Жандармы отреагировали на выстрел мгновенно. Ближайший к двери пальнул внутрь из пистоля и сразу отступил под защиту стены, его сослуживец ухватил следователя за ногу и рывком оттянул его от крыльца. Только зря он это — видно же, что наповал…

С грохотом распахнулись ставни на втором этаже, грянул выстрел, и в стенку кареты рядом с головой кучера угодила россыпь картечи. Лошади заржали и забили копытами по мостовой, но с места не сдвинулись, и усатый дядька прицельно жахнул из короткого мушкета по силуэту стрелка. Получивший пулю в грудь злоумышленник вывалился наружу и не упал — повис, зацепившись за что-то ногами.

Вместо него на улицу вылетели, оставляя за собой дымные следы, две ручные бомбы. Один чугунный шар с лязгом отскочил от неровной брусчатки и подкатился к ногам Колингерта; тот не растерялся и зашвырнул его в канал, а вот до другой бомбы никто добежать попросту не успевал.

— Лаура! — крикнул капитан, будто колдунья сейчас могла чем-то помочь.

Пустое! Черный металл серебрился сложной вязью защитных рун!

Микаэль рывком за шиворот затянул меня обратно в карету под ненадежную защиту ее стенок, но я успел заметить, как Лаура вскинула руки и крутнула кистями, сотворив эфирный смерч. И сразу взметнулся в канале высоченный столб воды, а следом рванула и вторая бомба. Взрыв прозвучал непривычно глухо, и дымное облако приобрело форму полусферы, за пределы которой не вылетели ни осколки, ни обломки брусчатки.

Вот только сила действия всегда равна силе противодействия, а колдунья просто не успела сотворить компенсирующих формул, и откатом ее отбросило от кареты на добрый десяток шагов. Отбросило, но не убило. Изо рта, носа и ушей сеньориты Лауры хлынула кровь, при этом она хрипела, пыталась наполнить легкие воздухом и отдавать небесам душу в ближайшее время не собиралась.

В окне второго этажа мелькнуло движение, и я выстрелил навскидку, сразу кинул пистоль на лавку и вытянул из саквояжа следующий. Жандармы вломились в особняк; один распахнул дверь и укрылся за ней, его сослуживцы трижды пальнули внутрь и ринулись в атаку. Дважды грохотнули ответные выстрелы, кто-то взвыл от боли, зазвенела сталь.

— Арн, маэстро на тебе! — крикнул Рихард Колингерт кучеру, а сам обнажил шпагу и рванул за бойцами.

Я с пистолем в левой руке и кинжалом в правой метнулся следом, но не по причине неуместного энтузиазма, а из банального желания поскорее покинуть простреливаемое пространство. Маэстро Салазар от меня не отставал и на бегу беспрестанно изрыгал проклятия и богохульства.

Вестибюль особняка оказался затянут едким пороховым дымом, пол матово блестел потеками крови. Я едва не споткнулся о тело крепкого парня в неброском платье приказчика, немного поодаль с раскроенной от уха до уха глоткой валялся второй следователь, там же кто-то корчился в агонии. Судя по лиловому мундиру, досталось жандарму.

У лестницы на второй этаж разгорелась рукопашная, но бойцы Колингерта легко смяли оборону защитников; последний из них рванул наверх, получил пулю в спину и скатился по ступеням обратно. Из комнаты высунулся ствол мушкета, плюнул дымом и огнем. Заряд картечи прошел над головами жандармов, никого не задев. Дверь с грохотом захлопнулась, лязгнул задвинутый засов.

— Все наверх! Густав и вон Черен — за мной! — проорал капитан и рванул в проход к задним комнатам.

Вестовой бросился следом, поскользнулся на крови и упал, пришлось нам с Микаэлем поднажать. В дальнем конце длинного темного коридора возник человек с мушкетом; Рихард с ходу пальнул в него и прижался к стене, а стоило мне добить подранка, и коридор окончательно затянуло дымом. Боковая дверь неожиданно распахнулась, я парировал удар кинжала разряженным пистолем, ткнул собственным клинком непонятно кого в живот и отступил назад, разрывая дистанцию, но человек преследовать меня не стал, сложился пополам и убрался обратно в свою тесную комнатушку.

Из облака пороховой гари выскочил крепкий парень, замахнулся фальшионом, и Микаэль ткнул шпагой над моим плечом. Острие вонзилось громиле чуть ниже правой ключицы, и тут же капитан Колингерт рубанул по ногам, потом и вовсе пришпилил нападавшего к дощатому полу.

Со двора в коридор ввалились оставленные караулить черный ход жандармы, и капитан указал им на уходящую вниз лестницу:

— Осмотрите подвал!

А мы начали одну за другой проверять комнаты первого этажа и вытаскивать из них перепуганных клерков, укладывать их лицом на пол и вязать за спиной руки. Сопротивления больше никто не оказывал: раненый мною в живот парень скончался от внутреннего кровотечения, а других буйных среди персонала торгового дома уже не нашлось. У людей Колингерта тоже без потерь не обошлось: одному пуля пробила кирасу и уложила наповал, еще двое отделались не слишком серьезными рассечениями. Что касается Лауры, то она пришла в себя и даже пыталась оттереть перепачканное кровью платье, правда, как и следовало ожидать, безуспешно.

Пока мы выводили арестованных из их комнатушек в залитый кровью вестибюль, со второго этажа доносился беспрестанный грохот: жандармам никак не удавалось выломать крепкую дверь, не особо помогла им в этом даже пара притащенных из фургона топоров. А когда наконец удалось врубить петли, внутри раскатисто громыхнул взрыв, и с потолка нам на головы посыпались струйки пыли.

— Ангелы небесные! — выдохнул я, приседая от неожиданности.

— Что там у вас?! — гаркнул Рихард Колингерт.

— Сеньор капитан, они подорвались! — доложил сбежавший по лестнице жандарм. — Бумаги пожгли и подорвались бомбой!

Колингерт грязно выругался и поспешил на второй этаж, но почти сразу обернулся и принялся отдавать распоряжения:

— Густав! Доложи, что с подвалом! Вон Черен, из дома ни ногой! Если кто из арестованных откроет рот, бей нещадно!

Помогать нам с Микаэлем прибежал возница фургона, а кучер умчался в карете за подкреплением и, как подозреваю, с приказом передать по эфирным каналам в Бранен, Баргу, Острих и Кларн распоряжения о незамедлительном проведении обысков в представительствах злосчастного торгового дома.

