Ренмель — сердце цивилизованного мира; город святой, разделенный и… несуществующий.

Без малого восемь веков назад на его площадях проповедовал Пророк, и брусчатка узеньких улочек до сих пор помнит его шаги, а Сияющие Чертоги по-прежнему переполняет святость, но на западном берегу Рейга в те судьбоносные времена не было ничего, кроме причалов и сараев для рыбацких лодок, торговых складов и ремесленных мастерских да казарм, над которыми довлела цитадель, позднее названная Ангельской, а еще неизбежных спутников всякого крупного гарнизона — борделей, игорных домов, кабаков. Имелись амфитеатр, купальни и зиккурат — малое подобие огромной пирамиды, возвышавшейся в восточной части города. По итогам войн Веры, когда ортодоксы утвердили свою власть на этой стороне, им не досталось никаких святынь, город отстраивался с чистого листа.

А на том берегу не возводилось вообще ничего нового. Правобережная часть Ренмеля стала владением понтифика, и никто без соизволения отвечавшего за градостроительство кардинала не мог снести даже жалкой развалюхи, пусть та и была выстроена много позже воссияния Пророка. Исторический центр там замер, скованный строгостью норм и правил, прижатый к берегу городками, выросшими на его границах, но так и не ставшими окраинами.

Ренмель ортодоксов развивался и рос, давал приют бессчетному множеству жителей, стекавшихся туда со всей империи и сопредельных стран; Ренмель догматиков мало изменился со времен Пророка. Они бы прекрасно дополнили друг друга, да только разделяла их вовсе не река, сколь бы широка она ни была, а вера. Именно поэтому было два Ренмеля, два разных города. Один кичился славной историей и духовной властью, другой — нынешним могуществом и процветанием, и оба завидовали друг другу и друг друга ненавидели. А Ренмеля единого, пусть даже и разделенного по живому, никогда не существовало. И никогда, по моему скромному убеждению, что бы там ни вещали церковные иерархи и мирские властители с той или иной стороны Рейга, существовать не будет.

Благодаря удачному расположению на пересечении торных путей столица империи безмерно разрослась, свободных земель в ее окрестностях почти не осталось. В последний день пути Староимперский тракт шел вдоль небольших городишек и богатых сел, распаханных полей и дворянских имений, каменоломен, каналов, мельниц и редких лесков, вход в которые простолюдинам был заказан под угрозой усекновения руки.

Поначалу мы и не поняли, что въехали в пригород Ренмеля, просто застройка стала чаще, а людей кругом — больше. На обочинах же, как и прежде, вышагивали куры, в грязи сточных канав и переулков копошились свиньи, а на изредка попадавшихся пустырях паслись коровы. Но понемногу окруженные дощатыми заборами дома сменились двухэтажными особняками, а на смену вишневым и фруктовым садам пришли дворы на задах торговых лавок и мастерских. Всюду к небу поднимались жиденькие струйки дыма, вблизи кожевен и красилен и вовсе было нечем дышать, едкий запах резал глотку и заставлял слезиться глаза. Впрочем, у боен и скотных дворов вонь стояла и того хуже.

В столицу мы прибыли на исходе первого месяца лета, когда везде и всюду шла подготовка к Дню явления силы. Вывешивались гирлянды из белых флажков с золотыми семиконечными звездами, сметался в сточные канавы мусор, красились ставни, заборы и двери, подбеливались стены, а в пивных вовсю разливался летний эль, который в Виттене варили специально к этому светлому празднику.

Атмосфера казалась откровенно приподнятой, чего никак нельзя было сказать о моем настроении. На душе скреблись кошки, и отнюдь не из-за увиденного в монастыре Трех Святых, пусть случившееся там и не укладывалось в ведомые мне рамки мироздания. Смертным не постичь небесные законы, нечего даже ломать на этот счет голову. Беспокоило другое — с того самого момента, как я предъявил подорожную на таможенном пункте, время обратилось песком и неумолимой струйкой потекло из верхней колбы часов в нижнюю. Пространства для маневра больше не оставалось, пришел черед держать ответ и за содеянное, и за то, чего не совершал. И оставалось лишь уповать на доброе расположение канцлера и снисхождение дисциплинарного совета. Так себе надежда, если начистоту.

Ангелы небесные! Не будь ко мне предвзят вице-канцлер вон Бальгон — и это еще слабо сказано! — дело могли бы замять, ну а теперь придется юлить и выкручиваться. Слишком уж паршивый расклад на руках для открытого противостояния. И вылазка в монастырь Трех Святых исправить ситуацию ничем не смогла. До отъезда из Вильмштадта мы доподлинно установили, что архиепископы Ренмеля и Миены прислали своих людей в Зарьину пустынь только на третий день после того, как обитель закрыла ворота для паломников, и значит, никакого касательства к причинам случившегося не имели. А если исключить политические резоны, Вселенской комиссии не было никакого дела до святых мест. Не наша епархия…

— Это императорский дворец, магистр? — спросил вдруг Уве, заметив высившуюся вдалеке громаду мрачной твердыни.

— Нет, цитадель Ангела, — ответил я.

Впрочем, ошибся школяр не так уж и сильно. Прежде крепость на скале в месте впадения в Рейг его протекавшего по городу притока и в самом деле занимали несколько поколений предков светлейшего государя, которые жили там еще в статусе королей Виттена.

— А императорский дворец? — расстроился Уве. — Мы будем проезжать мимо него? И я бы хотел взглянуть на кафедральный собор!

— Непременно взглянешь. А сейчас лучше по сторонам смотри!

Мы двигались в плотном потоке верховых, карет, телег и паланкинов, кто-то беспрестанно выезжал с соседних улочек и вклинивался перед нами, да еще через дорогу то и дело перебегали пешие горожане. Нужно было смотреть в оба, чтобы не растоптать какого-нибудь раззяву и не оказаться выбитым из седла самому.

Дома стали выше и полностью каменными, совсем пропали бревенчатые верхние этажи. Фасады были либо оштукатурены, либо покрыты затейливыми барельефами. Крыши покрывала оранжевая и коричневая черепица, купола церквей и замков то блистали позолотой, то зеленели окислами меди; местами к небу взмывали мрачные каменные шпили, лишенные каких-либо украшений, за исключением резных завитков и горгулий-водостоков.

Мы въехали в монументальную арку и очутились на круглой площади, посреди которой высился конный памятник одному из прославившихся ратными подвигами предков светлейшего государя.

— Где остановимся? — обратился я за советом к маэстро Салазару и высказался на эту тему сам: — Думаю, имеет смысл снять апартаменты в университетском округе.

— Есть идея получше, — немало удивил ответом Микаэль. — Пристроим этих, — он указал на Уве и Марту, — к одному моему другу.

