Ужин докторской коллегии факультета тайных искусств проходил в главном зале основного корпуса. На столы накрывали школяры из числа тех, кто получал стипендию и частично оплачивал обучение, пребывая в услужении у лекторов или своих состоятельных товарищей. Среди них оказался и Уве. Паренек меня не увидел, он смотрел под ноги, явно не желая ни с кем встречаться взглядом. Что ж, вполне понятная и простительная слабость после сегодняшнего конфуза!

Перед ужином я усердно надраил туфли и облачился в свой лучший наряд — бархатные штаны, расшитый серебром дублет и белую льняную сорочку с кружевными манжетами, но мог обойтись и повседневным платьем. Большинство собравшихся, полагаю, именно так и поступили. Впрочем, белой вороной я отнюдь не смотрелся: мои сверстники не упустили повод принарядиться; жаль только, пускать пыль в глаза было особо некому. В это мужское царство затесалась одна-единственная представительница прекрасного пола.

Светловолосая колдунья, изящная и стройная, показалась вполне достойной внимания сеньорой, но молодые люди по непонятной причине избегали ее общества; не стал навязываться и я.

В самом начале декан Келер представил меня собравшимся и вручил университетский перстень, а когда отзвучали жидкие аплодисменты, пригласил всех к столу. Мне выпало сесть в дальнем углу, но не стоило расценивать это как знак пренебрежения, ведь соседнее место занял профессор Иохим Шварц. Как видно, о моем желании побеседовать с наставником Ральфа декан не забыл.

Я бы и вовсе проникся к нему искренним уважением, если б не предварявшая трапезу речь. Она показалась просто бесконечной. Келер говорил, говорил и говорил. Лекторы внимали ему и потихоньку накладывали на тарелки еду. Полагаю, именно этого декан и дожидался. Он так ловко и неожиданно подвел свое выступление к новой теме, что следующий оратор оказался застигнут врасплох с набитым ртом.

Пока шла официальная часть, я разглядывал своих коллег, уделяя внимание не только внешности и манерам, но и эфирным телам. Ничего интересного не заметил, лишь раз столкнулся взглядом с сидевшей напротив дамой, и та не отвела серых глаз, посмотрела в ответ с некоторым даже вызовом. Я вежливо улыбнулся и скромно уставился в тарелку.

К счастью, долго разглагольствования не продлились, начали разливать вино, и все со спокойной совестью приступили к трапезе. Профессор Шварц поначалу оценивающе косился на меня, но после третьей кружки не утерпел и спросил:

— Как вы вообще здесь оказались, молодой человек?

Я вытер губы салфеткой и уточнил:

— Что вы имеете в виду, мэтр?

Лысину Иохима Шварца окружали остатки седых волос, они удивительным образом сочетались с его жиденькой бородкой и придавали профессору вид сказочного лесовика. Но глаза были умными и пока что ничуть не пьяными.

— Недостаток финансирования, — медленно и очень четко проговорил старикан. — Когда к нам пытались устроиться люди с отменными рекомендациями, канцлер всегда ссылался на недостаток финансирования. И увеличивал штат теологов. А тут — вы! Непонятно!

Я подлил профессору вина и улыбнулся:

— Все просто. Я здесь из-за племянника его преосвященства.

Сосед наморщил лоб.

— Как это понимать, молодой человек? — потребовал он объяснений.

— Вы разве не слышали? — разыграл я удивление. — Он страдает истощением эфирного тела.

— Разумеется, я слышал об этом! — возмутился Иохим Шварц. — Он мой ученик! Читал за меня школярам некоторые книги. Вы не представляете, молодой человек, как сложно отыскать исполнительного юношу на эту черновую работу! Они же все витают в облаках да бегают за юбками!

— Филипп, — подсказал я. — Меня зовут Филипп.

Профессор остро глянул из-под кудлатых бровей.

— Так что вы имели в виду, Филипп? Как ваше появление связано с Ральфом?

Я в очередной раз долил собеседнику вина и с улыбкой ответил:

— Его преосвященство близко к сердцу принял это происшествие. Он не хочет, чтобы такое повторилось с кем бы то ни было еще. Это вредит репутации университета.

Шварц отпил вина.

— Так вы должны наставить беспутную молодежь на путь истинный? — догадался он и рассмеялся. — Удачи!

— Мои задачи несколько шире, — ответил я чистую правду и попросил: — Расскажите о Ральфе. Это может оказаться полезным.

— Весьма и весьма достойный молодой человек, — сообщил профессор. — И очень упорный. Мог месяцами обдумывать какую-нибудь задачу, а потом — бац! — Шварц взмахнул рукой, едва не обдав меня вином, — и переходил на новый уровень. Думаю, он еще покажет себя. Истощение эфирного тела — это не приговор.

Я вежливо улыбнулся, вспомнив собрание книг в квартире Ральфа. Уверен, своему неожиданному прогрессу юное дарование было обязано не только живости ума и упорству, но и возможности приобретать отсутствующие в университетской библиотеке сочинения.

— Слышал, Ральф преподавал в частном порядке, — как бы невзначай заметил я.