— И что это было? — негромко спросил меня Микаэль. — Во что мы вляпались на этот раз?

— Ты прекрасно знаешь, во что, — проворчал я, откинув крышку ящичка из-под пистолей. Вынул пороховницу и мешочек с пулями, заводной ключ и начал перезаряжать оружие. — Знаешь ведь, так?

Маэстро Салазар фыркнул, перевернул одного из застреленных приказчиков на спину и покачал головой:

— Волосы отросли, и даже так стрижку сложно не узнать. Помнишь послушников в Регенмаре? Эти молодчики — из добрых братьев! — решил он. — Удивительно, Филипп, но ты в кои-то веки оказался прав!

— Не болтай! — распорядился я и ткнул носком туфли в бок заворочавшегося арестанта. — Лежать!

Наблюдавший за клерками со стороны возница фургона одобрительно кивнул. С улицы вдруг донеслись два выстрела, и мы бросились к двери, готовясь дать отпор подошедшему к противнику подкреплению, но тревога оказалась напрасной. Просто кто-то из запершихся в подвале злоумышленников попытался уплыть по каналу, и оставленные на мосту мушкетеры положили хитрецов прямо в лодке.

Немного погодя к нам спустился капитан Колингерт, и, судя по его перекошенной от бешенства физиономии, защитники второго этажа успели предать огню всю наиболее важную документацию. Зыркнув злобным взглядом по лежавшим рядком арестантам, Рихард ушел в подвал, чтобы четверть часа спустя вернуться оттуда еще более взвинченным, нежели прежде.

— Никуда не уходи! — приказал он, нацелив на меня указательный палец, а потом велел: — Густав, тащи этого за мной!

Вестовой уволок одного из клерков в заднюю комнату, а некоторое время спустя вернулся за следующим. В итоге капитан Колингерт опросил всех арестантов, но, по его собственному признанию, ничего особо важного те поведать не смогли.

— Новые люди появились в представительстве месяц назад, — сообщил он нам. — Только вот никого даже отдаленно напоминавшего де ла Вегу среди них не было!

— Это еще ни о чем не говорит! — вскинулся я.

— Не говорит — не говорит, — поддержал меня Микаэль.

Капитан лиловых жандармов досадливо отмахнулся:

— Мне сейчас не до этого прохвоста! В подвале хранилось три дюжины мушкетов и немногим меньше пистолей, а фальшионов и кинжалов достало бы на целую роту ландскнехтов! Милость небесная! Да хвати духу кому-нибудь подорвать бочонки с порохом, на воздух взлетели бы не только мы, но и несколько соседних домов!

По спине побежали колючие мурашки, Микаэль как-то очень уж нервно оглянулся на входную дверь, а Рихард, словно желая подтвердить свое заявление, сунул мне под нос пистоль с гладким воронением ствола.

— Дрянь и дешевка! — выдал он, подразумевая отсутствие магических формул. — Но три дюжины! А еще — бомбы!

— Лучше бы в подвале обнаружился де ла Вега, — проворчал я.

— Скройтесь с глаз моих! — рыкнул Колингерт. — Все! Проваливайте!

Но только я закинул на плечо ремень саквояжа и двинулся к выходу, капитан спросил:

— Нет, стойте! Вы где остановились? Надо будет все же взять у вас показания.

Пришлось рассказать о таверне на Северной набережной, и тогда нам милостиво разрешили доехать до казармы лиловых жандармов на фургоне, увозившем туда раненых бойцов и крепко побитых клерков торгового дома.

По пути не разговаривали, опасаясь чужих ушей, и, лишь когда зашагали по начавшим утопать в вечерних сумерках галереям, маэстро Салазар начал загибать пальцы:

— Портовый город Лейгдорф и орден Герхарда-чудотворца. Семейство Келен-Басалар и набитый оружием подвал столичного представительства их торгового дома. Князь Саган и герцог Лоранийский, который в контрах со светлейшим государем. А связь между ними всеми — некий сеньор южной внешности со святой реликвией и неограниченными полномочиями. Дело пахнет большой политикой, Филипп!

Я покачал головой:

— Еще ты упустил из виду предосудительный интерес того сеньора к запретным познаниям и содействие, оказанное ему вице-канцлером Вселенской комиссии по этике.

— А было ли оно — содействие? — усомнился бретер. — Быть может, косоглазый книжник просто откупился от Гепарда в Острихе и тот забеспокоился, что ты об этом разнюхаешь?

— Давнишняя взятка не повод, чтобы бросать дела и мчать через всю империю.

— Представь, какой разразился бы скандал, прокляни племянника епископа чернокнижник, ушедший в свое время от наказания из-за попустительства вице-канцлера!

— Ну уж нет! Они явно действовали заодно!

Микаэль в ответ лишь махнул рукой. Так и шли дальше — молча.

На столе в комнате лежал мешочек, набитый молотым корнем мандрагоры, а вот Марта сегодня меня дожидаться не стала. Я не придал этому обстоятельству ровным счетом никакого значения и отправил Микаэля в ближайшую аптеку за льняным маслом и некоторыми другими ингредиентами, необходимыми для приготовления нужного состава, сам разжег в камине огонь и запалил лампу, а то в комнате как-то очень уж быстро начало темнеть.

Кончики пальцев, которыми мял для проверки качества перемолотый корень, буквально зудели, то и дело приходилось сглатывать заполнявшую рот слюну, но я не дал слабину, не стал спешить и подошел к делу со всей возможной обстоятельностью. Проверил, помещается ли волшебная палочка в ведре, потом высыпал опилки из мешочка на лист писчей бумаги и на глаз разделил их на три неравные части.

Самая большая, заметно превосходившая остальные, предназначалась для пропитки магического жезла, вторая по весу должна была пойти на приготовление лака, а из остатков трухи я намеревался сварить зелье для приема внутрь.

Жезл — это полумеры. Негоже мастеру зависеть от костылей.

В носу засвербело, я отвернулся и оглушительно чихнул.

Ангелы небесные! И когда только успел этой дрянью надышаться?

И ведь окно, как на грех, не открыть — иначе сквозняк запросто пустит все мои приготовления, вот уж воистину, по ветру.

