Мой отец был врачом, родом из Северной Кореи, и во время Корейской войны он перебрался на Юг. Когда я поступил на службу в ВВС, меня отправили обратно домой, сославшись на то, что проверка моей биографии еще не завершена, а причиной послужило северокорейское происхождение моего отца. У меня до сих пор в Северной Корее остались братья и сестры, которых я никогда не видел и не знаю, живы ли они.

Больница, где работал отец, включала жилое помещение. В ней трудились три-четыре врача и семь-восемь медсестер. С ранних лет моими игровыми площадками были не улицы и школьный двор, а приемная и процедурная комнаты (разделенные перегородками). До начальной школы в 1960-х годах наша семья жила относительно хорошо. Однако отец, не считавший профессию врача средством для обогащения, богатым не был.

Когда я учился в начальной школе, он стал жертвой крупного мошенничества. Наша семья оказалась втянута в судебные тяжбы, а конфискационные красные наклейки трижды появлялись даже на серебряных ложках. Когда я учился в третьем классе средней школы, нас буквально выгнали на улицу, и все наше имущество могло поместиться даже на одной тележке. Так наша семья рухнула. Именно тогда я впервые увидел слезы и услышал вздохи своего отца, которому было уже за 60.

Отец, лишившийся даже своего чемодана для врачебных выездов, смог стать главой медицинского центра в отдаленном районе благодаря небольшим политическим связям. Однако вскоре он скончался от сердечного приступа, оставив нам только крохотную съемную комнату и долги. Если бы он владел небольшим магазином, мы могли бы как-то продолжать жить после его смерти. Но профессиональная деятельность не позволяла оставить ничего для существования семьи. Мы оказались в крайне тяжелом положении. (Это банкротство, пережитое в детстве, так сильно повлияло на меня, что я не тратил деньги, пока не накопил 2 миллиарда вон наличными. Я хотел быть уверенным, что у меня всегда будет крепкая почва под ногами.)

В юности я много обвинял отца в том, что он не оставил детям ничего. Однако, взрослея, я стал думать иначе. Все изменилось благодаря тому, чему он меня научил.

Когда отец просил меня принести молоток, я получал выговор, если приносил только его. Нужно было понять, для чего он нужен, и взять еще и гвозди разного размера. Когда он просил купить сигареты, одними сигаретами дело не ограничивалось. Надо было подготовить пепельницу, спички и воду.

Однажды зимой, несмотря на то что я предусмотрел все это, отец цокнул языком. Я не понимал, в чем дело, пока он не сказал: «Мужчина с таким сообразительным умом никуда не годится. Когда курят, идет дым, так ведь?» Это означало, что надо было приоткрыть окно.

Однажды я поранил колено, и отец велел мне самому обработать рану йодом. Увидев, как небрежно я это делаю, он упрекнул: «Ты, наверное, не раз видел, как это делается, но ничего не запомнил». Затем он позвал медсестру и велел ей показать, как нужно обрабатывать рану. Когда она закончила, отец спросил меня: «Что ты понял?» Я не смог ответить и снова получил выговор, после чего процесс повторили. Только тогда я заметил, что ватный тампон сначала накладывают на рану, а затем круговыми движениями от центра обрабатывают ее края, чтобы предотвратить инфекцию. Мне было около шести или семи лет.

Такие уроки повторялись много раз в младших классах начальной школы. Оглядываясь назад, я понимаю, что отец стремился развить во мне способность видеть всю структуру задачи и не упускать из виду детали. Осознание этого пришло ко мне, когда я начал жить самостоятельно. Тогда я понял, что в работе был лучше других.

В детстве я был невероятно озорным. Однажды в начальной школе я, пораженный свойствами карбида, набил литровую капельницу этим веществом и поджег. В результате раздался громкий «бабах», резиновая пробка вылетела, и произошел взрыв. Взрыв случился потому, что я использовал толстую стеклянную трубку из капельницы для выпуска карбидного газа. Огонь вернулся внутрь бутылки, и все взорвалось. По правилам отверстие для выхода карбидного газа должно быть крошечным, размером с игольное ушко, но я считал, что толстая трубка обеспечит более мощное пламя.

В другой раз я обмотал бутылку нитью, пропитал ее керосином, поджег и, дождавшись нагрева, опустил бутылку в холодную воду. Бутылка с треском раскололась, что показалось мне забавным, поэтому я повторял этот эксперимент несколько раз. Однако однажды я использовал не керосин, а жидкость для розжига, и это привело к пожару в доме.

В другой раз я съел кусок белого стирального порошка, приняв его за мятную конфету, и пришлось промывать желудок. Еще как-то открыл контейнер с рентгеновской пленкой, оставив дверь темной комнаты открытой, из-за чего пленка оказалась испорченной. Ответственный за рентген решил, что сломалось оборудование, и поднял большой переполох.

