергей Петрович, руководитель объединенной следственной группы Генеральной Прокуратуры СССР и Комитета Государственной Безопасности СССР, — он показал красное удостоверение в раскрытом виде и подержал его ровно столько, сколько нужно было для чтения в обычном режиме. Вы председатель Верховного Совета Украинской ССР Кравчук Леонид Макарович?

Тот, с трудом приходя в себя, медленно кивнул.

— Хорошо, личность удостоверили, — следователь перевел взгляд с Кравчука на большой портрет его же самого, что висел на стене. — Тогда перейдем к главному.

Из папки, что ему передал один из стоявших позади мужчин, то же в гражданской одежде, вытащил толстую пачку документов.

— Граждан Кравчук, встаньте!

С трясущимся ртом тот медленно поднялся с кресла. Его руки, словно жили своей жизнью, то дергаясь из стороны в сторону, то, начиная леденея в кулаках.

— Гражданин Кравчук, в соответствии с собранными доказательствами вы обвиняетесь в совершение преступления, предусмотренного статьями 147. Мошенничество, совершенное в особо крупном размере и в составе организованной группы, 171. Превышение власти или служебных полномочий и 173. Получение взятки в особо крупном размере, по предварительному сговору с группой лиц и неоднократно.

Со стороны майора послышался удивленный свист, а затем и комментарий:

— Вот это ты делов наделал, дядя… Черт, держите его! Грохнется же сейчас!

Кравчук с пепельно серым лицом покачнулся, и, закатив глаза, рухнул на пол.

— Врача, живо! — гаркнул майор, первым оказавшийся рядом. — Сейчас дуба даст, а потом скажут что…

Примерно через час, когда все утряслось, Кравчука начали выводить из здания. Все, кто были в здании парламента, собрались в холе и с широко раскрытыми глазами смотрели на бывшего председателя Верховного Совета республики, и не узнавали его. Куда делся этот представительный мужчина с благородной сединой в волосах и уверенным блеском во взгляде? Куда пропала его знаменитая вальяжная походка хозяина, которого все знаю и уважают? В эти мгновения он выглядел так, словно у него разом отняли с десяток лет, а то два десятка лет. Лицо растерянное, какое бывает у младенца в незнакомом месте с незнакомыми людьми рядом. Бледный, в глазах плещется страх. Идет, шаркая ногами о мраморный пол холла.

— Товарищи, расходимся по своим местам, рабочий день еще не закончился! Чего встали, преступников что ли ни разу не видели? — гремел поставленный голос майора, стоявшего у выхода на улицу. — Обвиняемый в коррупционных преступлениях, гражданин Кравчук будет арестован и препровожден в СИЗО. Закон, товарищи, есть закон, и никаких гвоздей!

* * *

Нечто похожее в этим часы и дни разворачивалось и в других регионах Советского Союза. В одних местах это проходило тихо, спокойно, и совсем незаметно для населения. В здания Верховных Советов, обкомов и министерств прибывали черные волги с представителями следственных бригад с черными папками и строгими решительными лицами. Через несколько минут они же выводили тех, кто только что занимал самые «высокие» кабинеты. У тех подгибались ноги, открывалось недержание мочевого пузыря и кишечника одновременно, и за ними тянулся зловонный шлейф вони.

В других местах все происходило громко, с подключением милиции, сотрудников КГБ и даже армейских частей. Особенно выделился Узбекистан, где какой-то обкурившийся анаши генерал из местных вывел на встречу московской следственной группе весь личный состав столичной милиции, вооруженных автоматами и пистолетами. К счастью, все закончилось, так и не начавшись. Генерала застрелили подоспевшие десантники, а милиционеры, побросав автоматы и пистолеты, разбежались.

К концу ноября, когда основная деятельность оперативных следственных бригад была практически завершена, начался новый этап операции — медийный. Ведь, важно не только сделать, но и показать, что было сделано.

Это время, без всякого преувеличения, стало «золотым» временем для телевидения, которые и стали основным каналом освещения происходящей в стране полномасштабной борьбы с коррупцией в высших эшелонах власти. Журналисты и операторы, снимавшие судебные заседания, показывающие «царские хоромы» обвиняемых, в мгновение ока становились телезвездами, которых узнавали на улицах, засыпали письмами.

Народ, который, казалось, за время поздней перестройки, уже привык к картинам показной роскоши и разгульной жизни кооператоров, вновь впал в шоковое состояние. В моменты выхода телепередач, где показывали убранство и обстановку домов задержанных чиновников, складированные мешками деньги и драгоценности, граждане начинали обрывать телефоны скорой помощи и больниц. Им самым натуральным образом дурно становилось от увиденного.