Так и тер нос, пока не вернулся с покупками Микаэль, а там вылил масло в ведро, засыпал туда основную часть молотого корня и принялся помешивать вязкий состав волшебной палочкой. Потом притопил ее в помутневшей жиже и занялся приготовлением лака, что требовало куда более тщательного подхода к определению нужных пропорций. Но справился и с этим, а после оставил доходить до нужной консистенции в подвешенном над огнем котелке.

Маэстро Салазар какое-то время с нескрываемым неодобрением следил за моими манипуляциями, затем махнул рукой и отправился к выходу.

— Буду внизу, — предупредил он, закрывая за собой дверь. — Внизу-внизу. Буду-буду.

— Иди-иди, — в тон подручному ответил я, отобрал в кошеле монеты поновее разного достоинства и с помощью аптекарских весов принялся отмерять нужное количество требуемых для обезболивающего зелья ингредиентов, основным из которых был все тот же корень мандрагоры. Затем тщательно измельчил их перочинным ножом, а после начал перетирать в мелкую пыль.

Этот рецепт я продумал, дожидаясь открытия перевала в Рауфмельхайтене, и был он, в силу моих малых познаний в целительстве и алхимии, не слишком сложным, но зато и не требовал специального оборудования; вполне реально было обойтись парой кружек, ложкой да огарком свечи. По сути, я намеревался приготовить эссенцию вытяжки из корня мандрагоры, только измененную для более быстрого усвоения и последующего вывода из организма.

Пришлось повозиться, растирая заправленную перегонным вином кашицу, а после беспрестанно перемешивать ее в процессе выпаривания, но в результате на дне разогретой на свече кружки остались коричневатые комочки, которые я аккуратно собрал в небольшой бумажный сверток. Проверять действие не стал. Это было средство на самый крайний случай, но никак не для повседневного употребления.

Да было уже и некогда. Волшебная палочка успела изрядно повариться в смеси масла и молотого корня мандрагоры, а лак достиг нужной вязкости, так что я извлек жезл из ведра и принялся аккуратными и размеренными движениями кисточки наносить состав на неровную поверхность. Аккуратно, размеренно и очень неторопливо.

Когда закончил эту утомительную возню и наконец распахнул окно, запуская в комнату свежий воздух, было далеко за полночь.

Разбудил Микаэль. Распахнув дверь в мою комнату, он демонстративно зажал двумя пальцами нос и прогундосил:

— Ну и вонь ты тут развел, Филипп!

Я с трудом разлепил воспаленные глаза, оторвал голову от подушки и уставился на подручного.

— Чего тебе? — Голос оказался хриплым, горло жгло так, будто его обработали наждаком.

— Ранняя пташка все зернышки склюет!

— Святые небеса! Микаэль, чего тебе надо?!

Маэстро Салазар усмехнулся и принялся расправлять свои черные усищи.

— Не ты ли собирался сегодня продавать лошадей? Уверяю тебя со всей ответственностью — заниматься такого рода негоциациями имеет смысл с самого утра!

— Изыди! — тяжко вздохнул я, но все же уселся на кровати и потряс тяжелой головой.

В комнате стоял стойкий запах алхимических реагентов, пришлось послать Микаэля вылить в сточную канаву остатки масла, а заодно сполоснуть в проточной воде и ведро, и котелок. И без того надышался за ночь парами сверх всякой меры — тело было словно деревянным.

Пока маэстро Салазар выполнял поручение, я умылся и вновь почувствовал себя человеком. Оделся, собрался и спустился в общий зал, а после миски рыбной похлебки и кружки травяного настоя дурная маета и головная боль отступили окончательно. Микаэль смотрел на меня с нескрываемым превосходством. Он уже успел пропустить никак не меньше двух кружек вина, да и, судя по лихорадочному блеску темных глаз, толком не отошел от вчерашней попойки.

— Не увлекайся, — предупредил я. — Тебе еще на рынке торговаться.

Бретер с недовольным видом поморщился, но, допив остававшееся в кружке вино, требовать добавки не стал и отправился на конюшню. Я же поднялся в апартаменты. Дотронулся кончиками пальцев до оставленного сохнуть на подставке магического жезла, убедился, что лак затвердел, взял палочку в руку, покрутил.

По руке побежали мурашки, словно начали ползать невидимые осы, но ощущения оказались скорее приятными, нежели наоборот; донимавшая последние дни ломота никак себя не проявила. Встав посреди круга святого Варфоломея, я выполнил несколько перехватов и ощутил, как пальцы липнут к неровной поверхности жезла. Впрочем, сотворению эфирных плетений это нисколько не мешало, как не лишало подвижности кисть и растекшееся по ней едва уловимое онемение. Более того — возникло подспудное желание зачерпнуть побольше силы и отработать заклинание из числа самых сложных, но поддаваться ему не стал.

Я быстро собрался и спустился на конюшню к Микаэлю, который к этому времени уже взнуздал коней Уве и Марты. Мы выехали на них за ворота, ведя на поводу осла, и направились к дому лекаря.

Маэстро Салазар что-то негромко напевал себе под нос на родном лаварском, нечто тоскливое о любви, долге и смерти, разбитых мечтах и сердцах. Когда он отказался заезжать во двор, я этому лишь порадовался. Спешился, прошел в арку и махнул рукой сидевшему на скамье школяру:

— Уве, идем!

Парень неспешно поднялся на ноги, пригладил ладонью растрепанную шевелюру светлых волос и водрузил на голову шляпу.

— Я готов, магистр!

— А где Марта? — поинтересовался я.

Уве невесть с чего смутился, быстро оглянулся и сказал, понизив голос едва ли не до шепота:

— Не знаю, какая вожжа ей под хвост попала, магистр, но девчонка со вчерашнего дня не в себе. Ну ее, а?

Я озадаченно хмыкнул и гаркнул:

— Марта!

Вместо ведьмы на галерею второго этажа вышел Эстебан.

— Где там моя подопечная? — спросил я у лекаря.

— Прошу, магистр, не шумите! — умоляюще сложил тот руки на груди. — Соседи могут это неправильно истолковать! Подумайте о моей репутации!

Едва ли меня могли расслышать на улице, но я внял просьбе хозяина и повторил вопрос уже своим обычным голосом:

— Где Марта?

— Читает учебник анатомии. Она чем-то обижена на вас, магистр. Но если хотите…

Я только рукой махнул:

— Ничего срочного, мастер Эстебан! И благодарю, что не оставили мою просьбу без внимания.