— У тебя есть друзья? — не поверил школяр.

— Не надо меня никуда пристраивать! — возмутилась ведьма. — Куда Филипп, туда и я!

— У меня есть друзья, — с нажимом произнес маэстро Салазар и ухмыльнулся, — даже если они об этом не знают.

Уве фыркнул, но бретер проигнорировал его усмешку, поскреб подбородок и уставился на Марту:

— Что касается тебя… Предпочтешь днями напролет зубрить грамматику и упражняться в чистописании или ассистировать практикующему целителю?

Девчонка открыла рот, закрыла его и посмотрела на меня, затем спросила:

— А мы не можем жить у твоего друга все вместе?

Микаэль покачал головой:

— Боюсь, это будет не слишком удобно.

— Мы остановимся где-нибудь поблизости, — успокоил я ведьму.

Та тяжко вздохнула и кивнула:

— Твоя взяла, усатый.

Маэстро Салазар с довольной ухмылкой расправил усы и сжал коленями бока жеребца, направляя его через площадь.

— Мое мнение никого не интересует? — злобно пробурчал Уве.

— Ты наемный работник, — осадил я школяра и напомнил: — Два талера в месяц, проживание и харчи!

Возражений на этот раз не последовало, и мы вывернули на широкий проспект, именовавшийся Коронным. Верхние этажи домов там повсеместно выдвигались вперед, но не просто нависали над мостовой, а образовывали галереи, по которым могли перемещаться пешеходы, не опасаясь ни лошадей, ни дождя или солнцепека. Подобного рода галереи, где шире, где уже, тянулись по всему центру Ренмеля, и при желании всякий мог пересечь его из одного конца в другой, лишь время от времени выходя под открытое небо.

Движение на столичных улицах было на редкость интенсивным и сумбурным; на большинстве перекрестков надрывали глотки стражники, но даже их вмешательство далеко не всегда помогало избежать свар и столкновений. Тогда в ход шли плетки и палки, этим особенно злоупотребляли кучера карет с дворянскими гербами на дверцах. Доставалось, разумеется, преимущественно простолюдинам; с верховыми эта вздорная публика обычно связываться не рисковала. Нам же и вовсе предпочитали по возможности уступать дорогу, очень уж воинственный вид был у маэстро Салазара, да и мы с Уве внушали простецам почтение своими магическими жезлами. Пистоли, опять же…

Дома на Коронном проспекте были выстроены по одной линии, ни одно здание не выступало вперед и не отодвигалось от проезжей части дальше других, лишь изредка фасады расходились, открывая небольшие площади. Обычно посреди тех стояли церкви, чаще — неказистые и древние, сложенные из грубо обработанных камней. Но бывало, что небольшие часовенки подпирались соседними особняками или даже имели общие с ними стены. Встречались и редкие скверы, и храмы не столь давних годов постройки, облицованные мрамором и гранитом, да еще время от времени меж домов проглядывали набережные каналов, коих в столице было превеликое множество, равно как и перекинутых через них мостов.

Тут и там стояли стелы, посвященные славным победам императорских войск, мрачными громадами высились чумные столбы. Хватало и памятников — святым, ученым, полководцам. Как небезосновательно шутили острословы, мертвых героев в Ренмеле чтили куда больше, нежели живых.

Людей в центре столицы оказалось превеликое множество, то и дело кто-то перебегал через дорогу перед самыми мордами лошадей, но большинство горожан благоразумно под копыта не лезли и шагали по галереям. Среди прохожих было непривычно много монахов и монахинь, тут и там мелькали сутаны священников. А в остальном — совершеннейшее разнообразие: в толпе при желании можно было отыскать одеяния жителей большинства обитаемых уголков цивилизованного мира. Совсем уж роскошные наряды на глаза не попадались, их обладатели предпочитали перемещаться по столице на каретах и в паланкинах. Да и откровенной бедноте в центральных районах делать было нечего, разве что на папертях церквей выпрашивали милостыню нищие.

На одном из шумных перекрестков скакавший первым Микаэль повернул налево, я нагнал его и спросил:

— Хочешь провести наших юных спутников по улице Дворцов?

— Хочу-хочу, — с довольным видом осклабился маэстро Салазар. — Полюбуюсь на выражение лиц этой парочки провинциалов…

Было на редкость шумно — стучали по мостовой копыта лошадей, кричали уличные торговцы, переругивались кучера и возницы телег, да еще начал отбивать четверть часа колокол на ближайшей башне, — но Уве последнее слово все же расслышал и возмутился:

— Ты сам-то кто?!

Микаэль только улыбнулся в усы и поскакал дальше. Вскоре улица, по которой мы ехали, начала плавно изгибаться, и одновременно пропали галереи и проходы между домами, а на смену неровной брусчатке пришли гладкие мраморные плиты — белые, с алыми разводами или наоборот, это как посмотреть. Проезжая часть не стала уже, но впечатление создалось именно такое, поскольку ее стиснули с обеих сторон фасады высоченных дворцов, каждый — в пять-шесть этажей. Стены, карнизы и крыши украшали барельефы, скульптуры и горгульи, лепниной выделялись родовые гербы, едва-едва колыхались на флагштоках вымпелы и знамена, а высоченные створки полностью перекрывавших арки ворот топорщились мощными железными шипами. Попробуешь выбить — мигом бревно измочалят, а то и расщепят.

На улице Дворцов располагались резиденции наиболее влиятельных дворянских семейств, здесь же традиционно останавливались, приезжая в столицу, герцоги Лоранийские и короли Западной Чезии. Помимо слуг в цветастых ливреях и замерших с алебардами у дверей охранников в надраенных до зеркального блеска кирасах и шлемах, хватало тут и частной охраны. Стало немноголюдно; большинство прохожих попросту заворачивали назад, подчас не делая исключений даже для духовных лиц. У остальных выспрашивали цель визита, но мы проехали беспрепятственно — магистр Вселенской комиссии по этике не обязан ни перед кем держать отчет.

С мраморной мостовой пропали конские яблоки и прочий мусор, она блистала, словно была выдраена не далее пяти минут назад. Гомон и крики смолкли, слышался лишь перестук подков. Изредка навстречу попадались богато украшенные кареты, обычно сопровождаемые кавалькадами, но и только. Парадные входы не предназначались ни для слуг, ни для поставщиков провизии.

Уве и Марта ехали с открытыми ртами; выставленное напоказ великолепие их откровенно подавляло, и в себя эта парочка пришла только на Дворцовой площади. Императорский дворец раскинулся на другом ее краю высоченными стенами с мощными башнями и полотнищами черно-золотых цветов правящей династии, внутрь вел перекинутый через ров подвесной мост. За оборонительными сооружениями проглядывали крыши и шпили внутренних строений, и вид их впечатлял ничуть не менее дворцов знати, но обилие открытого пространства наконец-то позволило школяру и ведьме перевести дух.