Когда я учился в первом классе средней школы, я решил растереть взрывчатку из хлопушек в порошок, чтобы сделать что-то большее. Но трение вызвало взрыв, и я обжег все 10 пальцев. Таких выходок в моем детстве было бесчисленное множество (даже сейчас я порой разыгрываю своих близких).

Мой отец, хотя и был человеком совершенно не заботливым, никогда не ругал меня за такие шалости. Он лишь говорил: «Больше так не делай». Однако, если я повторял ту же шалость, меня ожидал серьезный выговор. Отец никогда не поднимал руку на детей, но, поскольку от каждого сказанного слова он ожидал, что я пойму в 10 раз больше, он внушал мне страх. Каждый его урок начинался со слова «мужчина». Они до сих пор звучат в моей памяти с его грубым северокорейским акцентом: «Мужчина, который не способен соображать лучше, – на что он вообще годится?»

У нас с отцом никогда не было по-настоящему глубоких разговоров. С одной стороны, у него был суровый и замкнутый характер, с другой – я был слишком мал, чтобы вести такие беседы, а отец – слишком стар.

В начальной школе я обожал комиксы с персонажем Ттэни и мечтал стать ученым, когда взрослые спрашивали о моих планах. Несмотря на бесконечные занятия с репетиторами, я провалился на вступительных экзаменах в элитную среднюю школу и поступил в обычную.

На протяжении всей средней и старшей школы я не уделял должного внимания учебе, но отец никогда не упрекал меня за это. Когда пришло время выбирать между гуманитарным и естественно-научным направлениями, я спросил совета у отца, но его ответ был кратким: «Стань инженером». По его мнению, только инженеры могут выжить, пусть мир хоть полностью изменится. Он говорил, что даже врачи – это тоже своего рода инженеры.

Когда я смотрел фильм «Список Шиндлера», где немецкие нацисты оставляют в живых еврейских инженеров, я вспоминал своего отца.

Однажды он сказал мне: «Нельзя становиться врачом или адвокатом ради денег» (правда, это утверждение не полностью совпадает с моими нынешними взглядами). На деле, будучи врачом, он называл других врачей (в том числе отца моего друга) «врачишками», а адвокатов – «адвокатишками».

Когда отец моего друга, тоже врач, отремонтировал здание своей больницы, установил неоновую вывеску и роскошно обустроил приемную, я спросил у своего отца, почему мы так не делаем. На это он ответил: «Больница – это место для лечения пациентов, а не гостиница». Отец объяснил мне, что роскошь в больнице в конечном итоге ложится тяжелым бременем на пациентов.

Возможно, из-за того, что он не рассматривал профессию врача как средство для заработка, отец проявлял большой интерес к сторонним видам деятельности, связанным с бизнесом. Например, производил операционные бестеневые лампы и продавал их другим больницам или участвовал в проекте мелиорации земель. Однако, насколько я помню, особых успехов он не добился, зато мошенников на его пути было предостаточно.

Отец также говорил: «Если ты получишь много знаний и достигнешь высокого положения, а потом мир изменится, ты погибнешь». Этот вывод он сделал, пережив японскую оккупацию, Корейскую войну, Апрельскую революцию и переворот 16 мая, наблюдая, как высокопоставленные чиновники страдали при смене режимов. Возможно, поэтому он никогда не говорил мне усердно учиться, чтобы стать «великим человеком».

Несмотря на то что он сам сильно пострадал от судебных разбирательств, он ни разу не предлагал мне стать прокурором или адвокатом. Более того, он никогда не говорил, чтобы я пошел по его стопам и стал врачом. Все, что он делал, – разрешал мне с раннего возраста играть в больничной приемной и показывал множество операций. Единственное, что он говорил: «Смотри внимательно, чем занимается врач». При этом он никогда не спрашивал о моих впечатлениях.

Если оглянуться назад, некоторые его поступки кажутся мне слишком жестокими и неоправданными. Например, когда я учился во втором классе средней школы, он показал мне роды. А в старших классах – операцию, во время которой из кишечника пациента удаляли шевелящихся паразитов. Потом я видел, как ставили катетер 20-летней красавице, пытавшейся отравиться и оказавшейся в коме. Или как вскрывали раздутое и полусгнившее тело утопленника.

Возможно, это было чересчур, но, вероятно, он хотел, чтобы я как можно раньше осознал реальность человеческого тела. Он даже использовал формалиновую банку с ампутированным половым органом пациента с венерическим заболеванием для моего полового воспитания, объясняя, что инкубационный период сифилиса может достигать 10 лет.

Однако я узнал в больнице не только физиологию. В 1960-х годах, находясь там, я также понял, что многое из того, чему нас учили в школе, – это полная чушь.

В школьном учебнике полицейский был изображен как защитник народа, который помогает пожилой женщине безопасно перейти дорогу. Но в реальности мне пришлось увидеть, как тот же полицейский привез в больницу истекающую кровью жертву аварии и, не получив конверт с деньгами, отвез ее в другое место.