Лекарь несколько кривовато и не слишком искренне улыбнулся, а я развернулся и позвал школяра:

— Идем, Уве! Не сочти за неуважение, но тебе придется ехать на осле.

— Ма-а-агистр! — горестно протянул паренек.

— Или иди пешком, — пожал я плечами, и школяр, как человек разумный, принял правильное решение.

Пусть его туфли едва не цепляли носками булыжники, но ехать, даже и на осле, куда приятней, нежели сбивать ноги на неровной брусчатке.

На рынке мы долго не пробыли, да, сказать начистоту, нам с Уве там разве что в кофейне у конной площади довелось посидеть, а торг взял на себя маэстро Салазар. Сначала он расхваливал лошадей и вдвое больше расписывал достоинства осла, потом грозно топорщил усы и отбивал нападки барышника, раз десять порывался уйти и лишь в последний момент оставался, кричал и спорил до хрипоты. Не единожды хватался за рукоять шпаги и в избытке чувств даже обнажил клинок наполовину, но рамок приличия при этом не переходил, разве что пригрозил порубить торговца, предложившего оскорбительно маленькую цену, на куски. Впрочем, публика на рынке повидала и не такое, и за час ожесточенной перепалки единственное, чего Микаэлю удалось добиться, — это не отдать животин за бесценок. Но и это, по столичным меркам, было очень-очень немало.

Ударив по рукам с барышником, маэстро Салазар с гордым видом прошел в кофейню и бросил на стол пару увесистых кошелей — один побольше, другой поменьше. Затем без разрешения сграбастал чашку Уве, выхлебал ее содержимое и скривился:

— Кофе под вонь лошадиного навоза… Брр, мерзость! — Он оглянулся и спросил: — А вина здесь не наливают?

— Нет, — усмехнулся я и убрал кошели в саквояж, а школяру пояснил: — Вернемся — отдам.

Микаэль задумчиво побренчал зажатыми в кулаке монетами, перехватил наши выжидающие взгляды и пояснил:

— Мои комиссионные: по талеру с коня и двадцать крейцеров с осла.

— Весьма скромные расценки, — уверил я насупившегося Уве и поднялся из-за стола.

— Скромные-скромные, — подтвердил бретер, оглядываясь по сторонам.

Уве оставалось лишь кивнуть. Потом он спросил:

— Сейчас в монастырь?

Я вопросительно взглянул на маэстро Салазара, тот прикусил губу и сказал:

— По уму, лучше так. Меньше крюк выйдет. Если только вице-канцлер тебе аудиенцию на какое-то определенное время не назначил.

— Вице-канцлер?! — присвистнул Уве. — А какой из них, магистр?

— Не самый приятный, — ушел я от прямого ответа и махнул рукой. — Ладно, Мик, ищи извозчика. Хотелось бы успеть на утреннюю службу.

— Давайте за мной, — позвал нас бретер и принялся лавировать между рядами, где распугивая грозным видом, а где и расталкивая заполонивших рынок горожан.

Обыватели кривились и потирали отбитые бока, но связываться с бретером не рисковали.

Из толпы мы выбирались долго — на рынок, казалось, собралась половина горожан, причем немалая их часть, повинуясь непонятной мне моде, украсила тульи шляп белыми ленточками или повязала те на запястья. Отмечали себя таковым образом представители всех сословий, не исключая дворян и духовенство. А буржуа позажиточней так и вовсе сбивались в пестревшие белыми повязками группки и что-то оживленно обсуждали между собой.

Стражники делали вид, будто не происходит ничего необычного. Эти битые жизнью громилы на многое привыкли закрывать глаза, вот и припадочного кликушу они обходили стороной. А тот бился на земле посреди расступившейся толпы и то пускал изо рта пену, то пронзительно визжал.

— Язычники! — голосил юродивый оборванец, вертясь волчком. — Язычники среди нас! Славят солнце, приносят ему жертвы, накликают мор и глад! Они среди нас! Сжечь! Сжечь Арбес! Арбес должен быть разрушен!

Неожиданно послышался звонкий шлепок оплеухи, и под ногами зазвенела какая-то заковыристая железка, а неприметный дядька резко шарахнулся в сторону и быстро затерялся среди покупателей.

— Сумку разрезать хотел, — подсказал маэстро Салазар с довольной ухмылкой. — Каков наглец!

Я только головой покачал, поскольку приближения уличного воришки попросту не заметил. Тот оказался на диво ловок и вполне мог добраться до убранных в саквояж кошелей.

— Не иначе, барышник навел! — встревоженно заозирался по сторонам Уве.

— Навел-навел, — согласился с этим предположением Микаэль. — Но что уж теперь? Таковы правила игры. Не зевайте!

Долго извозчика не искали — на небольшой площади клиентов дожидались открытые и закрытые портшезы, коляски и кареты. Нам даже выбирать не пришлось — сновавший по толпе в поисках клиентов мальчишка-зазывала сам углядел нас и привел к одному из экипажей. Столковаться с извозчиком о стоимости проезда получилось без всякого труда, и вскоре мы уже покинули рыночную округу и неспешно катили в плотном потоке карет, возов и верховых.

Не слишком широкая улица влилась в рассекавший город на южную и северную части Староимперский тракт, и с холма открылся вид на серую громаду монастыря Поступи Пророка, немного левее сверкала позолотой шпиля центральная башня Ангельской цитадели, а в стороне над морем черепичных крыш высились корпуса императорского дворца и вспухал огромный купол кафедрального собора, рвалась к небу его колокольня.

Уве даже рот разинул от изумления.

— Великолепно! — негромко выдохнул он. — Просто великолепно!

Тракт пошел вниз, и нас вновь окружили фасады выходивших на него особняков, но школяр так дальше и ехал всю дорогу под впечатлением от увиденного. Когда экипаж миновал треугольную площадь Святого Марка, где по-прежнему в окружении фургонов стояли цветастые шатры циркачей, я привстал и оглядел улицу, которая отсюда просматривалась до самого моста. К распахнутым воротам монастыря стекались прихожане, и было их для буднего дня вовсе даже не мало. Пожалуй, больше собиралось только на службу в кафедральный собор.

— Хорошо, что вчера сюда не пошли, — сказал, проследив за моим взглядом, маэстро Салазар. — Представляешь, какое там столпотворение каждое воссияние?