К истинному зрению они прибегнуть не догадались, и напрасно: резиденция императора была укрыта столь сложным эфирным плетением, что незримая стихия в окрестностях дворца явственно подрагивала, искаженная близостью мощного заклинания, да и сам его силуэт нет-нет да и слегка смазывался, будто приходилось смотреть через искривленное стекло. И даже огромная стая сновавших над площадью скворцов, со стороны казавшаяся единым живым существом, не пересекала границы охранного периметра.

Сил на поддержание столь внушительной защиты уходила целая прорва, но в этом отношении император себя не ограничивал, поскольку, помимо магов-телохранителей из Черной дюжины, в его распоряжении находились и многочисленные колдуны лейб-гвардии.

— Вот это да! — только и протянул Уве, вертя головой по сторонам. Он даже шляпу на затылок сдвинул. — Милость небесная, вот это размах!

Микаэль усмехнулся и направил жеребца к замку — туда, где от его стен отходила широкая и высокая каменная стена, по верху которой тянулась крытая галерея. Для проезда под этим грандиозным сооружением были устроены арки, а само оно связывало резиденцию светлейшего государя с цитаделью Ангела, считавшейся неприступной. Именно там в случае мятежа, народных волнений или вторжения догматиков должно было найти убежище ближайшее окружение императора и он сам.

Нас Микаэль повел в объезд высившейся над округой крепости, но и так удалось во всех подробностях разглядеть опоясывавшие верхушку скалы стены с темными провалами бойниц и центральную башню с позолоченной фигурой ангела на шпиле.

Оставив цитадель справа, мы по широкому каменному мосту перебрались на другой берег впадавшего в Рейг притока, проехали несколько кварталов и переправились через канал. Улицы постепенно сузились, верхние этажи домов и скаты крыш сдвинулись, перекрывая небосвод. Ладно хоть еще галереи никуда не делись и прохожие не шагали в одном потоке с телегами и верховыми. Нормальной брусчатки здесь не было и в помине; и проезжую часть, и тротуары заместили речными голышами, округлыми и неровными.

Походишь по таким — и мигом намозолишь подушечки больших пальцев ног, но местные привыкли. Все лучше, чем по колено в грязи пробираться или с одной прогнившей доски на другую прыгать.

Район Уве не понравился, он завертел головой по сторонам и спросил:

— Куда мы едем?

— Увидишь, — отмахнулся от него Микаэль.

— Может, хоть перекусим? — вздохнул школяр, глянув на харчевню, из которой одуряюще пахло жареной рыбой.

— Там покормят, — отрезал маэстро Салазар.

Мы поехали дальше, и на смену аромату жареной рыбы пришел запах рыбы свежей. Улица вывернула к рынку — рыбному, разумеется. Басовито загудел гомон голосов, растеклась между торговых рядов толпа покупателей, брусчатку усеяла серебристая чешуя, начали попадаться кухарки и домохозяйки, уносившие покупки в выложенных травой корзинах.

В толпу мы не полезли, поскакали по самому краю, но очень скоро оказались вынуждены придержать лошадей, когда впереди случилось небольшое столпотворение. Как оказалось зеваки собрались послушать какого-то вполне приличного вида бюргера, высокую тулью шляпы которого отмечала броская белая лента. Тот взгромоздился на бочонок и орал, размахивая руками:

— Про-о-одался! Узурпатору власти небесной про-о-одался, проклятому догматику! Лжецу, клятвопреступнику и мздоимцу! И сам таким стал! Душа его теперь суть выгребная яма смердящая, нечистотами наполненная! И всякий, кто идет за ним… Всякий, кто исполняет приказы, — ничуть не лучше! Закрыт им отныне вход на небеса обетованные!

Голос у чудака оказался сильным и хорошо поставленным, он легко перекрывал рыночный шум, и люди останавливались, заслышав его, начинали внимать крикам — кто из чистого любопытства, а кто и понимающе кивал. Впрочем, нашлись и несогласные, но пробиться к возвышавшемуся над толпой кликуше им оказалось совсем непросто: того окружало кольцо немолодых крепких мужиков, они и заворачивали возмущенных горожан обратно. Недовольным только и оставалось, что свистеть, улюлюкать да швыряться гнилыми овощами. Тут и там разгорались стычки, но горячие головы мигом остужала рыночная охрана, а вот с группой поддержки крикуна не связывались даже эти угрюмые громилы.

— О ком это, магистр? — спросил меня Уве.

Я не имел ответа на этот вопрос и тронул за плечо Микаэля:

— Давай выбираться отсюда.

Маэстро Салазар кивнул и направил лошадь дальше, заставляя людей расступаться с нашего пути. Выехали понемногу, никто особо даже не возмущался. Да еще с одной из улиц вывернул отряд городской стражи, и возмутитель спокойствия мигом спрыгнул с бочонка; тогда начали расходиться и зеваки.

Микаэль уверенно миновал несколько кварталов, въезды в которые караулили компании подмастерьев, и на смену замощенной речными голышами дороге пришли сначала деревянные мостовые, а затем копыта лошадей и вовсе зачавкали по грязи. Дома стали обшарпанными, с бревенчатыми вторыми и третьими этажами, а публика — не слишком респектабельной, но бретера это нисколько не волновало. Разве что когда за нами увязалась шумная ватага мальчишек, он обернулся и столь грозно клацнул зубами, что те без промедления пустились наутек.

В дорожной грязи тут и там встречались пятна выплеснутых на улицу помоев, валялось содержимое опорожненных из окон ночных горшков. По сточным канавам в сторону реки медленно-медленно текла зловонная бурая жижа, дома нависли над дорогой, воздух сгустился, стал дымным и будто бы липким. На протянутых меж домами веревках висело застиранное и заштопанное постельное белье.

Я взопрел в поддетых под камзол кольчуге и жакете, и не только от жары. Очень уж выразительные взгляды кидали нам вслед местные обитатели, а на смену приглядывавшим за порядком подмастерьям пришли молодчики из уличных банд. Они стояли на перекрестках, озирая свои владения, и непременно попытались бы завладеть нашим имуществом, если б не оружие.

Судя по черным курчавым бородкам, заправляли в округе выходцы с побережья Длинного моря, полагавшиеся в империи главными бузотерами после лаварцев и сарциан, но вооружены мы были до зубов, только это и спасало от посягательств. Даже оскорблений вдогонку не звучало.

— Куда-то мы не туда едем, — проворчал Уве, обеспокоенно озираясь.

Марта ничего не сказала, но по тому, как ее пальцы поглаживали рукоять ножа, становилось ясно, что она всецело разделяет сомнения школяра.