— Вздор! — отмахнулся профессор. — Ральф не нуждался в деньгах. Все свое время он посвящал… ик!.. научной работе!

Выпитое подействовало на Иохима Шварца неожиданно резко, он потерял всякий интерес к беседе и уставился в кружку, что-то неразборчиво бормоча себе под нос. К этому времени присутствующие уже покончили с ужином и начали подниматься из-за стола с бокалами. Я присоединился к лекторам, и один из них — невысокий живчик, чья верхняя губа слегка приподнималась, открывая зубы, — немедленно взял меня в оборот.

— Слышал-слышал о представлении с беднягой Уве! — отсалютовал он стаканом с вином и заговорщицки подмигнул. — И как вам предмет всеобщего обожания?

Я вопросительно приподнял брови.

— Красотка Лорелей, разумеется! — пьяно рассмеялся лектор. — Уже грезите ею?

— Не мой типаж, — покачал я головой, если и покривив при этом душой, то лишь самую малость.

— Слышу глас рассудка! — провозгласил длинный словно жердь преподаватель с унылым лицом записного зануды. — Разве это правильно, если красота самоцвета зависит не от огранки и чистоты, а исключительно от оправы?

Живчик презрительно оттопырил нижнюю губу.

— Ну, с огранкой у нее тоже все в порядке! Что спереди, что сзади!

— Не соглашусь!

Я потихоньку отошел в сторону и придержал за руку профессора Шварца, не слишком твердо стоявшего на ногах.

— Не знал, что на факультете есть дамы.

Иохим зажмурил один глаз, рассматривая меня, затем оглянулся на светловолосую сеньору и сообщил:

— Эльза заведует университетской библиотекой. Она наша выпускница, мы ее… ик!.. не забываем…

Я препоручил профессора заботам одного из школяров, еще немного походил среди лекторов, поддерживая светскую беседу, но ничего полезного для себя из разговоров не почерпнул. В итоге как бы невзначай оказался рядом с заведующей библиотекой, заметил опустевший бокал у нее в руке и спросил:

— Что пьете, магистр?

Эльза, оказавшаяся лишь немногим старше меня, странно глянула в ответ, но все же сказала:

— Белое.

Я взял со стола початую бутылку и присмотрелся к этикетке.

— Мускат урожая шестьдесят девятого года. От «Белой башни», поставщика королевского двора Мерсано.

Эльза махнула рукой:

— Наливайте! Ничего в винах не понимаю.

Ладонь у нее оказалась узкой, с длинными изящными пальцами. Сама сеньора была тоже весьма изящна. Невысокая, ладная, стройная. Корсет платья охватывал тонкую талию и приподнимал не столь уж и маленькую грудь; на лебединой шее поблескивала жемчужная нить. Не юная красотка, но состоявшаяся дама, и при том весьма симпатичная.

Я выдернул пробку и представился:

— Меня зовут Филипп.

Заведующая библиотекой невесть чему рассмеялась, и я от неожиданности едва не промахнулся, лишь в последний момент направив вино в бокал, а не на платье собеседницы.

— Я знаю, как вас зовут, — заявила Эльза. — Все тут знают!

— В самом деле? — улыбнулся я. — Полагаете, речь декана слушали так уж внимательно?

— Филипп, вас представили в самом начале!

Голос у заведующей библиотекой оказался мелодичным, а смех удивительным образом добавлял ей привлекательности, он словно ломал маску холодной отчужденности, прогонял напускную строгость с умного лица, заставлял глаза искриться неподдельным весельем. На щеках появлялись ямочки, и это было… мило.

— Я — Эльза, — представилась она, протянув руку, и я поцеловал кончики пальцев, чем вновь рассмешил. — Достаточно было и рукопожатия!

— Хорошие манеры ничем не вытравить, — улыбнулся я и спросил: — Вы ведь заведуете университетской библиотекой?

Смех оборвался, лицо закаменело, взгляд уколол холодом. Похоже, по незнанию я наступил на больную мозоль, но не подал вида и продолжил строить из себя жизнерадостного идиота.

— Непременно посещу вас завтра.

— В самом деле? — отстраненно спросила Эльза, ясно давая понять, что разговор окончен.

— О да! В каждом новом университете я начинаю с изучения библиотеки. Не подумайте плохого! Я не коллекционер, меня интересуют лишь заключенные в книгах знания.

Взгляд Эльзы потеплел.

— И часто вам приходится менять место работы?

— Такова специфика моего курса.

— Наслышана.

Разговор вновь пошел на лад, и я поведал о некоторых учебных заведениях, где доводилось преподавать, а когда на затянувшуюся беседу начали обращать внимание, откланялся. Знакомство вышло полезным и приятным, но не стоило слишком уж открыто демонстрировать свой интерес. Это могло выйти боком.

Наполнив стакан, я поискал глазами профессора Шварца, не увидел его и присоединился к уже знакомым лекторам — низенькому живчику и долговязому зануде. Те изрядно набрались, их шуточки становились все соленей, а нескончаемые споры — громче. В конце концов я ускользнул от них, попрощался с деканом и отправился на квартиру.