Я лишь кивнул, а когда извозчик остановился у обочины, сразу предупредил Уве:

— От меня ни на шаг. Если потеряешься, встречаемся у ворот.

— Потеряюсь? — протянул Уве с нескрываемой обидой.

— Потеряешься! — не стал смягчать я формулировок и посмотрел на Микаэля.

Тот задумчиво дернул себя за ус и решил:

— Схожу в то заведение, где мы с Гансом сидели.

— А стоит ли?

— Ненадолго, буду ждать вас здесь.

Я погрозил ему пальцем, ухватил Уве под руку и потянул школяра к воротам. А пройдя через них, двинулся в обход очереди, медленно продвигавшейся к главному входу в храм.

Для мирян была открыта лишь внутренняя площадь монастыря, со всех сторон ее окружали стены и хозяйственные постройки. Уве быстро огляделся и лихорадочно зашептал мне на ухо:

— Магистр! Магистр! А где древо, под которым проповедовал Пророк?

— Позже! — отмахнулся я, направляясь к боковому входу, через который внутрь запускали наиболее состоятельных прихожан.

Гульден, с весомым звоном упавший в ящик для пожертвований, сразу отнес нас в разряд таковых, и молоденький послушник с доброжелательной улыбкой посторонился, освобождая проход.

Мы прошли в неф и замерли у колонны, увитой сложной резьбой. Кругом стояли почтенные сеньоры, почти все отметили себя чем-то белым. У одних это были ленты, розетки и банты, другие ограничились перьями на шляпах либо цветами в петлицах. Тут-то я и сообразил, что это отличительный знак противников сближения империи с догматиками, а точнее — сближения императора и Сияющих Чертогов.

— Узурпатор! — вещал с кафедры плотного сложения старик с раскрасневшимся мясистым лицом, будто сошедший с картин о повседневной жизни монастырской братии. — Ложно истолкованный догмат превратил настоятеля Сияющих Чертогов в местоблюстителя самого Пророка! А вернее — в узурпатора оного! Недаром говорят, что благими намерениями вымощена дорога в запределье! Власть и вседозволенность, грех стяжательства и сластолюбия — вот лишь малые прегрешения этих так называемых понтификов! Бессчетным количеством смертей заплатили мы за их гордыню! И всякий, кто вознамерится навесить ярмо на шею верующим, либо безумен, либо безвольная марионетка в руках князей запределья, которые смущают его разум! А посему он должен быть остановлен и покаран без всякой жалости, невзирая на чины и титулы! Не позволено то никому и ни при каких обстоятельствах, какие мирские блага ни сулило бы предательство истинной веры! И в особенности то не позволено иерархам церкви!

И так далее, и тому подобное. Настоятель монастыря ни разу не упомянул светлейшего государя напрямую и отделывался завуалированными намеками на этот счет, а вот столичного архиепископа обвинял во всех смертных грехах совершенно открыто; под конец еще и призвал того уйти на покаяние в монастырь, попутно высмеяв стремление стать искоренителем ереси солнцепоклонничества.

Уве особо не прислушивался к проповеди и больше глазел по сторонам, любуясь фресками, росписью купола и витражными окнами, да нетерпеливо ерзал на месте в ожидании момента, когда мы уже отправимся преклонить колени перед деревом, под сенью которого некогда проповедовал Пророк. Я же никуда не спешил, смежил веки и очень медленно и плавно погрузился в транс, но привычного удовлетворения от соприкосновения с незримой стихией не ощутил. Эфирное поле в храме оказалось ожидаемо плотным, но при этом слишком уж явственно проявлялись эмоции прихожан; их праведный гнев накатывал штормовыми валами, будоражил сознание и наполнял его иссушающей жаждой справедливости и отмщения. Настоятель монастыря оказался воистину умелым проповедником.

Все бы ничего, но у меня в результате посещения храма разболелась голова, и окончания службы я дожидаться не стал, увел Уве к святому месту. Доступ в приземистое строение со стенами, сложенными из не слишком тщательно отесанных каменных блоков, и купальной крышей обошелся в пять талеров на двоих, и эта сумма, немалая даже для меня, произвела на Уве впечатление куда большее, нежели даже лицезрение с холма центральных кварталов столицы; глаза у него так и округлились. Справедливости ради стоило отметить, что каждое третье воссияние месяца и по большим праздникам доступ к святыне был свободным для всех желающих, но тогда занимать сюда очередь имело смысл еще с вечера.

Вход караулили пяток весьма крепких послушников во главе с монахом из истинных магов, толщина обитых железными полосами дверей и каменные стены в три локтя позволили бы им в случае необходимости выдержать внутри настоящую осаду. Пола как такового в здании не было вовсе, по стенам широкого колодца вилась узенькая лестница — по ней мы и начали спускаться к невысокому раскидистому дереву. Света через узкие прорези окон в куполе почти не проникало, но широкие листья, несмотря на сгустившийся внутри полумрак, оказались на удивление зелеными, их словно бы окутывало незримое сияние.

Головная боль сгинула без следа, а от первого шага на сглаженные голыши по спине и вовсе пробежала нервная дрожь.

— Милость небесная, по этим камням ступал Пророк! — едва слышно прошептал Уве.

Я снисходительно улыбнулся, поскольку здешняя атмосфера не шла ни в какое сравнение с мощью и великолепием Сияющих Чертогов. Впрочем, тут было замечательно и даже чудесно, просто эманации святости начинали ощущаться далеко не сразу, требовалось сделать над собой усилие и отрешиться от мирской суеты, чтобы сполна ощутить даримую ими благость. Мало кто оказывался способен на это, обычно все просто пялились на дерево.

Как пялился на дерево и Уве. А когда он сообразил закрыть глаза и пустить сознание по волнам незримой стихии, нас попросили на выход.

— И это все? — почти беззвучно выдохнул школяр, сразу одумался и не стал нарушать умиротворенность святого места упоминанием уплаченной мной суммы.

Но затылок он при этом поскреб как-то очень уж озадаченно — не иначе прикинул доходы монастыря от непрерывного потока паломников.

— Да, идем! — потянул я паренька к лестнице.

Ангелы небесные! А ведь Уве еще не знает о продаже монахами настоек палой листвы и оберегов из засохших веточек чудесного древа!

На выходе Уве хотел было свернуть к лавке с реликвиями, где вполне мог оставить все вырученное за продажу жеребца золото, но я указал на ворота:

— Идем! Простому магистру не пристало заставлять ждать вице-канцлера.

