Своеобразной революцией в поисках исторического Иисуса стали в середине XX в. работы Рудольфа Бультмана. Это был своего рода итог позитивистских исканий XIX – начала XX в., когда казалось, что наука может, опираясь на наблюдаемые факты и правильные методики, исчерпывающим образом описать и объяснить этот мир, только для этого надо отказаться от «детских сказок», например архаичной мифологии. Бультман предложил иное решение: христианское мировоззрение не стоит списывать в архив, но его надо пересказать новым языком, далеким от мифологии.
Бультман назвал свой подход «демифологизацией». Он формулировал главную задачу так: «Новозаветная картина мира мифична. Мир считается разделенным на три этажа: в середине находится земля, над ней – небо, под ней – преисподняя. Небо – обиталище Бога и небесных существ, ангелов; подземный мир – это ад, место мучений… А коль скоро эта речь мифологична, она недостоверна для сегодняшнего человека, ибо для него мифическая картина мира отошла в прошлое. Таким образом, христианское провозвестие стоит сегодня перед вопросом: следует ли, призывая человека к вере, принуждать его к признанию мифической картины мира прошлого? Если же это невозможно, возникает вопрос: не содержит ли новозаветное провозвестие истину, независимую от мифической картины мира? В этом случае задачей теологии была бы демифологизация христианского провозвестия»[157].
При этом необходимо сохранить керигму (греч. κήρυγμα, «призыв, проповедь»), т. е. суть той вести, которую нес людям Иисус и которая была воспринята ранней церковью, а затем понималась каждым новым поколением христиан несколько по-иному. Задача историка в том виде, в котором ее формулировал фон Ранке, по мнению Бультмана, невыполнима по отношению к жизни Иисуса, но что еще важнее – просто несущественна. Важно не восстановить те или иные исторические подробности, а понять суть вести, которую нес людям Иисус, чтобы применить ее к собственной жизни. На немецком Бультман различает два слова, которые на русский переводятся как «исторический»: historisch, т. е. фактически достоверный, основанный на фактах, и geschichtlich, т. е. принадлежащий той истории, которую мы пересказываем и в которой черпаем идеи и вдохновение.
Сейчас стоит отметить только одну деталь: свою программу Бультман представил публике в Германии, когда в ней правили нацисты, при этом одна из главных книг нацизма называлась «Миф двадцатого века» (автор – Альфред Розенберг). И это было не просто название, книга предлагала действительно новую мифологию превосходства германской расы. Бультман ни в коей мере не поддерживал ни эту идею, ни вообще деятельность нацистов, но сам этот факт показывает, насколько трудно бывает отказаться от мифологического мышления даже в эпоху рационализма, и нацистская Германия – далеко не уникальный пример того, как мифическое мышление внезапно охватывает миллионы людей и начинает определять их поведение.
В значительной мере его позиция противопоставлена либеральной теологии XIX – начала XX в., которая, по сути, отказалась от основ христианского вероучения. Бультман видит свою задачу в том, чтобы сохранить христианскую идентичность, не вступая при этом в неразрешимое противоречие с данными науки и доводами здравого смысла. Кстати, в России 1990-х активным популяризатором идей Бультмана и переводчиком его трудов стал упоминавшийся выше Сергей Лёзов.
При этом понятие «миф» Бультман строго не определяет и использует это слово в довольно разных значениях, которые объединены разве что противопоставлением мифа современной научной картине мира. Стоит отметить, что в 1940-е гг., когда он высказывал свои идеи, «мифом» обычно называли некое недостоверное древнее повествование. Наука о мифе и мифологическом мышлении возникла, по сути, в 1960-е гг. и заставила пересмотреть многие прежние оценки, об этом мы уже кратко говорили в разделе 1.3.