Там приступил к изучению обгорелого пергамента, но, хоть и старался ограничивать себя в выпивке, голова после вина гудела. Буквы перед глазами расплывались, зажмуривай один глаз, не зажмуривай — не важно. Пришлось отложить все дела на завтра и лечь спать.

Проснулся с первыми петухами. За ночь комната выстыла, и выбираться из-под перины не хотелось, но Кован еще не явился, пришлось растапливать камин самому. Затем я надолго приложился к обколотому кувшину, благо Хорхе озаботился наполнить его с вечера, немного подумал, склонился над ведром и вылил остатки воды себе на голову. Сразу взбодрился.

Помолившись перед висевшим на стене образом, я разжег пару масляных светильников и выложил на стол книгу с заложенным между страниц обгоревшим клочком пергамента. Тот при нормальном освещении смотрелся совсем уж ветхо, выцветшие чернила было почти не разобрать даже через увеличительное стекло.

Ко всему прочему выяснилось, что староимперские письмена лишь вкраплялись в текст на незнакомом языке. Прочитать удалось несколько обрывочных слов.

«Солнце». «Слезы». «Камень». «Дыхание». «Чистота» или «невинность» — окончание обгорело, и оставалось только догадываться, что конкретно имелось в виду.

Виски заломило, в голове запульсировала боль, и я взялся за книгу о доимперской письменности из квартиры Ральфа, в которую вчера и вложил обгоревший пергамент. Принялся листать ее, выискивая похожие символы, но ничего подходящего на глаза так и не попалось. Нужный язык в книге описан не был.

Тупик? Отнюдь нет. Пергамент был важен для Ральфа, остается выяснить, где он его взял.

Я припомнил потеки воска на полу в комнате бакалавра и задумчиво потер подбородок. Вероятнее всего, Ральф работал в тот день допоздна, если не всю ночь напролет. Логично предположить, что он либо расшифровывал пергамент, либо переписывал его, а потом на него напали — во что верилось все меньше и меньше, — или он сам по какой-то неизвестной причине обратился к запределью, не озаботившись при этом надлежащей защитой.

Пытался вызвать духа, говорившего на мертвом языке? Но чем так важен этот пергамент? Пусть даже текст и написан во времена пророка, это вовсе не означает, что он содержит нечто действительно значимое.

Я взял обгорелый клочок пергамента и присмотрелся к его краю. Тот был неровный, словно раньше там проходил обтрепавшийся шов. Один лист из многих? Тогда где остальные? Забрали те два прохиндея, что обшарили квартиру, или в руки Ральфа попал лишь один пергамент из подшивки?

В дверь постучали, я отодвинул засов и впустил внутрь Хорхе. Выглядел он утомленным и не слишком довольным, да еще каким-то странно постаревшим.

— Случилось что? — обеспокоился я.

— Женщины! — только и вздохнул Кован.

Слуга не носил бороды, иначе я не преминул бы припомнить ему старую поговорку о седине и бесах, а так лишь покачал головой и вернулся за стол.

— Внизу накрывают завтрак, — оповестил меня Хорхе.

Я закрыл книгу с обгорелым пергаментом и поинтересовался:

— Узнал вчера что-нибудь полезное?

Кован наморщил лоб, припоминая услышанное от университетских слуг, и начал перечислять:

— У канцлера хворей, как блох у бродячей дворняги. Выпивка интересует его куда больше университетских дел, и всех это всемерно устраивает. Поговаривают, он не переживет эту зиму.

— Кто метит в преемники? — спросил я, стягивая через голову ночную сорочку.

— Декан факультета тайных искусств и его собрат-теолог. У теолога шансов больше — по слухам, ему благоволит епископ. Декан Келер амбициозен, но знает, когда следует отступить. Страстный книжник. Умные слова я не запомнил, понял только, что ему интересны старинные тома, и чем старше, тем лучше.

Я задумчиво хмыкнул. Увлечение декана пересекалось с версией, по которой в неприятности племянник епископа влип из-за некоего таинственного пергамента.

— Профессор Шварц в быту неприхотлив, получает небольшую ренту и потому жалованьем особо не дорожит. Учит лишь тех, кто хочет учиться сам. Всю черновую работу он переложил на плечи Ральфа, а теперь безуспешно ищет ему замену. Платит побольше многих, но из-за вздорного характера люди у него не задерживаются.

— Вполне в это верю, — усмехнулся я, натягивая штаны.

— Пьет редко, но всякий раз после факультетских сборищ его уносят домой школяры.

— Не важно! — отмахнулся я. — Что с Ральфом?

Хорхе неуверенно пожал плечами.

— Тут немного непонятно, магистр, — сказал он, помолчав. — Задирать его опасались, сам он никого не трогал. Раньше возглавлял сообщество «Орлы и камни», но, став бакалавром, от дел отошел. Говорят, преподавал в частном порядке, только никто не смог назвать ни одного школяра, платившего ему за уроки. Это и странно.

— Странно, да не очень, — вздохнул я, надевая сорочку.