— Специально вас так повел, — ухмыльнулся маэстро Салазар в усы. — Ренмель — великий город, но и здесь есть свои помойки, куда чужакам заходить не следует. Уясните это раз и навсегда!

Уве передернул плечами, но определенное впечатление слова бретера на него все же произвели.

— Да, малыш, — кивнул Микаэль. — Вспомни Нистадд в Регенмаре, здесь зачастую все много хуже.

Тут дома немного расступились, и показалась небольшая церквушка. Перед ней и за выставленными на улицу столиками таверны обнаружились преимущественно смуглые и горбоносые соотечественники маэстро Салазара. Он окинул их внимательным взглядом, но даже не подумал поприветствовать и повернул направо. Мы проехали через два или три уже далеко не столь запущенных квартала и очутились у набережной Рейга. Тогда и стало ясно, что обогнуть трущобы никакой возможности не было, поскольку от самой цитадели Ангела вдоль берега тянулся речной порт с причалами, складами и пакгаузами.

Имелись пристани и здесь; у них покачивались ялики, небольшие рыбацкие баркасы и вытянутые весельные галеры.

— Местные предпочитают до центра добираться по воде, — просветил нас Микаэль. — Меньше риск нарваться на грабителей. Здесь почти у каждого собственная лодка. А нет — тоже не беда, можно незадорого арендовать прямо вместе с гребцами.

Застройка у реки и в самом деле выглядела несказанно основательней и богаче, нежели кварталы, оставшиеся позади. Некоторые особняки стояли прямо на берегу, от них к воде уходили ступени частных причалов, местами и вовсе имелась возможность заплывать на лодках сразу в дом; на случай паводка первые этажи делали нежилыми и очень высокими. А вот у зданий, отделенных от реки набережной, там располагались кафе, лавки и магазины.

— Широкая какая! — не удержалась от удивленного возгласа Марта, пораженная беспредельной гладью, по которой, помимо весельных барж, плыли и парусные суда.

Налетел свежий ветерок, я придержал шляпу и вгляделся в растекшуюся над водой туманную дымку. Несмотря на значительное расстояние, противоположный берег просматривался четко, были видны силуэты зданий, сверкали на солнце многочисленные купола церквей. Сбоку через Рейг протянулась каменная полоса моста. Это невероятное по своим размерам сооружение было выстроено еще во времена прежней империи, и проложили его не напрямик, а через три острова. На двух из них стояли гарнизоны светлейшего государя, а самый дальний находился под контролем догматиков.

— Магистр! — обратился ко мне Уве. — А Сияющие Чертоги отсюда видно?

— Даже не знаю, — покачал я головой и поскакал вслед за Микаэлем.

Очень скоро тот свернул с набережной, но вновь блуждать по окрестным переулкам не пришлось — почти сразу бретер направил своего жеребца в арку, отмеченную вывеской со ступой и пестиком.

— Аптека? — возмутился Уве. — Он привел нас к аптекарю?!

Волновался школяр напрасно: помимо аптечной лавки, во внутреннем дворике обнаружился еще и приемный покой лекаря. Маэстро Салазар заходить туда не стал, а вместо этого сунул в рот два пальца и свистнул столь пронзительно, что зазвенело в ушах, наши кони и вовсе нервно присели и подались назад. Этого бретеру показалось мало, и он во всю глотку крикнул:

— Эстебан! Выходи, пройдоха!

Уве обеспокоенно оглянулся и с тревогой посмотрел на меня, я лишь пожал плечами.

— Эстебан! — вновь рявкнул маэстро Салазар. — Хватит прятаться! Не заставляй меня подниматься!

В одном из окон мелькнуло женское лицо, в другом мне почудился силуэт приземистого старика, а затем на галерею второго этажа вышел смуглый и черноволосый лаварец в просторном белом балахоне — молодой, но уже с сединой в короткой бородке и с глубокими морщинками, разбегавшимися от уголков карих глаз к вискам.

— Скажи, Эстебан, мы с тобой друзья? — обратился к нему бретер с неожиданно прорезавшимся в голосе южным акцентом.

Лекарь кивнул и, как мне показалось, без всякого воодушевления признал:

— Друзья, Микаэль.

— Вот! — обрадовался маэстро Салазар и наставил указательный палец на Уве. — У меня есть друзья! А ты не верил!

Школяр лишь фыркнул и отвернулся, а бретер выпрыгнул из седла, накинул поводья на коновязь и начал подниматься по лестнице к своему вновь обретенному другу. Я тоже оставаться внизу не стал и последовал за подручным, предупредив перед тем Уве и Марту, чтобы за нами не совались и посматривали по сторонам.

Когда Микаэль поднялся на галерею второго этажа, Эстебан невольно попятился от него и отступил за порог.

— Думал, не найду? — спросил бретер, шагнув следом.

— Знал, что найдешь, — быстро ответил лекарь.

— За тобой должок.

Эстебан оказался не робкого десятка, а быть может, просто не видел смысла унижаться, он скрестил руки на груди и хмуро бросил:

— С какой стати? Ты бы меня и слушать не стал! Только на смех поднял!

— Мог бы попытаться, — отрезал маэстро Салазар. — Должен был попытаться! Мы же были друзьями! С друзьями так не поступают!

— Были друзьями? — уточнил лекарь.

— Были, Эстебан. Уже только были, — подтвердил бретер и покрутил ус. — Но долг никуда не делся.

— Чего тебе нужно, Микаэль? — с тяжким вздохом спросил Эстебан и повел рукой. — Как видишь, я не бедствую, но и больших богатств не стяжал. Я лишь скромный лекарь-ритуалист, не маэстро-истинный.

— Так все дело в этом? — оскалился бретер. — Ты поэтому не счел нужным поговорить со мной?

— Долг, Микаэль. Чего ты хочешь?

Маэстро Салазар пару мгновений шумно дышал, грозно раздувая крылья крупного носа, затем убрал ладонь с рукояти шпаги и поскреб заросший колючей черной щетиной подбородок.

— Чего я хочу? — хмыкнул он и перечислил: — Жилье, стол, твое время. Не слишком много времени, до конца лета.

Эстебан уставился на бывшего друга во все глаза:

— О чем ты, Микаэль?

— Возьмешь на пару месяцев ученика, — пояснил бретер. — Натаскаешь, как сможешь. На этом все, будем в расчете.

Лекарь надолго задумался, потом спросил:

— Кого?

Маэстро Салазар поманил его за собой, вышел на галерею и указал вниз:

— Ее.

— Кого ее? — не понял Эстебан.

— Девчонку в мужском платье. Не беспокойся, после оденется, как и подобает сеньорите. Что-то она уже умеет и скальпелем пациента не зарежет, но лучше начинай с азов. Юнец просто поживет с ней, будет учить арифметике. К концу лета они уедут в Кальворт.

