Укус мертвеца, поразил бедняжку каким-то местным вирусом, который начал действовать мгновенно. Фильм кусками показывал её мучения – жар, озноб, кровь из носа, тихие стоны, в общем, было видно, что девчонка мучается. И судя по нарезке кадров, мучилась она всю ночь и часть дня.

Заканчивалась сцена тем, что девчонка перестала дышать, а спустя мгновение, открыла мутные, явно мёртвые глаза. Здесь поставив на паузу, Вася повернулся к Рою и спросил: «подойдёт?».

Вот так мы нашли самый важный ингредиент, для последовавшей колдовской работы Роя, ингредиент, который сделал эликсир таким, какой он есть сейчас.

О том, как мы ловили, а потом держали плотно пришпиленной к полу шипящую, щёлкающую зубами девочку, рассказывать, думаю, не стоит. В тот момент, Рой чертил на её теле пентаграммы – ножом на коже, и говорил какую-то тарабарщину, заклинание видимо. Потом он ей грудину вспорол, сердце достал – ей хоть бы хны, выпотрошена подчистую, а всё тянется оттяпать от ближайшего к ней человека кусок мяса посочнее.

Кстати, Рой тогда нос воротил, мол, не качественный материал, но раз уж вы такие все морально ориентированные, увы, буду так мучиться. А потом он ошарашенный и растерянный, рассказал нам, что это сердце оказалось в десяток раз более чувствительным проводником Силы, чем те, что использовались ранее. Где вот использовались, кем? Он кашлянул, рукой махнул и сказал.

-Мне рассказали о том летописи других магов моего мира и те маги, которых я знал лично.

Сказал он нам…, блять, вот чует моё сердце, Рой промышлял подобным. И, сдаётся мне, что такая жесть, лишь верхушка айсберга.

А может, мне просто, кажется. Старею, вот и, кажется, мне всякое.

В любом случае, как бы там ни было, Рой хороший друг и про него нельзя сказать – горячая голова, дров наломает. Про Таргота можно, даже сейчас, если крышу поведёт, тушите свет и прячьтесь, всё равно найдёт. А Рой нет – его из себя вывести очень трудно. Хороший товарищ, умный, чуть менее умный, чем Вася и отличный боец с холодной головой. Не с ушами холодными, а именно головой. Не уверен, что в будущем такую тонкую разницу понимают, языки меняются со временем. Вот и ты поймёшь неправильно. А если ты не человек, то и вообще не поймёшь. Тут этакая игра слов – холодная голова, это трезвый, прагматичный и быстро принимающий взвешенные решения ум. А холодные уши это так - дебил обыкновенный. Хм, а что такое дебил у тебя там знают в твоём времени? Наверное, нет. Это, в общем, такой человек, у которого настолько пусто в голове, что у него уши вечно мёрзнут – подогреваться им не отчего, в башке вакуум, кости мёрзнут, кровоток слабеет и уши всегда ледяные. Руками если не согревать, всё, последние пол ложки мозга, что на стенках черепа соплями приклеились, отвалятся и куда потом? Только на опыты, вместо шимпанзе всяких…, к слову говоря, пару дней назад перехватили послание по гиперсвязи. Радостное, сопли-слюни, какой-то полудурок отправил, даже не потрудившись зашифровать. Но оно и не такое важное было, что б его прятать за белибердой из сотен пустых символов. На днях, на Корстровине, медицинский департамент шимпанзе клонировал – пол департамента от радости на ушах стоит.

Единственный образец генома этих мохнатых зверушек, сильно пострадал при перевозке, лет сто бились над тем, как восстановить то, чего там уже не было. И вот удалось! Макаку доисторическую оживили, дебилы блин…, в смысле, люди с холодной головой. Так-то медицинский департамент важная часть Звёздной Федерации. Без его работы много планет превратились бы в поля из костей. Вирусы не дремлют, на каждой планете находят какую-нибудь гадость, пытающуюся нас убить. Да и потом – вроде всё, а ещё вчера неопасный вирус поразит местную живность, мутирует и спустя сутки выкашивает полколонии. Так что головастым из медицинского, Федерация многим обязана.

Просто я этим козлам не могу забыть – с них ведь и начался этот драный бессмертный мальчик-мутант с Корстровина в рот их по нотам…

В общем, не о том речь.

Рой, пугает он меня иногда. А иногда наоборот, иногда я восхищаюсь им.

Иногда, накатывает сразу и то и другое. Один из таких моментов, мне бы хотелось описать, но я не знаю, как передать это словами, так что бы посочнее. Поэтому, я попытаюсь использовать возможности нейронной капсулы. Говорить не стану, но постараюсь максимально детально вспомнить тот момент. И жуткий и поразительно красивый. Ну, если сражение может быть красивым, для кого бы то ни было, ну, кроме меня, то это было красиво.

В общем, замолкаю, делаю то, что иногда советует мне делать Айни.

Буду думать - часто, много и отчаянно.