Учителя, которых в учебниках описывали как глубокоуважаемых людей, приходили к моему отцу, председателю школьного комитета, и их поведение не имело ничего общего с этим образом. Журналисты, изображаемые в учебниках как «короли без короны», на деле собирались в больнице, как рой пчел, если кто-то умирал, чтобы забрать свой конверт с деньгами.

Я видел, как красивая женщина-врач, вернувшаяся с учебы в США со своим мужем, тоже врачом, в итоге развелась из-за его измены с женщиной, совершенно не соответствовавшей его статусу.

Или, например, проститутка, которая, придя в больницу вся в крови, держала в руках откушенный кусок языка мужчины, с которым целовалась.

Отец в той или иной форме показывал мне все эти стороны человеческой природы, когда я был еще ребенком. Оглядываясь назад, я понимаю, что уже в начальной школе узнал о грязной стороне жизни и начал понимать не только человеческую любовь, но и ненависть.

Поэтому мне так дорога книга Анри Барбюса «Ад». Главный герой этой истории, подглядывая через дыру в стене за тем, что происходит в соседней комнате, представляет себе окружающий мир и пишет роман. Но он, несмотря на свои наблюдения, все равно далек от истины. Эта мысль меня сильно зацепила, потому что в жизни мне самому пришлось увидеть многое напрямую.

Отец, любивший слушать традиционные обрядовые песни, возможно из-за просьбы покойного деда, все же проводил поминальные обряды. Однако их значение он старался приуменьшить, говоря мне: «Когда я умру, никогда этого не делай». Если появлялся срочный пациент, обряд могли полностью отменить или перенести. Вместо спиртного на алтарь иногда ставили лимонад, а правила по поводу блюд отец называл ненужной формальностью: «Делай так, как удобно. Зачем эти условности?»

Под влиянием отца, который презирал формальности, я ни разу в своей жизни, ни разу, даже будучи предпринимателем, не проводил ни церемонии открытия, ни начала или завершения года. И поминальные обряды я тоже не соблюдаю.

Когда-то отец, считавший, что мне не хватает витаминов, заставлял меня каждый день принимать по одной таблетке, так и сейчас я каждое утро продолжаю это делать. Думаю, влияние отца на меня все еще сильно.

(2022)

– Возможно, самое важное, чему меня научил отец, – это способность видеть всю картину целиком. Что это значит? Приведу пример. Когда молодые люди из моего окружения хотят устроиться на работу на гипермаркет-склад, я даю им такой совет: взгляните на бизнес-модель гипермаркетов. Стоимость строительства магазинов у всех конкурентов примерно одинакова. Закупочные цены у производителей тоже различаются незначительно. Тем не менее, чтобы выжить, они должны продавать дешевле.

Тогда на чем можно сэкономить? На зарплатах сотрудников. Кроме того, нужно увеличивать денежный поток, предоставляя поставщикам максимально длинные сроки оплаты. Все это очевидная игра.

Когда стало разрешено продавать бутилированную воду под названием «питьевая ключевая вода», одна из компаний, с которой я сотрудничал, построила завод по производству воды в отдаленном регионе, далеко от Сеула. Хотя этот проект не был связан с моей деятельностью, меня попросили высказать мнение, и я был настроен против.

Стоимость оборудования для производства бутилированной воды примерно одинакова у всех компаний. Незначительно различаются цены на упаковочные материалы. Проблема – в зарплатах сотрудников и транспортных расходах. Завод, расположенный далеко от Сеула, не сможет конкурировать, если только не создаст вокруг воды уникальный имидж.

В итоге через несколько лет компания, не сумев сократить расходы, была вынуждена продать бизнес по производству воды. Импорт воды из-за рубежа сталкивается с той же проблемой: высокие расходы на зарплаты и транспортные услуги, поэтому воду приходится продавать по завышенным ценам, а затраты на персонал жестко урезать.

– С юных лет, работая с людьми, я часто сталкивался с конфликтами. Чтобы объяснить, что я имею в виду, сравню это с уборкой туалета. Возможно, вы думаете, что здесь нет ничего сложного: почистить унитазы, убрать воду с пола, вынести мусор, проверить наличие туалетной бумаги, отполировать зеркала, убедиться, что краны работают, а вытяжка исправна. Разве не так?

«Это работа, с которой справится любой», – можете подумать вы. Но почему же во многих крупных и престижных зданиях в туалетах висят сложные таблицы с графиками уборки? Разве это не значит, что что-то не так? Умение внимательно проверять каждую деталь, составляющую общую картину, крайне важно. Когда менеджеры считают, что те, кто выполняют работу, сделают все идеально сами, начинаются проблемы. Вы должны уметь видеть всю картину целиком.

– Я уже прожил гораздо дольше, чем мой отец, который умер от сердечного приступа, и готовлюсь к уходу из жизни вот уже несколько лет. Возможно, поэтому, управляя машиной, я часто слушаю песню Эминема When I’m gone. Мне также нравится ее версия в исполнении 2Pac.