— Во что ты меня хочешь впутать, Микаэль? Мне все это не нравится!

— Плевать, что тебе нравится, а что нет! — отрезал маэстро Салазар. — Такова цена, но могу взять и кровью!

Эстебан сначала побледнел, затем покраснел, но, прежде чем бывшие друзья успели наговорить друг другу глупостей и схватиться за оружие, я поднял руку со служебным перстнем.

— Как магистр Вселенской комиссии я присматриваю за этой девицей, — сказал я лекарю. — Никаких неприятностей не будет.

— Хорошо, — сразу сдался Эстебан. — Вы тоже хотите остановиться в моем доме?

— Нет! — рыкнул маэстро Салазар. — Приютишь эту парочку, мы найдем себе жилье сами.

Лекарь кивнул и обратился ко мне:

— Мой знакомый сдает комнаты над таверной «Счастливый штурвал». Это совсем рядом, дом со штурвалом дальше по набережной. Можете остановиться там.

— Благодарю за совет, — кивнул я и начал спускаться по лестнице.

Микаэль двинулся следом, но сразу обернулся и негромко сказал:

— Я убил его. Отрезал Тибальту его набитую дерьмом голову и помочился на труп. Вот так!

Больше он не сказал лекарю ни слова.

Надолго в доме Эстебана, а точнее — его тестя-аптекаря, которому и принадлежал особняк, мы не задержались. Оставили обживаться Уве и Марту, а сами забрали их коней и осла и отправились проверить квартиры над таверной, о которой рассказал лекарь.

— Что у вас за счеты? — спросил я Микаэля, когда мы подъехали к набережной.

— Учились у одного профессора, там и сдружились, — невпопад ответил бретер. — Я ведь тоже учился в университете. Год для получения лицензии, без этого никак не обойтись, ты же знаешь.

— Вопрос был не о том.

Маэстро Салазар повертел шеей, будто ему начал давить воротник сорочки, после пояснил:

— Мы продолжали общаться после окончания обучения. Когда среди соседей начала расходиться ересь скопидомов, Эстебан просто взял и уехал в Ренмель. Ничего мне не сказал.

— Ты бы его не послушал.

— Не послушал, да. Но предупредить меня он должен был в любом случае. Мы были друзьями.

И вот с этим утверждением я спорить не стал.

Таверна занимала первый этаж добротного углового здания, сложенного из серого камня, вместо вывески на фасаде висел штурвал, явно настоящий, снятый с корабля. Я оставил Микаэля приглядывать за лошадьми, а сам зашел в питейное заведение и справился насчет жилья. Зашел удачно — бородач за стойкой, помимо бара, отвечал еще и за квартиры на верхних этажах. Мы быстро столковались о плате за апартаменты и стойла в конюшне, распрягли коней и потащили пожитки в арендованные комнаты.

Вид из окон не слишком просторного жилья открывался на Рейг. Осенью и зимой здесь должно было дуть из всех щелей, вот сейчас налетавший от реки свежий ветерок оказался весьма уместен, поскольку худо-бедно разгонял удушающую жару.

Микаэль кинул вещевой мешок в угол своей комнаты, встал в дверях и навалился плечом на косяк:

— Так понимаю, у нас сегодня дел невпроворот?

Я разложил на кровати сменную одежду, обернулся и кивнул:

— Все верно понимаешь.

Бретер поморщился, отлип от косяка и скрылся в своей комнате.

— Пойду промочу горло, — сообщил он мне, сменив камзол на дублет.

— На вино не налегай! — крикнул я вдогонку, а сам, прежде чем переодеться в парадное платье, сполоснул от дорожной пыли лицо и шею под рукомойником.

Пропахшую потом одежду побросал к двери, кольчугу убрал в саквояж, сверху пристроил пистоли, которые намеревался сдать для обслуживания колесцовых замков оружейнику.

После этого я придирчиво оглядел здоровенный сундук, усиленный железными полосами, положил в него ручную бомбу, по диагонали пристроил чехол с мушкетом, накидал еще какую-то мелочевку и поставил сбоку ящичек с бутылкой рома. Туда же отправил мешочек с перстнями; на пальцах оставил только две печатки: золотую — магистра Вселенской комиссии по этике и серебряную, с червонной накладкой — лиценциата тайных искусств. Затем провернул в замке ржавый ключ и сокрушенно покачал головой — с подобным запором было под силу справиться и ребенку. Пришлось браться за волшебную палочку и накладывать охранные чары. Плетение получилось не слишком сложным, но в левую кисть вгрызлась позабытая за последнее время ломота.

Провозился я в итоге не слишком долго и все же, когда спустился в общий зал, Микаэля там уже не застал. Не стал задерживаться в таверне и сам, только предупредил управляющего, чтобы отнесли в прачечную грязную одежду и вычистили сапоги, и вышел на улицу.

Маэстро Салазар стоял у парапета набережной, попивал вино и с безучастным видом озирал гладь Рейга, над которой с пронзительными криками носились белые чайки.

— Мик! — окликнул я бретера, но тот не обернулся, лишь вскинул руку, давая понять, что услышал меня.

Я подошел посмотреть, что именно так заинтересовало Микаэля, встал рядом и понимающе усмехнулся. Дул легкий ветерок, по воде бежала невысокая волна, раскачивая причалившую к набережной лодку, и полноватый молодой человек, выбираясь из той, едва не свалился в воду. Но комментарий в своей неизменной стихотворной форме маэстро Салазар отпустил совсем по иному поводу:

Количеству золотого шитья на камзоле и шляпе молодого человека и в самом деле могла бы позавидовать любая модница, хватало на пухлых пальцах и перстней. При этом ни один из них не посверкивал родовым гербом, да и толстую цепь на шее, в отличие от дворянских, не оттягивал фамильный медальон. Как есть — богатенький бюргер, тут Микаэль все подметил верно.

Но при всем при том на ремне молодого человека висели ножны со шпагой, и полная ладонь легла на ее рукоять еще прежде, чем маэстро Салазар проговорил свое двустишие до конца.

— Прикуси язык, а не то его укоротят!

Угроза привела Микаэля в чудеснейшее расположение духа, и он экспромтом выдал очередной стишок:

Уж не знаю, какая муха укусила бретера, раз он всерьез вознамерился довести дело до поединка, но выбранный им противник оказался то ли не по годам рассудительным, то ли попросту трусоватым. Обнажать оружие или бросать вызов на формальный поединок молодой человек и не подумал, вместо этого сыпанул на доски пристани полпригоршни мелких серебряных монет:

— Ну-ка, обломайте этому наглецу бока!