Генерал откинулся на ложе капсулы и закрыл глаза. Его дыхание выровнялось, а пред его мысленным взором, проносились картины прошлого, разрозненные, рваные, затянутые дымкой и несовершенством человеческой памяти. Ментальный модуль перехватывал этот поток данных, являвшихся в сути своей, всего лишь электрическими импульсами живых клеток мозга оператора.

Модуль улавливал мельчайшие конфигурации импульсов и преобразовывал их, предоставляя достаточно данных для других модулей нейронной капсулы.

Вокруг раскинулись руины города – не слишком старые, не слишком новые. Через многочисленные трещины асфальта, пробивалась зелёная трава, но ещё слабая, едва-едва проросшая сквозь треснувшую скорлупу павшей цивилизации людей. По обе стороны от широкой дороги, на которой, кое-где, виднеются остовы старых машин. Некоторые из них ржавые, время, ветер и дождь, не пощадили их. Другие покрыты толстым слоем сажи и ржавчины, внутри них нет ничего, кроме ржавого металла – эти машины, прежде чем стать безвольными игрушками стихии, были сожжены дотла. За ними, за машинами, замершими на дороге, по её обочинам, видны стены домов – старые, заляпанные грязью и копотью, покрытые трещинами и пятнами облезлой краски. Окна многих из них разбиты или закрыты криво набитыми на оконные рамы, досками. Видны и двери этих домов, скелетов погибшего города. Многие двери отсутствуют, иногда они лежат на земле, иногда внутри, а многих просто нет, какие-то двери заперты, некоторые забиты досками. На нескольких дверях можно увидеть пожелтевшие самодельные плакаты, с размытыми письменами на них. Читаемым остался лишь один, где надпись сделали чем-то бурым, возможно, кровью.

«Они идут», написано там.

В небольшом тупичке, что выходит с улицы, к гаражу, некогда большого и красивого дома, ныне развалившегося, лишившегося крыши и заполучившего зияющие пробоины в стенах, в том тупичке, прижавшись к дверям гаража, сжался в комок, некто живой. И очень маленький – это ребёнок. Грязный ребёнок, с копной нестриженных спутавшихся волос на голове, одетый в рваные обноски, непонятно чем бывшие в прошлом. Он сжался там, прижавшись спиной к воротам гаража и подтянув колени к груди. Этот ребёнок, несмотря на свой жалкий вид, он очень особенный. Он важен для этого мира, для всех уцелевших людей – он не заболел. Когда всё началось, он не ощутил слабости, жара, ничего. Когда заражённая кровь попала ему в глаза, он не заболел. Когда его укусили, он не стал одним из них, он остался жив и здоров. Он мог бы спасти этот мир, спасти остатки человечества.

Но этому не суждено было сбыться.

Его друзья, всего трое оставшиеся из многих, что везли его через всю страну в единственный уцелевший медицинский центр, лежат на земле. Они растерзаны, буквально растерзаны на куски. Их мёртвые, остекленевшие глаза, обращены к небесам, но в них нет сожаления, на их лицах нет разочарования и боли от понимания того, что самая важная миссия за всю историю человечества, провалена, что мир обречён, не печалит более их. Они мертвы, им уже всё равно.

Умирая, они понимали, что всё потеряно и надежды больше нет.

Но они ошибались. Как и ребёнок, что не стал убегать – он бы не смог, слишком истощён, что бы сбежать от огромной толпы заражённых, изменившихся людей. Он просто сдался.

И тогда случилось нечто непонятное ему.

Он не знал, откуда они появились и кто они такие. Они не истощены, полны сил и энергии, их одежда чиста, их руки не покрыты грязью. А один так огромен, что непонятно, как он вообще мог выжить на той скудной еде, что осталась в мире. Да и просто выжить, как мог, неясно – в нём столько мяса! Любая банда выживших, положит половину своих, только бы заполучить его – погибшие, тоже мясо, то же ведь еда. А такого здоровяка, хватит на день, для двух десятков. Не меньше.

Эти люди, непонятно откуда взявшиеся, пришли вовремя – десять секунд позже и острые клыки заражённых, их кривые, почерневшие ногти, обратившиеся крепчайшими звериными когтями, порвали бы его на куски. Неизвестные мгновенно раскидали заражённых, окружив ребёнка кольцом.