Можно сказать, что при этом Бультман был сторонником экзистенциальной философии. В единении со Христом человек, по Бультману, может избавиться от чувства вины и тревоги, найти свое подлинное «я» и смысл своего существования, только не надо заставлять его верить в ту буквальность, которая для него уже не подходит. Вот как ученый описывал задачу новозаветной теологии: «открытие и понимание Бога, а следовательно, мира и человека, которые проистекают из веры, так что для этой задачи возможны только постоянно возобновляемые решения или попытки решений, каждое в своей особой исторической ситуации. Преемственность теологии сквозь века заключается не в том, чтобы твердо держаться однажды высказанных утверждений, но в постоянной жизненной силе, с которой вера, питаемая ее источником, с пониманием справляется с постоянно меняющимися историческими контекстами… Теологические утверждения – даже те, что содержатся в Новом Завете – никогда не могут быть предметом веры, они могут быть лишь выражениями того понимания, которое свойственно вере как таковой. Поскольку это выражения, они определяются положением, в котором находится верующий, и потому неизбежно неполны»[158].
Ключевым мифом (как бы ни понимать это слово) для НЗ, безусловно, служит рассказ о воскресении Христа. Бультман не считает его исторически достоверным, но видит в нем рассказ о том, что сама смерть Иисуса была «освобождающим судом Бога над миром», а вера в его физическое воскресение – «истоком провозвестия». Иными словами, он не воскрес, но рассказом о его воскресении христиане, говоря на языке мифа, открывают миру некую крайне важную весть. Разумеется, для традиционных христиан это равнозначно отказу от веры в воскресение.
На критику с их стороны Бультман отвечал так: «Многократно говорилось, главным образом в виде критики в мой адрес, что в соответствии с моей интерпретацией керигмы Иисус воскрес в керигму. Я принимаю этот тезис. Он абсолютно верен – при условии его правильного понимания. Он предполагает, что сама керигма есть эсхатологическое событие, и он означает, что Иисус действительно присутствует в керигме, что слово, с которым слушатель встречается в керигме, – действительно его Слово. Если это так, то все рассуждения о способе бытия Воскресшего, все рассказы о пустой гробнице и все пасхальные легенды, какие бы элементы исторических фактов они ни содержали и как бы истинны они ни были в своем символическом содержании – всё это становится безразличным. Верить в Христа, присутствующего в керигме, – вот смысл пасхальной веры»[159].
Как легко можно понять, идеи Бультмана вызвали много возражений и обильную дискуссию, которая продолжается до сих пор, здесь мы не можем изложить все ее подробности. Отмечу только один эпизод. Выступая в 2016 г. в Москве на VII Восточноевропейском симпозиуме исследователей Нового Завета, уже упоминавшийся выше митрополит Иларион Алфеев сделал такое программное заявление: «если когда-то Рудольф Бультман… заявил о необходимости "демифологизировать" Новый Завет, то теперь перед честным и непредвзятым исследователем стоит задача "демифологизации" новозаветной науки»[160]. Стоит отметить, что к «мифам новозаветной науки» он отнес далеко не только положения Бультмана, но и теорию источника Q, и представление о том, что Евангелие от Матфея создавалось в некоей особой общине со своими запросами. С его точки зрения, вместо этого ученые должны доверять церковному преданию, которое решает эти вопросы совсем иначе. Надо сказать, что это выступление тоже встретило немало критики и показало, сколь глубоким бывает непонимание между церковной и научной средой.
Одно из самых серьезных возражений против демифологизации заключается в том, что она убирает из текста нарративы. Миф – не просто некая форма, в которую заключена христианская керигма и которую легко заменить некоторой другой формой. Вот, например, как Книга Деяний (1:9–11) описывает Вознесение Христа: «Так сказал Иисус, и прямо у них на глазах поднялся ввысь, и облако скрыло Его от их взоров. Они всё стояли и смотрели на небо, пока Он возносился – и тут рядом с ними появились двое в белых облачениях. Они сказали:
– Галилеяне! Что вы стоите и смотрите на небо? Иисус – Он был взят от вас на небо, и каким вы видели Его небесное восхождение, таким же точно образом Он и вернется».
Мы прекрасно знаем, что облака состоят из водяного пара и не могут никого «взять» с земли или «вернуть» на нее. Буквально понять это описание современному человеку невозможно, но мы знаем, что и в ВЗ присутствие Бога иногда описывается как облако. Облачный столп сопровождал израильтян во время их странствий по пустыне (Исх. 13:21–22), именно в виде облака является Божья слава при освящении Соломонова храма в Иерусалиме (3 Цар. 8:10–11). А как понимать тогда само вознесение? Как физическое перемещение Иисуса в земной атмосфере или же как символическое описание Его перехода в иную реальность? Видимо, в те времена, когда эти строки писались, одно не отделялось от другого: видимое небо и понималось как вместилище этой самой реальности.