Полагаю, все слухи о частных уроках нужны были для прикрытия интрижки с сеньоритой Розен. Неужели кто-то сумел проникнуть в эту тайну? Или появился претендент на денежную подработку у профессора Шварца? А быть может, сделали ход враги епископа? И ведь еще оставался таинственный пергамент! Чего-чего, а версий у меня хватало с избытком.

— Эльза! — сказал я.

— Простите, магистр?

— Разузнай о заведующей библиотекой, — попросил я слугу. — В этом деле могут быть замешаны книги, стоит потянуть за эту ниточку.

— Как скажете.

Я вздохнул:

— Так и скажу.

Эльза мне понравилась. Действительно понравилась, но это не повод сбрасывать ее со счетов. Опять же декан Келер — книжник, а она выпускница факультета тайных искусств и заведует университетской библиотекой. Совпадение или нечто большее? Стоит выяснить.

Я обулся, накинул камзол и подошел к двери, а там вновь обратил внимание на кислую физиономию слуги. Таким подавленным видеть Хорхе мне доводилось нечасто.

— Что там выкинула фрейлейн Герда на этот раз? — спросил я, не спеша выходить в коридор.

Кован немного поколебался, затем сказал:

— Ей снился сон. Белое сияние. Кто-то звал ее в свет.

— И?

— По нашим поверьям, белое сияние означает смерть, — нехотя пояснил Хорхе.

— Сны — это просто сны, — фыркнул я. — Ты слишком долго ее не уестествлял, вот и начала ей сниться всякая чушь.

Но Кован в ответ на мои слова лишь покачал головой:

— Женщинам моего народа снятся вещие сны.

— Она полукровка! — напомнил я. — А сны — это просто сны! Дурные, кошмарные и пугающие, но сны. Я ведь не делаю трагедию из своих кошмаров, ведь так?

Хорхе вздохнул:

— Не делаете, магистр.

Он явно хотел добавить что-то еще, но вовремя прикусил язык и отвел взгляд в сторону. Я был ему за это благодарен.

Помимо проживания, университет оплачивал и завтраки, хозяин накрывал стол в гостиной на первом этаже. На тарелках лежали несколько видов колбасы и сыра, нарезанный окорок, свежий хлеб. В баночках стояли малиновый джем и мед. Могли сварить и кашу, но это требовалось оговаривать заранее.

Внизу я встретил Джакоба и Одса, коротышку-живчика и унылого дылду, — ту самую парочку лекторов, с которой познакомился на вчерашнем собрании. Впрочем, сейчас унылыми они были оба. Сидели за столом в домашних халатах и ночных колпаках, с кислым видом поправляли здоровье пивом и без всякой охоты жевали копченую колбасу.

— Филипп! — оживился коротышка при моем появлении. — Вы вчера бросили нас!

— Дезертировали, — мрачно вставил дылда.

Я положил на тарелку колбасу и сыр, добавил пару ломтей еще теплого белого хлеба и присоединился к коллегам.

— Не судите строго, надо было готовиться к лекции.

— Готовиться? — покачал головой долговязый лектор. — К лекции? Куда катится этот мир, Джакоб!

— Вы и без того прекрасно справляетесь с развлечением школяров, — вторил приятелю коротышка.

Я рассмеялся:

— А что еще остается? Уж лучше так, чем вербовать школяров с помощью веселых девиц!

— Шутите?

— Вовсе нет!

Я рассказал приятелям пару вполне правдивых историй, заодно выяснил, что лучшим в городе считается бордель «Три кошки». Да еще пришлось пообещать, что в следующий раз не сбегу раньше времени, но зато и расстались мы, вполне довольные друг другом.

Поднявшись в комнату, я убрал книгу с обгоревшим клочком пергамента в саквояж, взял плащ и спустился на улицу. Хорхе сбежал по лестнице следом за мной.

— Встретимся в полдень в той дыре, где остановились живоглоты, — предупредил я слугу, надев шляпу. — Если что-то узнаешь раньше, ищи меня в университете.

— Как скажете, магистр, — кивнул Кован, накинул на голову капюшон и вышел со двора.

Я глянул ему вслед, задумчиво поигрывая четками. Пусть Хорхе и старался не подавать виду, но вчерашняя истерика фрейлейн Герды всерьез выбила его из колеи.

Ох уж эти суеверные простецы!

Покачав головой, я зашагал по улице к университету, углядел едва заметный на фоне утреннего неба белесый силуэт луны и в голос выругался.

Полнолуние. Скоро полнолуние. И это отнюдь не радовало. Вовсе нет…

Библиотека располагалась в здании позади главного корпуса университета. У нее был отдельный вход, но на уровне второго этажа между строениями имелась и крытая галерея. Я задрал голову и решил, что переход пристроили намного позже, чем был возведен главный корпус.

В холле библиотеки дежурили два педеля — крепкие малые, не чета улыбчивому толстяку на центральных воротах. Эти смотрели волком, на поясах висели обитые медью дубинки. Оно и немудрено: ценность книг была немалая.