Школяр поспешил следом и спросил:

— Вы потом в университет? А можно мне с вами? Попробую договориться о посещении читального зала.

Ничем предосудительным я сегодня заниматься не собирался, поэтому кивнул:

— Хорошо.

Вытаскивать маэстро Салазара из кабака не пришлось, он сдержал слово и уже дожидался нас за воротами монастыря. Да еще успел столковаться с извозчиком, так что мы сразу погрузились в коляску и покатили в отделение Вселенской комиссии. Уве, по-своему обыкновению, глазел по сторонам с открытым ртом, а Микаэль благостно улыбался, будто это именно он посетил святое место и проникся его умиротворяющей атмосферой.

— Как сходили? — спросил бретер, многозначительно повертев перед собой растопыренными пальцами.

— Есть о чем подумать, — неопределенно ответил я, не став вдаваться в детали.

Микаэль понимающе кивнул и отложил расспросы на потом. Когда добрались до Вселенской комиссии, он потянул Уве в таверну, а на возмущенный возглас школяра резонно заметил, что едва ли кто-то из столичных коллег выразит заинтересованность в знакомстве с ассистентом магистра-управляющего Риерского отделения.

— Не уверен даже, что они осведомлены о существовании Риера, — ухмыльнулся маэстро Салазар.

Уве надулся, но навязываться мне в спутники не стал и с несчастным видом поплелся вслед за бретером. Впрочем, вид у него скорее был все же отрешенно-задумчивый, нежели обиженный или раздраженный. Пожалуй, школяр только сейчас до конца проникся величием святого места, которое ему посчастливилось посетить.

Я ему отчасти даже позавидовал и отправился на встречу с председателем дисциплинарного совета, заранее настраивая себя на то, что ничем хорошим она для меня не закончится. Пусть мы теперь и повязаны с Молотом кровью, но очень уж тонка грань между соучастником и свидетелем.

Ангелы небесные! Да зачастую ее и нет вовсе!

Но, вопреки опасениям, принял меня Гуго Ранит вполне радушно, даже вышел из-за стола и дружески похлопал по плечу. А потом и вовсе удивил до глубины души, вручив приказ о переводе в канцелярию дисциплинарного совета и патент на должность магистра-ревизора.

— Понимаю, Филипп, — добродушно рассмеялся он, оценив мой озадаченный вид, — что это не совсем то развитие карьеры, к которому ты стремился, но зато не придется дожидаться решения об экстрадиции в Сваами под стражей! К тому же по факту твой переход состоялся еще в Риере, поэтому не забудь получить в кассе жалованье за последний месяц.

— Премного благодарен! — Я выдавил из себя улыбку и спросил: — А что с Верховным трибуналом? Полагаю, теперь мое дело туда не передадут?

Гуго Ранит вернулся за стол, уселся в свое монументальное кресло и лишь после этого соизволил объявить, что канцлер в своей мудрости прислушался к его совету и дал распоряжение не создавать столь опасного прецедента и рассмотреть вопрос об экстрадиции кулуарно.

— С этой стороны вам теперь ничего не грозит, магистр, — уверил меня Молот. — И насчет жалобы епископа Вима тоже можете не волноваться. Но не завывайте о поручении Гепарда. Проигнорировать его не в моей власти, могу лишь по мере сил заволокитить проверку.

Я промолчал, ожидая продолжения.

— Канцлер стар, и одним небесам известно, как долго еще сможет исполнять свои обязанности, — продолжил вице-канцлер. — Если его сменит вон Бальгон, ни к чему хорошему это не приведет. Ни для вас, ни для меня. Про Вселенскую комиссии и не говорю! Согласны?

— Всецело, — склонил я голову, пусть и не далее как вчера заключил с Гепардом сделку о, если так можно выразиться, вооруженном нейтралитете.

— И посему мы должны приложить все возможные усилия, дабы избежать столь прискорбного развития событий, ведь так?

— Несомненно, — вновь ответил я предельно сдержанно.

Ситуация кажется безвыходной, но решительный человек сумеет превозмочь любые сложности, особенно если не боится испачкать рук.

Вице-канцлер откровенно подталкивал меня к выстрелу в спину коллеге, и я всерьез задумался, не пора ли поведать о своих подозрениях относительно связи вон Бальгона с разыскиваемым Кабинетом бдительности официалом ордена Герхарда-чудотворца, но в итоге решил промолчать, поскольку все мои измышления были попросту недоказуемы, а в логических выкладках хватало досадных прорех.

— Подумайте на досуге о решении нашей общей проблемы, магистр, — напутствовал меня Гуго Ранит. — Полагаю, сумею потянуть с проверкой по запросу Гепарда еще седмицу, но рано или поздно ее придется начать.

Ангелы небесные! Вот же вцепился, будто клещ! И ведь придется и в самом деле что-то на этот счет предпринимать. Герберту вон Бальгону доверия нет, а с Молотом мы теперь крепко повязаны, больше чем просто кровью.

Я уже взялся за дверную ручку, но не утерпел и уточнил:

— А солнцепоклонники?

Мой вопрос у Гуго никакого энтузиазма не вызвал, и он ответил предельно сухо:

— Депеши разосланы, работа идет.

Я не стал и дольше испытывать терпение вице-канцлера, поклонился на прощанье и покинул кабинет в совершеннейшем раздрае. Но в кассу перед уходом заглянуть не забыл, деньги лишними не бывают, кто бы что об этом ни говорил.

В университет мы приехали немногим после полудня и декана факультета тайных искусств на рабочем месте не застали — он отправился домой обедать. Пришлось последовать его примеру, благо большинство школяров на лето разъехалось и в ближайшей таверне отыскалось сразу несколько свободных столов. Немногочисленные посетители спокойно ели и пили, никто не пытался перекричать друг друга, не бросался объедками, не вычерчивал мелом на полу и стенах магических формул, не дрался, в конце концов.

Уве быстро смолотил тарелку тушенной со свининой капусты и убежал в библиотеку договариваться о допуске в читальный зал, а вот маэстро Салазар никуда торопиться не собирался и, помимо всего прочего, велел тащить кабатчику кувшин, как он выразился, «самого лучшего вина».

— Проси лучшее и, возможно, не получишь жалкую кислятину, — пояснил свое требование Микаэль, перехватив мой взгляд.

