Здесь стоит упомянуть о еще одном направлении, к которому привел поиск исторического Иисуса и которое очень важно для наших целей. Итак, полностью «демифологизировать» Иисуса оказалось просто невозможно, потому что и он сам, и его ученики, и те, кто рассказывал о них, видели его жизнь теснейшим образом соединенной с мифами своего времени. Восстановить его исторический облик во всех деталях тоже нереально, для надежной реконструкции не хватает надежных критериев.

Но можно перейти от «исторического Иисуса» к «Иисусу свидетельств» – это предлагает сделать Ричард Бокэм, чья книга тоже доступна на русском языке[183]. Имеется в виду, что мы не можем достоверно установить, «как это было на самом деле», но можем постараться определить, как именно сохранялась и передавалась память об этих событиях. При этом не нужно бояться и стесняться того, что свидетели небеспристрастны, что они сами были вовлечены в те процессы, которые описывали, – собственно, так всегда и писалась, отмечает Бокэм, история в Древнем мире. Можно лишь добавить, что обычно так пишется она и сейчас. Избавиться от субъективности невозможно, но ее можно осознавать и учитывать.

Книга Бокэма вызвала много отзывов. Один из самых интересных – статья Джудит Редман, которая подвергает его выводы критике с точки зрения психологических опытов, посвященных анализу того, как люди запоминают и пересказывают то, что запомнили[184]. Здесь мы не будем разбирать этот предмет подробнее, поскольку он выходит за рамки нашего исследования.

Той же теме посвятил две свои книги, переведенные на русский, и Эрман[185]. Его позиция остается крайне критичной. Вот как он комментирует одно из древнейших свидетельств об авторстве первых двух Евангелий: «Уму непостижимо, что некоторые современные ученые, вроде Бокэма, видят в словах Папия ценное свидетельство того, что первые два Евангелия написаны Матфеем и Марком. Почему-то они думают, что на его свидетельство можно положиться. И начисто упускают из виду другие слова Папия, в надежность которых сами не верят»[186].

Но ученые, которые работают с античными и средневековыми источниками, едва ли могут позволить себе такую щепетильность и совсем отказаться от источников, которым доверяют не полностью, ведь мифологический и легендарный материал там нередко переплетается с достаточно достоверными сведениями. Собственно, этими вопросами занимается отдельная историческая дисциплина под названием «источниковедение», для нее нет ничего странного в том, чтобы доверять одним словам источника и не доверять другим. Ровно такой анализ Бокэм и проводит в своей книге, посвящая исследованию краткой реплики Папия целую главу[187].

Подобным образом устроен и небибилейский пример, который приводит Эрман, – это память о президенте США Аварааме Линкольне. Эрман отмечает, что он вошел в историю как борец за равноправие темнокожих[188], хотя на самом деле он этого равноправия не желал и даже не считал его возможным. То есть если оценивать некоторые его высказывания по критериям нашего времени, они будут выглядеть вполне расистскими. Это действительно так, но нужно понимать, что полный отказ от расизма в США был не одномоментным событием, а долгим процессом и что Линкольн во многих отношениях был сыном своего времени, когда о темнокожих принято было говорить как о низшей расе. То есть современный тест на политкорректность Линкольн явно не проходит, но сама эта политкорректность возникла в ходе долгого процесса, у истоков которого стоял, в частности, Линкольн; мы принимаем одни его идеи и отвергаем другие.

В целом можно сказать, что анализ устной традиции, позднее положенной в основу евангельских текстов, представляет сейчас одно из самых перспективных направлений в новозаветных исследованиях. К примеру, Джеймс Данн обращает наше внимание на сходство устной традиции об Иисусе, лежащей в основе евангельских повествований, с ближневосточной традицией устных повествований (хафлат самар), которые передаются с некоторыми вариациями из уст в уста, но при этом очень устойчивы[189].

Он выделяет пять характерных признаков такой устной традиции[190]:

● Устное представление мимолетно, оно не может быть отредактировано после произнесения.

● Община присутствует при исполнении, контролирует его и в значительной мере выступает как автор произносимого текста.

● Устные представления исполняются особыми людьми, которые выступают как носители общинной традиции.

● Для устной традиции невозможно говорить об оригинале и редакциях (которые так напряженно искала классическая «библейская критика»).

● Устная традиция сочетает постоянство и гибкость, стабильность и разнообразие.

В заключение Данн говорит: «…осознание характера традиции Иисуса как устной равноценно осознанию ее как живой традиции. Традиция Иисуса вначале не была записанным текстом, предназначенным для индивидуального прочтения в тиши кабинета… Ее не столько сохраняли, сколько использовали»[191].

Более подробно Данн разбирает этот вопрос в другой книге[192], название которой (Jesus Remembered) можно перевести примерно как «Иисус, каким его запомнили» и которая является самой первой в его серии «Возникновение христианства» (она уже упоминалась как самое фундаментальное современное исследование). Судя по самому названию этого труда, Данн предпочитает говорить не об Иисусе веры (что слишком субъективно) и не об историческом Иисусе (установить подробности его жизни едва ли представляется возможным), а скорее об «Иисусе коллективной памяти». Его жизнь и проповедь оказали огромное влияние на раннехристианскую общину, а потому можно говорить скорее об этой памяти, чем о самих исторических событиях.

Линию Данна продолжает, в частности, работа Рафаэля Родригеса[193]. Он обращает наше внимание на то, что Иисуса мы знаем из текстов НЗ, но сами эти тексты рождались в обществе, которое относилось к текстам несколько иначе, чем современное, в частности, в нем устные рассказы играли более значительную роль, чем сегодня, и уж совершенно точно жизнь этого общества не сводилась к написанию текстов. Родригес прилагает к исследованиям НЗ понятие «социальной памяти» (social memory, на русском также употребляется выражение «коллективная память», хотя здесь оно меньше подходит). Разумеется, способностью помнить обладают отдельные люди, но они в то же время вступают в социальные отношения, и эти отношения в значительной степени формируют их память, а с другой стороны, и память формирует отношения. И память о важных для общества событиях нередко оказывается «настоящим, опрокинутым в прошлое»: чтобы объяснить и оправдать происходящее здесь и сейчас, люди отстаивают тезис, что нечто подобное или точно то же самое происходило со значимыми для них фигурами прежде. Ну а совершенно новые события помещаются в рамки, заданные памятью о прежних событиях. Социальная память служит своего рода каркасом для самого общества.

Отдельно Родригес рассматривает рассказы о том, как Иисус исцелял людей и изгонял из них бесов: с одной стороны, они вписываются в контекст повествований о ВЗ пророках, а с другой – служат построению рассказа о наступлении Царства Божьего.

В скобках заметим, что примерно по той же модели проходит и исследование раннехристианских и вообще священных, да и просто значимых для исследователя текстов: казалось бы, это они должны определять его отношение к современным проблемам, но на практике нередко он «опрокидывает» свою современную позицию в прошлое. Если, например, ему важна терпимость к людям иных религиозных взглядов, он будет стремиться найти ее корни в Библии, как до этого идеологи Крестовых походов находили в той же Библии цитаты, подтверждающие правоту их замысла. Разумеется, честный исследователь не станет подвергать свой материал искажениям, но расстановка оценок и приоритетов будет неизбежно подвержена такому идеологическому влиянию.