1 Фес. 4:15–17 так описывает будущую встречу Христа с верными: «Вот какое слово Господне мы объявляем вам: мы, кто останется в живых ко дню прихода Господа, встретим Его не прежде умерших. Когда архангельский голос и труба Божья бросят клич и Сам Господь сойдет с небес, сначала воскреснут те, кто умер во Христе, а потом и мы, кто останется в живых, будем вместе с ними подняты в воздух на облаках навстречу Господу, и так навсегда соединимся с Господом». Здесь мы видим, что нечто подобное должно произойти и с людьми, и понимаем, насколько отличается наша картина мира от тогдашней. Едва ли можно этот текст «перевести с мифологического языка на современный» с той же легкостью, с которой он переводится с древнегреческого на русский или немецкий.
Как определил это Кевин Ванхузер, демифологизация Бультмана – это «стратегия перевода библейских заявлений о Боге в экзистенциальные заявления о человеке»[161]. Хорошую попытку содержательно ответить оппонентам Бультмана можно найти, например, в статье Дэвида Конгдона[162]. Он напоминает, в каких условиях эти идеи были высказаны (нацистская Германия и необходимость дать ответ на ее вызовы), и утверждает, как и многие другие защитники Бультмана, что его идея демифологизации имела прежде всего богословские цели: показать, что откровение продолжается в истории, и постараться передать его адекватным для современников языком.
В любом случае Бультман, пожалуй, произвел в новозаветных исследованиях примерно такую же революцию, какую Маркс произвел в социальных науках или Фрейд в психологии: сегодня едва ли кто следует их моделям дословно, но всем приходится на них оглядываться и их учитывать. И споры с идеями и моделями Бультмана изменили картину новозаветных исследований в не меньшей мере, чем сами эти идеи и модели. Может быть, самое главное возражение состоит в том, чтобы вернуться к конкретной культурно-исторической реальности, в которой создан этот текст.
Впрочем, это начал делать и сам Бультман. Одна из самых известных его работ – «Раннее христианство в контексте своего времени»[163]. Сам подход резко контрастирует с привычными трудами под названиями «Теология Нового Завета» и тому подобными; в них выстраивалась некая закрытая и окончательная схема, данная как будто на все времена. Но в этой книге Бультмана ранее христианство описывается как некая сложная структура в развитии, не лишенная противоречий и неразрешенных вопросов, которая к тому же укоренена в своем историко-культурном контексте, в значительной мере отличающемся от нашего. Подобный подход выбрал позднее и Тайсен, чья модель взята за основу для этой книги, хотя последователем Бультмана его назвать трудно.
Сам Тайсен высказывается на эту тему так: «Подводя итог: у нас нет, с одной стороны, исторического Иисуса в мире, лишенном мифа – а с другой стороны, мифического Христа, которого на основании послепасхальных интерпретаций отодвигают все дальше от исторического мира. Исторический Иисус уже жил в мифе, который возвращал к жизни базовую аксиому иудейской религии – единобожие. Он жил в мифе о грядущем Божьем царстве, в котором станет окончательной реальностью то, что уже утверждал иудейский монотеизм: Бог становится реальностью, которая определяет всё… Но он изменил его самой своей жизнью с ним и внутри него. 1. Он придал ему историчности, соединив его с собственными словами и действиями. 2. Он нашел для него поэтическую форму выражения в притчах, которые побуждали к новому пониманию Бога. 3. Он соединил его с символико-политической формой выражения и так избавил от милитаризма – в том смысле, что отделил от него надежду на победу над язычниками и освобождение от них. Но не лишил его политического измерения… Иисус дает религиозной надежде большую свободу от политики: верность Богу не предполагает мятежа против императора, но по той же самой причине не предполагает и безусловной верности этому императору»[164]. С этим выводом стоит согласиться.