Я кивнул и бездумно покрутил на пальце перстень магистра-ревизора. Выданная в канцелярии временная печатка червонного золота оказалась слишком большой и едва держалась на костяшке. Но тут уж ничего поделать было нельзя — именное кольцо по моим меркам изготовят еще не скоро, а старое пришлось сдать, поскольку приказ о переводе был подписан еще вчера.

Маэстро Салазар с минуту наблюдал за мной, потом спросил:

— И что мы имеем на сегодняшний день?

Соседние столы пустовали, можно было говорить свободно, и все же я до предела понизил голос, слишком уж серьезными неприятностями грозила случайная огласка наших скорбных дел.

— Светлейший государь вознамерился избавиться от диктата курфюрстов в принципиальном для него вопросе выбора наследника. Возложение короны в Сияющих Чертогах — лишь символ, но увидишь — простецы примут все за чистую монету. Духовенство отвлекут идеей очистительного похода, дворянство, как это водится, разделится в своем мнении на этот вопрос, а ученое сословие промолчит. Солнцепоклонники из числа школяров изрядно подпортили нам репутацию.

Маэстро Салазар понимающе усмехнулся:

— Верховный трибунал себя еще покажет!

— Несомненно, — признал я и замолчал. Продолжил, лишь когда кабатчик выставил на стол кувшин с кружками и отошел. — Маркиз аус Саз был той еще тварью, но в уме ему не откажешь. Все рассчитал верно.

— А очистительный поход? — спросил Микаэль, разливая вино. — Только повод собрать армию под знаменами императора?

— Не думаю, — покачал я головой. — Сам же слышал, что орден Северной звезды слишком усилился и начинает посматривать на окрестные земли. Полагаю, именно они и станут ударной силой очистительного похода. Отказаться святые войны попросту не смогут.

— А герцог Лоранийский решил поломать его императорскому величеству игру, да еще привлек на свою сторону герхардианцев…

— У черно-красных тут точно свой интерес, но вот какой? И еще непонятно, как связан с добрыми братьями вон Бальгон. Знать бы, что они затевают, но, увы. Гепарда захватить нереально. Даже думать об этом не стоит.

— В любом случае де ла Веге мы хвост прищемили знатно, — злорадно хохотнул маэстро Салазар, приложился к своей кружке и указал на мою. — Ты пей, Филипп! Пей!

Я сделал глоток и одобрительно кивнул; вино оказалось очень даже неплохим; по крайней мере, водой его точно не разбавляли. Но засиживаться в любом случае не стоило, я осушил кружку в несколько глотков и поднялся из-за стола.

— Допивай и подходи в деканат.

Маэстро Салазар задумчиво покрутил ус.

— А я тебе там нужен?

— Станешь нужен, если получится установить личность лектора, которого видел мастер Юберт.

— Установишь — возвращайся, — спокойно объявил Микаэль.

— Боюсь, к этому времени ты уже упьешься до невменяемого состояния.

Ответом стал смешок.

— Знаешь, чего я боюсь, Филипп? — невпопад спросил маэстро Салазар. — Что у меня снова появится цель в жизни, а я не смогу ради нее бросить вот это все. — И он обвел рукой стол.

— Или бросишь, но возненавидишь себя за это впоследствии, — без всякой жалости произнес я, заставив Микаэля замахать руками в притворном возмущении.

— Изыди!

И я ушел, а уже в дверях столкнулся с расстроенным Уве.

— Для доступа в библиотеку требуется ходатайство канцелярии столичного отделения Вселенской комиссии, — пояснил он причину своего разочарования.

Я кивнул и уточнил:

— Останешься пить с Микаэлем или составишь компанию мне?

— Еще спрашиваете! — фыркнул Уве. — Я с вами, магистр!

На этот раз декан оказался на месте. Плотного сложения сеньор с жестким лицом и светлыми волосами, изрядно оттесненными к затылку глубокими залысинами, воспринял наш визит без всякого воодушевления, да было бы и странно, воспылай он вдруг искренней симпатией к незнакомому магистру Вселенской комиссии по этике. И дело не в какой-то особой предвзятости, просто обычно появление моих коллег сулило университетскому руководству одну только головную боль.

— При всем уважении, магистр, — произнес он, внимательнейшим образом изучив патент, — но за нашим факультетом закреплено сразу несколько магистров, и у них не возникало никаких нареканий к организации учебного процесса.

— Претензий нет и у меня, мастер, — по возможности добродушно улыбнулся я в ответ. — Я магистр-ревизор и представляю здесь канцелярию дисциплинарного совета, которую заботит исключительно должное исполнение нашими коллегами своих обязанностей.

Казенный язык крючкотворов особого впечатления на декана факультета тайных искусств не произвел, и он продолжил гнуть свою линию:

— Какое отношение к вашим внутренним делам имеем мы?

Я перестал тратить время на вежливые экивоки, согнал с лица улыбку и бесстрастным тоном произнес:

— Бакалавр Клаус Шеер! Помните такого, мастер? — Лицо собеседника перекосилось столь явственно, что в ответе не возникло нужды, и я вновь улыбнулся, на этот раз — с нескрываемым злорадством. — Вижу, что помните!

Декан в умоляющем жесте прижал руки к груди и простонал:

— Святые небеса, он-то здесь при чем?! Год минул!

— Еще не минул.

— Шеер получил степень бакалавра тайных искусств ровно год назад! Послушайте, магистр, он был нелюдимым, но не злым и очень старательным. Собирался продолжить обучение, как только заработает достаточно денег. Мы и подумать не могли, что безденежье толкнет его в объятия запределья! Профессор Арнен отзывался о нем исключительно в превосходной степени и собирался оставить при себе до получения степени лиценциата, даже несмотря на стесненность в средствах!

— Но не оставил…

— Лишь потому что умер!

Я неопределенно помахал в воздухе рукой.

— Да-да-да! Все это чрезвычайно интересно, — сказал я, всем своим видом показывая обратное, — но сейчас меня интересуют протоколы заседания кафедр и общих собраний факультета тайных искусств, скажем, за последний год.

Декан округлил глаза:

— Помилуйте, но зачем?

У меня невольно вырвался обреченный вздох.

— Мастер! — произнес я со всей возможной проникновенностью. — Просто предоставьте протоколы и помещение для работы с ними. Со своей стороны могу уверить, что на текущий момент эта проверка касается лишь моих коллег.