Четверо лодочников мигом бросили дыбиться и кинулись собирать деньги, а после похватали шесты и устремились к лестнице на набережную, всерьез намереваясь побить оскорбившего их нанимателя наглеца. И, надо сказать, Микаэль подобного поворота никак не ожидал. Палки были длинными, что твои копья, пользоваться ими лодочники точно умели. У них имелись все шансы поколотить бретера, и даже так отступать тот не стал и потянул из ножен шпагу.

Ангелы небесные, ну что за напасть!

Маэстро вполне мог первым открыть счет и деморализовать тем остальных, но любой из возможных исходов схватки меня категорически не устраивал, и я коротко шикнул на подручного:

— Уймись! — а сам потянул из-за ремня волшебную палочку. — Ну-ка, назад!

Желающих связываться с колдуном не нашлось, и лодочники спешно спустились обратно на пристань. А вот красный будто рак молодчик и не подумал отступиться.

— Он оскорбил меня! Задета моя честь! — закричал молодой человек, брызжа слюной.

— Так брось вызов! — посоветовал я. — Нет? Ну и проваливай!

Мой визави оглянулся на лодочников, не дождался от них поддержки, возмущенно засопел и потопал прочь. Его слуга поспешил следом.

— Какое беспримерное падение нравов! — пожаловался маэстро Салазар. — Это просто возмутительно!

— Хватит бросаться на людей! — потребовал я. — Ничем хорошим для тебя это в столице не закончится!

Микаэль только фыркнул, жестом подозвал стоявшего на крыльце таверны мальчишку и велел тому отнести обратно пустую кружку. Мы спустились на пристань, и лодочники насторожились, не зная, чего теперь от нас ждать.

— Кто возьмется довезти до университета? — спросил я, поспешив развеять их опасения.

Мужички переглянулись, и один из них направился к лодке; как видно, в этой компании было заранее обговорено, чья очередь брать клиента. Я ступил в утлое суденышко и кинул звякнувший металлом саквояж под ноги, а сам уселся на банку. Маэстро Салазар тоже задерживаться на пристани не стал и присоединился к нам.

— Извиняйте, сеньоры, — повинился тогда рябой лодочник и оттолкнулся шестом от пристани. — Мы ж не со зла, семьи кормить надо.

— Да все понятно! — отмахнулся я и ухватился за борт лодки, когда ту начало раскачивать на волнах.

Микаэль и вовсе промолчал, и тогда рябой обратился уже конкретно к нему:

— Зря ваша милость юнца задирать стала. Это сын Кристофа-ростовщика, а при том всяка погань вертится, долги вышибает. Могут и вас… того…

— Поживем — увидим, — небрежно обронил бретер, потом усмехнулся. — Благодарю за предупреждение.

Лодочник кивнул, еще раз оттолкнулся от дна шестом и сменил его на весло, поскольку нас почти сразу вынесло на глубину. Дальше плыли молча. По берегу потянулись причалы речного порта, и гребец начал искусно лавировать между весельными баржами, рыбацкими баркасами и торговыми парусниками, ему стало не до разговоров. После пришлось перебарывать течение впадавшего в Рейг притока, который так и норовил отнести лодку подальше от громады цитадели Ангела. Крепость щерилась во все стороны бойницами, ее батареи не только прикрывали порт, но и могли снести всех и каждого с Великого моста, как именовалась переправа через Рейг.

Дальше лодка оставила позади пристань монастыря Поступи Пророка и высоченные каменные стены, за которыми укрылась от мирской суеты обитель, и очутилась у исполинских опор моста, проплыла под ним и свернула в выходивший на Южную набережную канал. Качка сразу пропала, и стихло течение, зато теперь гребцу приходилось демонстрировать чудеса изворотливости, дабы избежать столкновений со встречными лодками. Тут уж он растерял всю свою невозмутимость и принялся сыпать проклятиями и богохульствами, что твой ландскнехт. Но — доплыли.

Прежде чем подняться по каменным ступеням спускавшейся к самой воде лестницы, я сунул лодочнику грош и достал из кошеля серебряную монету помельче:

— Накину грешель, если встретишь нас здесь в восемь вечера.

Рябой запустил руку под круглую шапочку и поскреб затылок.

— Могу подождать вашу милость на пристани под Великим мостом, — предложил он. — Отсюда гоняют.

И точно — даже эта мимолетная заминка привела к тому, что из лодки, плывшей за нами следом, понеслась отборная брань. Гребец в долгу не остался и ответил тем же, но сразу отвлекся и посмотрел на меня:

— Что скажет ваша милость?

— По рукам.

Я кинул лодочнику мелкую монетку и поднялся к стоявшему у парапета набережной Микаэлю. Бретер с тоской глянул на веранду питейного заведения, где было не протолкнуться от юнцов в безвкусно броских одеяниях, и столько почудилось в его взгляде зависти к этой компании, что на миг сделалось не по себе.

— О-хо-хо, — вздохнул маэстро Салазар. — Хорошо школярам на вакациях, всех забот — денег на выпивку сыскать.

— Мик, — обратился я к подручному, — не подведи меня. Не вздумай напиться, прежде чем покончим с делами.

— Со всеми делами разве что на том свете покончим, а на небесах не наливают, знаешь ли!

— Так нам вознесение на небеса и не грозит, — хмыкнул я, снял шляпу и несколько раз обмахнул ею лицо.

У реки зной худо-бедно разгонял свежий ветерок, а в городе не ощущалось ни малейшего дуновения воздуха. Вся надежда была на белые кудлатые облачка, которые к исходу дня вполне могли обернуться грозовыми тучами и пролить на столицу освежающий дождь.

— Ладно, идем!

И мы пошли. Несмотря на уже начавшиеся каникулы, в университетской округе оказалось на удивление людно, и в пивных не было свободных мест, не на всех хватало даже выставленных на улицу столов. Школяры толпились у входов в таверны, пили и закусывали острыми жареными колбасками стоя. Разносчицы обходили их, раздавали с подносов кружки, убирали плату в нагрудные карманы фартуков и спешили за новыми порциями вина и пива, а юнцы точно так же курсировали, только к сточным канавам и обратно.

И еще все понемногу стягивались к площади у главного корпуса университета, откуда доносился перестук барабанов, пронзительный визг дудок и слаженный рев подвыпивших школяров. Мы с Микаэлем переглянулись и, не сговариваясь, свернули на соседнюю улочку, решив обойти это столпотворение стороной.

Не вышло. На следующем перекрестке пришлось пропускать длиннющую процессию разгоряченных молодчиков в бело-сине-зеленых одеяниях цветов столичного университета. Вырядились те почище ландскнехтов: все красовались беретами и шляпами с длинными перьями, пышными рукавами и штанинами с декоративными разрезами, начищенными до блеска кожаными туфлями с загнутыми носами. Тут же вышагивали музыканты с барабанами и длинными дудками, которые заканчивались широкими раструбами. Шум и гвалт стоял такой, что заложило уши.