На первом этаже хранились труды по юриспруденции и свободным искусствам, попасть туда мог любой школяр, а заявки исполняли младшие библиотекари. На второй этаж пропускали только теологов, третий предназначался для лекторов и учащихся факультета тайных искусств. Имелся здесь и специальный фонд книг, доступный лишь профессорам. Я собирался заглянуть в него, и отнюдь не одним глазком.

Если не развиваешься в профессии, неминуемо начинаешь деградировать, а там уже и могильная плита где-то неподалеку маячит. Специфика работы, ничего не попишешь. Да и мои теоретические познания были не столь глубоки, как хотелось бы. Требовалось наверстывать упущенное за время юношеских попоек.

Читальный зал на третьем этаже оказался просторным и светлым, столы там расставили вдоль окон, дабы лишний раз не жечь свечи и не портить зрение в потемках. Было в нем лишь немногим теплее, чем на улице, и школяры работали с книгами в верхней одежде.

Скрипели по бумаге перья, пахло пылью и бумагой. Эльза обнаружилась тут же, она сидела за столом в закрытом шерстяном платье с наброшенной на плечи теплой шалью. Удивительное дело, но при дневном свете заведующая библиотекой показалась даже привлекательней, нежели вчера. Разве что бледное точеное лицо выглядело излишне строгим, и мало кто из школяров осмеливался встречаться взглядом с ее светло-серыми глазами.

— Мое почтение, магистр! — поздоровался я и слегка поклонился. — Как и обещал, с самого утра у вас!

Эльза пристально посмотрела на меня, затем все же соизволила улыбнуться.

— Вас привел к нам поиск чего-то конкретного, Филипп?

— На самом деле я был бы чрезвычайно признателен за небольшую экскурсию. Расскажете, как здесь все устроено?

— Поговорим в моем кабинете, — предложила Эльза, поднялась из-за стола и попросила одного из помощников сменить ее.

Мы прошли по коридору, и я слегка отстал, позволяя указывать себе дорогу, а на деле разглядывая спутницу со спины. Эльза словно почувствовала взгляд и обернулась.

— Нам сюда, Филипп, — указала она на одну из дверей.

Кабинет заведующей был угловым, с двумя высокими окнами, но в приткнувшемся между книжным шкафом и диваном камине горел огонь, холодно здесь не было. Эльза с облегчением стянула с плеч шаль; избавился от верхней одежды и я.

— Что-нибудь выпьете, Филипп?

— На ваше усмотрение, Эльза.

— Думаю, капелька бренди не повредит. Или, полагаете, сейчас слишком рано для бренди?

«Всегда слишком рано для бренди», — мог бы ответить я, но лишь пожал плечами:

— К чему эти условности?

Напиток оказался архорнским, выдержанным и очень мягким. Я знал это, даже не пробуя, достаточно было просто вдохнуть аромат. Да и дегустировать продукцию винокурного дома «Малк» мне прежде доводилось неоднократно.

Эльза пригубила огненный напиток и блаженно улыбнулась.

— Книги выдаются школярам в зависимости от года их обучения, — сообщила она, не открыв, впрочем, мне ничего нового. — Что-либо сверх этого они могут получить лишь по ходатайству преподавателей. Бакалаврам и лиценциатам доступен более широкий выбор, но некоторые труды предназначены лишь для лекторов. Ну и особая часть фондов открыта только профессорам.

— А как узнать, чем богаты ваши… фонды? — спросил я, покачивая в руке хрустальный бокал.

— Есть предметные и алфавитные указатели. Если интересует нечто конкретное, вам всегда помогут.

Я кивнул:

— А имеются у вас книги на староимперском? Возможно, у теологов?

Заведующая библиотекой будто бы даже подобралась.

— Интересуетесь староимперской письменностью? — холодно спросила она.

— Я? Ни в коем случае! Наставник, что учил этой науке, имел дурную привычку ябедничать отцу обо всех наших с братом проделках, неприязнь к доносчику перешла и на предмет обучения. Но, увы, для моих изысканий некоторые старые тексты были бы весьма полезны.

— Нет, — ответила Эльза. — Последние книги на староимперском по настоянию епископа были переданы на хранение в библиотеку кафедрального собора.

— Досадно, — вздохнул я. — А ведутся журналы регистрации? Есть возможность узнать, что читал конкретный человек?

Эльза сделала длинный глоток, поставила пустой бокал на край стола и посмотрела на меня с нескрываемым сомнением.

— Поясните, что вы имеете в виду, магистр. — Тон изменился, стал сухим и официальным.

— О, все просто! — попытался я сгладить неловкость момента широкой улыбкой. — Позвольте, раскрою причину своего интереса. В некотором роде своим назначением я обязан несчастью, случившемуся с племянником его преосвященства. Вы не могли не слышать об этом…

Эльза кивнула, и я продолжил, не спуская с нее внимательного взгляда:

— Мне поставлена задача не допустить подобного впредь, поэтому я и хочу узнать, с какими именно трудами работал юноша. Вы же понимаете — больше всего ошибок допускается именно при самостоятельном изучении источников.

И вновь заведующая библиотекой кивнула. Взгляд светло-серых слегка потеплел.