Сверкающее и едва слышно гудевшее оружие неизвестных, а так же металлическое лезвие клинка одного из них, с лёгкостью разрубали на части тела заражённых, заставляя их кружить у гаража и атаковать не так, как они привыкли. Высокий прыжок, стремительный бег, атака нахрапом, с двух сторон – всё бесполезно. Оружие неизвестных останавливало любые попытки заражённых добраться до сочного, тёплого мяса ребёнка, его погибших защитников и неизвестных, словно богом посланных, спасителей. Лишь один из них, не вступил в бой, не стал частью этакого оцепления, устроенного незнакомцами. Этот человек – стройный, высокий, с чёрной бородкой и усами, со шляпой на голове и длиннополым плащом на плечах, остался подле ребёнка. В его руках два револьвера и изредка, они оглашают окрестности громкими хлопками, разнося головы заражённых, забирая их жизни. Крайне живучие твари, люди, заражённые новой чумой, не могли оправиться лишь от двух ранений – такого, что разносило голову в клочья и такого, что разрывало торс на два куска. Любые другие раны, заживали на телах заражённых очень быстро, полностью нивелируя любой полученный урон и ускоряя ту ужасную трансформацию, которой они подвергались в течении болезни. Те, кто болел достаточно долго, уже мало чем напоминал человека…, мужчина в шляпе, израсходовал все патроны и, бросив один револьвер в кобуру на бедре, принялся заряжать барабан второго. Он не заметил их, никто их не видел – да, заражённые менялись, да, они становились похожи на зверей, теряя всё человеческое. Но они не становились глупы. С точки зрения человека – возможно, они тупели. Но как хищники, как охотники – не тут-то было. Они становились хитрыми, сильными, умелыми охотниками и убийцами. Охотниками, потому что умели выслеживать и добывать себе мясо, когда это нужно, действуя напролом или демонстрируя великолепные выдержку и хитрость. Убийцами, потому что они убивали не только ради еды. Да, что-то человеческое в них всё же осталось – им нравится убивать. Просто потому, что это весело.

Группа заражённых обошла людей сзади, используя крышу, как способ подобраться к ним незаметно. Пока большая группа продолжала атаки с фронта, эти шли со спины.

-Серый! – Резко сказал один из них, очень похожий внешне на того, кого он окликнул. – Чё за хуйня творится? Чё они творят?

-В душе не ебу. – Ответил Серый, нанося стремительный и свирепый удар по заражённому, который прыгнул в его сторону, оглашая окрестности звериным рыком и сверкая длинными, острыми клыками. Но и сейчас получилось так же – за миг до того, как сверкающая полоса плазменного клинка коснулась кожи заражённого, он резко свернул и отпрыгнул в сторону. Что, несомненно, спасло его от участи собратьев, что сейчас лежат у ног человека, изрубленные в куски.

Один из них, сражавшийся слева в короткой цепи защитников ребёнка, сражавшийся быстрыми и точными ударами своего светового клинка, опустил оружие и замер на миг. На его глаз опустилась металлическая бляшка, по его черепу, пробиваясь сквозь волосы, промелькнул красный всполох, а спустя мгновение, из глаза вырвался толстый, красный луч, насквозь пробивший тело одного из заражённых. Раненный монстр, взвыл от боли, свалился на асфальт, но почти сразу поднялся и на четвереньках пополз прочь, к кустам на обочине. Луч прожёг его тело, оставив в груди дыру размером с кулак – луч летел со скоростью света, никто не смог бы увернуться, даже такое быстрое и сильное существо как заражённый. Но он не умрёт – спустя несколько часов, его тело залечит рану и он снова отправится на охоту, ища пропитание и то, что можно убить и съесть. Или просто убить, ради того, что б посмотреть, как жертва умрёт, корчась в муках от боли.

В этот миг, с крыши гаража спрыгнули пятеро заражённых. Они бросились на человека заряжавшего револьвер, бросились все сразу. Их когтистые руки, потянулись к его крепкому, худощавому телу, их клыки блеснули в лучах светила, густая вонючая слюна падала с их тонких губ…, человек не отскочил, не убежал, и становиться обедом для заражённых, тоже не захотел.

Бросив револьвер, он в мгновение ока вытащил меч из ножен за спиной.

А в следующий миг, пятью быстрыми ударами, поразил всех своих врагов. Но его удары были слабы, и хотя лезвие меча острее бритвы, он не пытался пронзить тела или рассечь их на части – может быть, ему просто не хватало сил для этого, а может быть, дело в другом. В чём-то, что ещё ужаснее, чем эти кошмарные монстры.

Заражённые отскочили на полшага в стороны, зажимая свои раны – крошечные порезы, оставленные клинком. Но сквозь их пальцы, из самих их ран, пробивалось чёрное пламя.

Спустя мгновение, с печальным, хриплым воем, все пятеро пали замертво.

-Реэн иди сит ахетра. Аллбах! – Резко выкрикнул мужчина в шляпе, обеими руками изобразив какой-то жест в воздухе. Руки его опустились, он поднял револьвер, вновь заряжая его, а знак, что изобразили ладони и пальцы его – он остался. Чёрное пламя горело в воздухе мгновение, а затем исчезло. Что бы вспыхнуть на миг в мёртвых глазах заражённых, коих коснулся клинок некроманта.

Кожа заражённых быстро теряла цвет, вскоре она стала серой. Остекленевшие глаза затянуло белой плёнкой, но их веки моргнули сейчас. Тяжело, словно их тела плохо слушались владельцев, заражённые поднялись на ноги и пустые их глаза обратились к некроманту. Тот, заряжавший уже второй револьвер, ткнул пальцем в заражённых, атаковавших со стороны дороги.