И так — снова и снова. Разгоряченные лица, распахнутые в крике рты, мокрые от пота рубахи. И просто море агрессии и азарта.

Микаэль уставился на меня с немым изумлением, но я лишь махнул рукой. Видят небеса, не имело смысла надрывать глотку, пытаясь переорать толпу. Слова попросту канули бы в творящемся кругом бедламе.

В отличие от подручного, для меня происходящее загадки не составляло. Просто в сопровождении многочисленных болельщиков выдвигалась на игру в мяч команда университетского округа. Забава эта была чрезвычайно популярна в Ренмеле, участвовали в ней решительно все кварталы, цеха и общины, благо особой сложностью правила не отличались. По сути, правил было два: запрещалось использовать любое оружие и доспехи, а для победы требовалось занести набитый рваньем кожаный мяч на базу противника. И не имело никакого значения, получится добиться этого хитроумными передачами-бросками или путем прорыва обороны соперника в кулачной сшибке. Без драк, к слову, не обходился ни один матч, и знакомые профессора-медики утверждали, что по тяжести травм и количеству жертв игра уступала разве что дуэлям.

Команда наконец миновала переулок, мы с Микаэлем вломились в поредевший хвост процессии, перешли через дорогу и двинулись в обход университета к столичной резиденции Вселенской комиссии по этике. На ходу я просветил бретера о правилах игры в мяч, и тот презрительно фыркнул:

— Развлечение черни!

— А вот тут, друг мой, ты не прав. Случалось сходиться в схватке за обладание кубком маркизам и герцогам.

Маэстро Салазар лишь скептически хмыкнул, а я придержал его и сказал:

— Нам сюда.

Бретер удивленно вскинулся, оглядел вывеску в форме щита с перекрещенными на нем шпагой и мушкетом и уточнил:

— Оружейник?

— Именно, — подтвердил я и толкнул дверь.

Звякнувший колокольчик привлек внимание подметавшего пол вихрастого паренька, он выпрямился и спросил:

— Чем могу служить, сеньоры?

Я не обратил ни малейшего внимания на увешанные шпагами, кинжалами и арбалетами стены и болванов в кольчугах, кирасах и шлемах, прошел мимо зарешеченных шкафов с мушкетами и пистолями прямо к прилавку и выставил на него саквояж.

— Мастера позови, — потребовал у парня.

Тот обернулся к сидевшему в темной нише охраннику, и громила с изуродованной ножевым шрамом физиономией поднялся с табурета, повел мощными плечами, хрустнул пальцами.

— Зови, — разрешил он, а сам остался стоять.

Вид Микаэля ему доверия явно не внушил, да и мой, полагаю, тоже.

А вот когда через несколько минут со второго этажа спустился хозяин оружейной лавки, он всплеснул руками и расплылся в широкой улыбке:

— Магистр вон Черен! Безмерно рад вас видеть!

— У вас поразительная память на лица, мастер Корнас, — улыбнулся в ответ и я.

Костлявый старик с клочковатой седой бородой постучал себя указательным пальцем по морщинистому виску.

— Вы мне льстите, магистр! Просто не до конца еще прокисло содержимое этого бурдюка, только и всего! — Он вытер ладони о ветошь, сунул ее в карман кожаного фартука и перешел к делу: — С чем пожаловали?

Я расстегнул саквояж и выудил из него матерчатый сверток с кольчугой, которую в свое время приобрел именно в этой лавке. Мастер развернул ткань, разложил доспех на прилавке, оценивающе оглядел распоротые кольца и покачал головой:

— Ну что за безобразие! Испортили такую замечательную вещь!

— И чуть не испортили меня, — поддакнул я. — Мерзавцы, что и говорить!

Старик покривил уголок рта:

— На вас, молодых, все заживает как на собаках, а такое плетение сам я восстанавливать не возьмусь. Слишком тонкая работа. Придется отсыпать мастеру. Иначе никак, иначе никаких гарантий!

Я не стал спорить, только уточнил:

— И много времени это займет?

Хозяин лавки поднял глаза к потолку, беззвучно пошевелил губами, затем объявил:

— В седмицу-две уложимся. Устроит?

— Еще понадобится новый стеганый жакет, — предупредил я, поскольку старый не только изрядно пропитался кровью, но и поистрепался. — И вот. Возьметесь почистить замки?

Старик взглянул на футляр с колесцовыми пистолями и кивнул:

— Дело знакомое, возьмусь. К утру будут как новенькие.

Меня озвученный срок всецело устроил, и я достал кошель. Не стал справляться о задатке и внес всю сумму сразу, заодно оставил мастеру и саквояж. Когда после скрепившего сделку рукопожатия попрощался с хозяином и вышел за дверь, Микаэль не преминул проворчать:

— Не самое удачное время расставаться с оружием.

— После купания в ручье полагаться на пистоли не такая уж хорошая идея, — резонно возразил я. — И при мне шпага!

Микаэль только вздохнул и давать оценку моим способностям фехтовальщика не стал. Я искоса глянул на него, дошел до небольшой площади, на которую выходил фасад дворца Вселенской комиссии — а иначе этот особняк было и не назвать! — и предупредил:

— За мной не иди, подыщи трактир поблизости и займи стол, чтобы оттуда просматривался парадный ход.

— Ждешь проблем? — уточнил Микаэль.

— Хочу быть к ним готовым. Не вижу смысла проявлять беспечность, знаешь ли.

— Уверен, что тебя выпустят, а не кинут в каменный мешок или не сунут нож в спину? Не лучше мне пойти с тобой?

— Не льсти себе, решат арестовать, ты не поможешь, — усмехнулся я. — И нет, меня не станут убивать в отделении, там слишком много лишних глаз. Если Гепард отдаст такого рода распоряжение или уведомит о моем появлении герхардианцев, то нападут на выходе.

— И мне, получается, много не пить… — с недовольной миной проворчал бретер.

— Именно! — рассмеялся я, похлопал его по плечу и двинулся навстречу неизвестности.

И хорошо, если только ей…

Столичное отделение Вселенской комиссии занимало дворец о пяти этажах, выстроенный огромным квадратом, с просторным внутренним двором и башенками по углам здания. Белый мрамор облицовки вкупе с мраморными статуями львов на фронтоне и по обеим сторонам от парадного входа придавал зданию возвышенный вид, но даже школяры-желторотики знали — человеку со стороны внутри ничего хорошего не светит.