— Журналы у нас и в самом деле ведутся, — сказала она, поправляя упавший на щеку локон белокурых волос, — но они предназначены для служебного пользования. Поговорите с профессором Шварцем, и я подготовлю список книг, которые заказывал вон Дален.

— Очень любезно с вашей стороны, но есть ли необходимость беспокоить профессора? Возможно, декан Келер…

Я допустил ошибку. При моих словах Эльза скрестила руки на груди и отрезала:

— Деканы не обладают полномочиями отдавать мне распоряжения!

Ее щеки порозовели, а слегка вздернутый кончик аккуратного носа покраснел то ли от выпитого, то ли от раздражения.

Укорять себя за промах не стал, ведь попал впросак в силу банальной неосведомленности о здешних подковерных интригах.

Дабы еще больше не обострять ситуацию, я быстро и слегка путано произнес:

— У меня и в мыслях не было! Я поговорю с профессором. А сейчас позвольте откланяться, пора бежать на лекцию…

Я поставил бокал на стол, подхватил плащ и поспешно ретировался из кабинета. Налитое мне бренди не убыло ни на каплю, и оставалось лишь уповать, что этот факт спишут на банальную стеснительность.

Ни на какую лекцию я, разумеется, не опаздывал, просто воспользовался предлогом завершить разговор, дабы окончательно не настроить собеседницу против себя. Но все же по округе шляться не стал и направился прямиком к воротам главного корпуса, с интересом поглядывая по сторонам.

Жизнь кругом била ключом. Пара школяров-желторотиков тащила на закорках старших товарищей, а встречные подбадривали их когда свистом, а когда и пинками по филейным частям тела. Неподалеку две компании теологов устроили бурный диспут и грозили перейти от словесных оскорблений к швырянию в оппонентов грязью, а то и к открытой потасовке. Спешившие на лекции счастливчики жевали на ходу сдобные булки, их менее состоятельные товарищи грызли сухари. И все они с любопытством глазели на компанию колдуний с факультета тайных искусств, но взглядами все и ограничивалось. Волшебные жезлы в руках хрупких девиц напоминали дубинки, коими охаживают друг друга обитатели Изумрудных островов.

Я встал неподалеку от ворот, подышал на озябшие ладони. Долго ждать не пришлось, вскоре в потоке школяров мелькнула фигура Уве. Я поманил его к себе, тот быстро подошел и с ходу выпалил:

— Что вы сказали мне вчера на лекции?

— Прости?

Юнец слегка смутился и пояснил свой вопрос уже не столь вызывающим тоном:

— Я потерял контроль над заклинанием из-за каких-то ваших слов, магистр. Что вы сказали мне?

— С чего ты это взял? — беспечно улыбнулся я в ответ.

— Я вспомнил! — заявил Уве, упрямо глянув на меня через ниспадавшие на лицо русые волосы. — Вам знаком труд «Лабиринты бессознательного»? Там есть раздел, посвященный ментальным блокам. Я пробился так далеко, как только смог! Но ваших слов все же не вспомнил.

— Давай заключим сделку, — предложил я. — Повтори сегодня попытку парализовать меня, и я расскажу о твоей вчерашней ошибке.

— Снова выставить себя на посмешище? — скривился школяр. — Благодарю покорно, магистр!

— А вдруг у тебя получится?

Уве только фыркнул. Впрочем, отходить он не спешил.

— Вызовись сегодня, и на третий раз я позволю тебе добиться успеха. Станешь героем. Если поставишь на себя, так еще и заработаешь.

— Так это все ради денег?

Я покачал головой:

— Деньги — тлен. Куда важнее вбить знания в ваши пустые головенки. Третий урок ясно покажет, что ошибиться может любой. Это дорогого стоит.

Уве немного поколебался, затем протянул руку. Я пожал костлявую ладонь юнца, скрепляя сделку, и отправился в аудиторию. Заднюю дверь по моему настоянию на этот раз заперли, поэтому все проходили мимо кафедры, что давало мне возможность присмотреться к их эфирным телам. Я не особо рассчитывал заметить следы обращения к запределью, но решил такой возможностью все же не пренебрегать.

Увы, уловка плодов не принесла. Отметил лишь, что многие школяры пребывают в излишнем возбуждении, словно пришли не на лекцию, а на представление уличного фокусника. Людей сегодня собралось куда больше, нежели вчера, свободных мест почти не осталось, и аудиторию заполнял несмолкаемый гул.

Я не стал и пытаться перекричать школяров, напротив, понизил голос, начав читать «Трактат о сбережении целостности эфирного тела». Сочинение это было редким и в здешней библиотеке наверняка отсутствовало, поэтому волей-неволей слушателям пришлось заткнуться и начать скрипеть перьями, перенося на бумагу изречения Себастиана Акрайского. Вскоре в аудитории воцарилась полная тишина.

Прочитав первую главу, я наполнил стакан водой, промочил горло и продолжал лекцию еще не меньше получаса, потом закрыл книгу, но отпускать школяров не стал, покинул кафедру и прошелся вдоль первого ряда.