— На текущий момент! — с нескрываемым раздражением выдал декан. — На текущий!

Я склонил голову набок.

— Святые небеса! — простонал собеседник и махнул рукой. — Следуйте за мной, магистр!

Мы покинули кабинет и уже в коридоре столкнулись с маэстро Салазаром, благоухавшим перегаром, словно винный бочонок. Декан смерил бретера пристальным взглядом, но промолчал и провел нас в ближайшую аудиторию.

— Сейчас распоряжусь насчет протоколов, — пообещал он и вышел.

Микаэль уселся на подоконник и спросил:

— И что ты собираешься делать?

Я кинул быстрый взгляд на Уве и вдаваться в подробности не стал, провел в голове нехитрые подсчеты и объявил:

— Интересующая нас персона пропустила первое и второе заседания своей кафедры в этом месяце, но присутствовала на третьем. Разумеется, часть лекторов покидает столицу на лето, но мало кто из них возвращается так рано.

Маэстро Салазар замахал указательным пальцем:

— Нет-нет-нет! Лектора могли перехватить до заседания, а не встретить после!

Я был вынужден кивнуть, признавая правоту подручного. А тут еще распахнулась дверь, и ассистент декана внес в аудиторию огромную кипу сшитых листов.

— Протоколы кафедры общей теории магии, сеньоры, — объявил он, тяжело отдуваясь, после того как выложил бумагу на парту.

Маэстро Салазар не удержался и присвистнул, а я мысленно помянул ангелов небесных и попросил Уве:

— Помоги ему с бумагами.

— Есть более простой способ…

— Помоги! — с нажимом повторил я, и школяр возмущенно фыркнул, но оспаривать распоряжение не стал, отправился за ассистентом.

Микаэль соскочил с подоконника, подошел, небрежно пролистнул первый из сшивов:

— Провозишься до утра.

— Не все так плохо, — отмахнулся я, выкладывая из саквояжа письменные принадлежности. — Нет нужды вчитываться в их болтовню, просто составлю список лекторов и вычеркну всех, кто не подходит. Будет несколько совпадений — тоже не беда, сориентируемся по месту жительства.

— А с чего ты взял, что тот лектор сам пачкал свои руки? — поинтересовался вдруг маэстро Салазар. — Он мог просто разработать ритуал и никуда не ездить, как и в случае с тем бакалавром, а значит, пребывать в столице в даты осквернения святых мест.

Я злобно глянул на подручного, Микаэль самодовольно ухмыльнулся и покрутил ус. Сбить спесь с бретера помешал вернувшийся в аудиторию Уве; на пару с ассистентом декана он приволок очередную партию протоколов, кинул стопки сшитых листов на парту и выгнул в пояснице спину.

— Магистр! — страдальчески простонал он. — Есть более простой способ…

— Способ чего? — разозлился я.

— Вас ведь интересуют связи того бакалавра? — ошибочно предположил Уве. — Если его профессор умер, кто согласовывал ему выдачу книг из закрытых для школяров хранилищ? А без этого он не смог бы закончить обучение и получить степень!

Связи злосчастного чернокнижника меня сейчас нисколько не интересовали, но говорить об этом не стал, поскольку решил занять Уве делом, дабы тот не путался под ногами и не отвлекал расспросами. Да и следователи Кабинета бдительности вполне могли упустить из виду библиотечные карточки, вдруг да и получится утереть им нос?

— Займись этим, — разрешил я Уве, и тот явственно заколебался:

— А библиотекарь разве обязан отвечать на мои вопросы?

— Покажешь перстень ассистента. А теперь — кыш! Не мешай работать.

Уве ушел, Микаэль вернулся на подоконник, а я зарылся в бумаги. В бескрайнее море бумаг, поскольку кафедр на факультете тайных искусств столичного университета оказалось превеликое множество. Но истинно говорят, что глаза боятся, а руки делают! Пусть и пришлось потратить больше часа на сортировку протоколов, зато дальше все пошло быстрее, и понемногу начал составляться список лекторов. Я постоянно добавлял новые строчки и никого, памятуя о замечании Микаэля, не вычеркивал, лишь ставил напротив имен пометки с датами посещенных и пропущенных собраний.

А потом прибежал запыхавшийся Уве.

— Магистр, магистр! — замахал он какими-то листочками. — Помимо профессора Арнена, заявки бакалавра Шеера согласовывал только один человек. Профессор Якоб Граб!

— Ну кто-то же должен был это делать, — проворчал я, не разделив воодушевления школяра, смежил веки и помассировал глаза, потом попросил: — Микаэль, проверь.

Уве обиженно засопел, но все же передал библиотечные записи бретеру. Тот бегло просмотрел их и задумчиво хмыкнул:

— Наш юный друг ничего не напутал. Более того — Шеер посещал библиотеку все лето, — сказал маэстро Салазар и бросил жиденькую стопочку листов передо мной. — А попробуй проверить этого отзывчивого профессора! Якоб Граб, кафедра теории эфирных полей.

Я нахмурился:

— Шеера интересовали места силы! Не святые места!

— Разве это не две стороны одной медали? — резонно парировал Микаэль и постучал пальцем по листкам. — Проверь, Филипп! Проверь-проверь!

Тратить время на пустые препирательства я не стал, отыскал протоколы заседаний кафедры теории эфирных полей и выбрал последнее собрание прошлого месяца, где и отчертил ногтем в списке присутствующих фамилию профессора. Начал листать дальше и озадаченно хмыкнул: ни первое, ни второе заседание лета мэтр Граб своим присутствием не почтил и вновь появился в списках лишь в день, когда дежуривший в воротах медицинского факультета педель оказался свидетелем столь заинтересовавшего Канцелярию высшего провидения разговора.

— Интересно. Очень интересно, — пробормотал я.

Бакалавр-чернокнижник Шеер и разворошенные им места силы, официал ордена Герхарда-чудотворца и записи святого Луки, вице-канцлер Вселенской комиссии и препятствование расследованию делишек косоглазого книжника, профессор Якоб Граб и… ритуал уничтожения святости?

Как-то связаны эти обстоятельства друг с другом или просто набор случайностей?

Я даже глаза при одной только мысли об этом закатил. Святые небеса! Да какие могут быть случайности в делах, подобных этому?! Одно ведь к одному собирается!

Одно к одному!