Идти туда нисколько не хотелось, да только по прибытии в город следовало незамедлительно отметиться в канцелярии, и в моем случае всякое промедление могло обернуться неприятностями серьезней некуда. Я передернул плечами и решительно двинулся через площадь. На ходу застегнул на все пуговицы сорочку, дабы не выглядеть в глазах коллег не знающим правил приличия невежде, поднялся по гранитным ступеням крыльца и потянул на себя ручку входных дверей со створками высотой в полтора человеческих роста. После не без душевного волнения шагнул в полумрак коридора, продемонстрировал караульному служебный перстень и знакомой дорогой двинулся докладывать о своем прибытии дежурному клерку.

Тот долго рылся в бумагах, поднял целую тучу пыли и в итоге сообщил, что распоряжения на мой счет отсутствуют, но согласно отметке все необходимые пояснения должен дать его непосредственный руководитель. Заведующий канцелярией оказался на редкость занятым человеком, я сумел попасть к нему на прием только через час, и это еще пришлось ломиться в кабинет чуть ли не силой. Ситуацию разговор нисколько не прояснил; мне было предложено проявить терпение и дать время подчиненным магистра-заведующего следовать установленным процедурам. Письменным приказом канцлера я не располагал, поэтому был вынужден ждать, пока клерки уведомят о появлении опального магистра Филиппа Олеандра вон Черена всех заинтересованных лиц, но до конца рабочего дня обо мне так никто и не вспомнил.

Разумеется, я вполне мог пройтись по знакомым или даже попытаться получить аудиенцию у куратора из числа вице-канцлеров, но решил не мозолить лишний раз глаза коллегам и делать этого не стал. Если уж на то пошло, столь откровенное пренебрежение со стороны руководства отнюдь не ввергло меня в уныние — скорее наоборот, подарило надежду на благоприятное развитие событий.

Вот только и отправляться восвояси несолоно хлебавши я не пожелал и вновь пошел на приступ кабинета заведующего канцелярией. Сухопарый сеньор лет пятидесяти оторвался от заполнения гроссбуха, страдальчески вздохнул и развел руками:

— Ничем не могу помочь, магистр. Пока что насчет вас никаких распоряжений не поступало. Приходите завтра.

— Непременно приду, — пообещал я. — Но хотелось бы получить свидетельство, что я приходил сюда и сегодня.

Заведующий канцелярии скорчил кислую мину и все же соизволил поставить свою закорючку на выложенной перед ним подорожной.

— Благодарю, — улыбнулся я и покинул кабинет, а уже за дверью рассмотрел надпись и беззвучно выругался.

Ангелы небесные! Ну что за крючкотвор?! Не преминул сделать приписку к дате «шесть часов пополудни». Ну вот какие «шесть часов», скажите на милость, а? Полдня здесь впустую убил!

Отделение Вселенской комиссии в итоге я покинул безмерно раздраженным, но вместе с тем с надеждой на лучшее. В конце концов, если сразу не вручили повестку на дисциплинарное разбирательство или тем паче не взяли под белы рученьки и не поволокли на допрос магистры-дознаватели, значит, недавние события в Регенмаре в той или иной мере свою актуальность уже утратили. Иначе бы обо мне точно не забыли.

С крыльца я внимательно оглядел площадь, благо, в отличие от университетской округи, праздная публика обходила ее стороной, разве что в тавернах степенно ужинали почтенные сеньоры да караулили на углу клиентов извозчики и носильщики портшезов. К вечеру белесые облачка заметно потемнели и затянули все небо, где-то вдалеке уже рокотали приглушенные раскаты грома. Прохладней при этом особо не стало, все же напарило за день изрядно, и мостовые только-только начинали остывать.

Не заметив ничего подозрительного, я спустился с крыльца и двинулся к переулку, в котором расстался с Микаэлем. Прошелся, разглядывая вынесенные в галереи столы, заметил бретера и замедлил шаг, но после мимолетной заминки двинулся дальше. Очень уж безразличным взглядом скользнул по мне маэстро Салазар, да еще и не подумал помахать рукой, лишь приложился к оловянной кружке и демонстративно отвернулся.

По спине побежали мурашки, захотелось резко обернуться, но сдержался, только шпагу на боку поправил да голову в плечи втянул, а сам так и продолжил идти по переулку, удаляясь от шума и суеты закусочных. Проход сузился, с другой стороны потянулась стена с закрытыми ставнями оконцами, в галерее сгустились тени. Тут-то из-за колонны и выступил человек. Стальным отблеском высветился обнаженный клинок в его опущенной руке, а за спиной — быстрые шаги!

Вытягивая из ножен шпагу, я оглянулся и увидел, что сзади набегают два бретера, а вслед за ними несется маэстро Салазар. Охотники превратились в жертвы, даже не успев этого осознать. Удар шпагой, тычок дагой — и вот уже на брусчатку валятся два безжизненных тела.

Загородивший мне дорогу бретер зарычал и ринулся в атаку, но учебные поединки с Микаэлем и Блондином не прошли даром, я уверенно парировал первый быстрый выпад и шагнул назад. Отбил следующий удар и вновь не стал ввязываться в схватку с неопределенным исходом, так и продолжил пятиться. Бретер взвинтил темп, по переулку заметался стальной звон.

Клац-клац! Клац-клац!

Удар, блок, шаг назад. Удар, блок, шаг назад. Удар…

Но нет — не удар, а обманный финт! А следом — рубящий мах!

Я не сумел парировать искусную атаку, зато вовремя отступил, и острие разминулось с лицом, а потом из-за моей спины выступил маэстро Салазар и в длинном выпаде проткнул убийцу насквозь. Острие клинка вышло меж лопаток, человек захрипел и упал на колени, чтобы почти сразу завалиться на бок; из его распахнутого рта хлынула кровь. Микаэль без лишних сантиментов уперся подошвой сапога в искаженное агонией лицо и рывком высвободил скрежетнувшую о ребра шпагу.

— Вот так! — хрипло сказал он и сразу встрепенулся, настороженно вслушался во вновь заполонившую переулок тишину.

Та уже не была абсолютной. Пусть сшибка и вышла скоротечной, но шуму мы наделали изрядно, сюда уже кто-то бежал, бренчала амуниция, слышались азартные крики. Такое похвальное рвение могла проявить и городская стража, но мне в столь благоприятное развитие событий почему-то не верилось. Маэстро Салазару — тоже.

— Бежим! — коротко выдохнул он и сорвался с места.

Я со всех ног припустил следом. В обычной ситуации ничего не стоило оторваться от преследователей в лабиринте темных улочек, но на следующем же перекрестке прямо перед нами остановилась запряженная парой гнедых жеребцов карета. Соскочили с запяток крепкие парни со шпагами, половчей перехватил мушкет охранник на козлах, с легким скрипом распахнулась лишенная гербов и эмблем дверца. А после голос с явственным акцентом уроженца того берега Рейга произнес:

— Ну что же вы медлите, де Черен? Мы вас заждались…