— В прошлый раз, — повысил я голос, взглянув на восседавшую на своем месте сеньориту Розен, — меня спросили, так ли неоспоримо преимущество истинных магов. Правда заключается в том, что никакого преимущества нет. Да, истинные умеют работать с эфиром напрямую, а некоторые из них способны исцелять раны наложением рук, но в основном это люди весьма и весьма ограниченные. Их способности носят врожденный характер, они не поддаются развитию свыше уровня, заложенного Вседержителем. Возьмем, к примеру, птиц. Они умеют летать, но делает ли это их венцом творения? Вовсе нет! Любой в этой аудитории способен полететь! Кто поумнее — освоит левитацию, а бестолочи всегда могут забраться куда-нибудь повыше и кинуться вниз. Так или иначе, но вы полетите.

Школяры радостно загалдели; с недоверием и осуждением на меня посмотрела лишь матрона, приставленная к юным колдуньям.

— Истинные полагают себя гениальными самоучками и пренебрегают университетским образованием, — продолжил я, не обращая внимания на реакцию собравшихся. — Из них получаются хорошие целители и священники, но высшая магия слишком сложна для их закоснелых мозгов. Они сильны, но не искусны. Выход из любой критической ситуации мнится им в том, чтобы зачерпнуть как можно больше эфира и обрушить его мощь на врага. Победить или воссиять. Жалкие, ограниченные существа!

Веселью школяров не было предела. Я вернулся за кафедру и резко хлопнул по ней ладонью.

— Посмеялись — и будет! У истинных есть одно немаловажное преимущество: ни в одной стране мира их не потащат на костер. А ритуалистов, знаете ли, кое-где имеют обыкновение поджаривать на медленном огне.

Смех моментально стих, и кто-то выкрикнул:

— Чернокнижников, что ли?

— Ритуалистов. Всех и каждого. Без разбору! — отчеканил я. — Поверьте, по ту сторону Рейга вас не ждет ничего хорошего. Любого, кто сунется к ортодоксам без позволения на то наместника Сияющих Чертогов, заклеймят ангельской печатью, навсегда лишив возможности взаимодействовать с эфирным полем! А любой адепт тайных знаний, выявленный в землях мессиан, будет либо сожжен на костре, либо утоплен в проточной воде. И знаете почему?

— Среди учеников пророка были только истинные маги! — раздался одинокий голос.

— Верно! — подтвердил я. — Вовсе неспроста записи святого Константина о явлении ему образа пророка были обнародованы только через пятьдесят лет после Воссияния. Именно тогда сын императора Максимилиана надумал восстановить империю в ее прежних пределах. Догмат о главенстве Сияющих Чертогов позволил создать единую церковь, объединить всех верующих. Но в душе император оставался язычником, он ненавидел знающих и потому признал лишь истинных магов, коих было немало среди учеников пророка. А ритуалисты, как и прежде, остались вне закона.

— А почему же нам желают смерти мессиане? — спросил Уве, увлеченный лекцией настолько, что даже перестал с немым обожанием в глазах взирать на свою даму сердца.

— Мессиане полагают пророка не человеком, но одной из ипостасей Вседержителя, коего они именуют Вершителем судеб и Высшим судией. Пророк явился в мир истинным магом, а значит, никто, кроме истинных, не имеет права касаться священного эфира, и все истинные обязаны посвятить себя служению церкви.

— Всего-то не стоит соваться к догматикам и мессианам! — загоготали на задних рядах. — Мы и не собирались!

Я подождал, пока школяры отсмеются, и напомнил:

— Ничто не мешает им приехать в наши земли. Лишиться головы на чужбине или получить нож в спину в шаге от дома — так ли велика разница? Запомните: для кого-то перстень знающего — словно красный плащ для быка!

Собравшиеся притихли, но было видно, что они не в полной мере прониклись моими словами, и я продолжил:

— Думаете, сгущаю краски? А что вы знаете о ереси скопидомов?

Рыжий Аксель Хольм встрепенулся, дождался моего одобрительного кивка и заученно оттарабанил:

— Скопидомы, или, как их еще называют, скудоумы, полагают души людские фитилями лампад, а небесный эфир — тем маслом, что питает огонь наших жизней. В этом еретики не слишком расходятся с общепринятыми понятиями, но, по их убеждениям, каждому человеку выделяется ограниченное количество божественной субстанции, а колдуны — не важно, истинные маги или ритуалисты, — расходуют на свои чары то, что им не принадлежит. Поэтому люди болеют, стареют и умирают раньше времени. Особенно сильно эта ересь распространена среди невежественных кметов на юге империи.

— В Лаваре! — подсказал я. — Особенно сильно эта мерзость распространена в Лаваре. Пять лет назад ересиарх Тибальт подбил чернь на смуту, тогда в провинции были истреблены не только все колдуны, но даже их лишенные дара родственники. Счет жертвам шел на десятки тысяч! Императорской армии понадобился год на наведение порядка. Год!

Аксель Хольм хохотнул:

— Вот уж навели порядок так навели! У наемников руки по локоть в крови были!

На самом деле ландскнехты вымазались кровью по самую макушку, но, на мой взгляд, не хватило и этого.

— Отнюдь не все еретики были преданы справедливому суду, многим удалось уйти от воздаяния! Они среди нас! — объявил я, перекрывая зазвучавшие в аудитории шепотки. — И это не единственная ересь, чьи адепты полагают своим долгом уничтожение любого колдуна, какой только повстречается им на пути! — Я обвел взглядом школяров и повысил голос: — Нельзя, немыслимо и недопустимо убивать людей лишь за то, что они разделяют взгляды, отличные от ваших. Но будем честны сами с собой — иногда без этого просто не обойтись. Иначе убьют вас. Вас, ваших родственников и близких! Вы можете столкнуться с еретиками на улице, в трактире или на рынке, вы не узнаете их, пока не станет слишком поздно. Вчера я наглядно показал, сколь легко простец может противодействовать неподготовленному колдуну, сегодня настало время закрепить урок. Кто желает повторить опыт с…

Уве просто не успел. Я еще не договорил, а сеньорита Розен уже поднялась со своего места и объявила:

— Магистр, я иду!

«Вот дерьмо…» — только и подумал я и с надеждой посмотрел на телохранителя графской дочки, но тот, хоть и выглядел встревоженным, вразумить хозяйку не решился. Промолчала и служанка, а компаньонки и вовсе восторженно захлопали в ладоши, ожидая развлечения.

Дуры набитые!

— Не думаю, что уместно будет… — с сомнением произнес я, не желая давать повод к неудовольствию графа Розена непочтительным обращением с его дочуркой.

У сильных мира сего чрезвычайно болезненное самолюбие, не стоит топтаться по их мозолям. Да и многочисленных воздыхателей девицы настраивать против себя не слишком умно.

Но сеньорита Лорелей осталась непоколебима.

— Сегодня я испытаю вас, магистр! — заявила она с гордо поднятой головой.

Школяры затопали, засвистели и заулюлюкали, и стало ясно, что нет никакой возможности дать делу задний ход. Репутация! Еще не хватало, чтобы мне организовали бойкот…

Святые небеса!

Я с тоской посмотрел на стакан с водой и поставил его обратно на кафедру. Сегодня придется обойтись без наглядной демонстрации того, сколь просто сбить спесь с любого колдуна-недоучки. Сегодня собьют спесь с меня самого. Ну что ж, не страшно, иногда для душевного спокойствия проще сыграть в поддавки.

— Где ваш жезл, сеньорита? — спросил я, когда крики понемногу начали стихать.

— Мне он не понадобится! — объявила Лорелей и встряхнула кистями. На пальцах сверкнули самоцветами многочисленные перстни. — Приступим, магистр?

— Что ж, давайте посмотрим на «Паралич Арна» в вашем исполнении, сеньорита, — улыбнулся я, недоумевая, каким образом графская дочка собирается управлять эфиром без жезла.

Забрезжила надежда, что настырная девица перехитрит сама себя, но эти упования пошли прахом, стоило только Лорелей сделать первый жест. Изящным движением, в котором я, к немалому своему изумлению, узнал элемент южной дуэльной школы, она расплескала перед собой капельки концентрированного эфира, уверенным локтевым поворотом размазала их, а дальше пальцы так и замелькали, сплетая энергетическую основу заклинания. Девушка работала с незримой стихией подобно истинным, и ошеломленные школяры затаили дыхание, но я-то видел, как наливаются сиянием перстни. В жезле не было нужды, его заменяли зачарованные самоцветы колец!

Лорелей использовала классическое восьмипальцевое плетение святого Лорха и, надо сказать, изрядно преуспела в этой не самой распространенной технике сотворения чар; действия ее были быстрыми и уверенными. Я глубоко вздохнул, готовясь принять удар парализующего заклинания, но вдруг заметил, что девичьи пальцы ткут излишне сложный узор.

Лишняя нить, двойной узел, обратный виток…

Ангелы небесные! Сеньорита Розен подкладывала под банальный «Паралич Арна» дополнительные чары, замаскированные и растворенные в основной структуре! Миг я силился распознать их, отметил несомненное сходство со схемами ментального доминирования и обмер от неожиданной догадки. Избалованная графская дочка решила приворожить лектора? Но если она залезет мне в голову, если не устоят щиты, то…

Я схватил с кафедры стакан и плеснул водой в девицу, чувственные губы которой уже кривились в самодовольной улыбке. Лорелей не дрогнула и не упустила контроль над заклинанием, но вода разметала висевшие перед ней эфирные капли; те буквально утекли сквозь пальцы заклинательницы. Энергетическая конструкция мигнула и развалилась.

Аудитория ахнула, а усатый охранник вскочил со своего места, и тогда сеньорита Лорелей, не оборачиваясь, вскинула руку и приказала:

— Сядь на место, Эгон!

В голосе графской дочки прорезался металл, и пробрало не только телохранителя, но и меня. Я достал носовой платок.

— Держите, сеньорита.

— Благодарю, магистр. — Девица с невозмутимым видом приняла его и промокнула воду, большая часть брызг попала ей на декольте, и макияж почти не пострадал. — Это был очень важный урок. Я его не забуду.

И вновь меня пробрало, на этот раз — до самых печенок.