Меланья помогает мне снять бальное платье, распустить шнуровку, убрать волосы. Я сижу перед зеркалом и смотрю, как она ловко вытаскивает шпильки одну за другой, освобождая непослушные кудри. Обычно я ценила эти минуты тишины и покоя после долгого дня, но сейчас каждая секунда тянется бесконечно.

— Дальше я сама, — говорю я, когда последняя шпилька падает на туалетный столик. — Ты иди отдыхать. Уже поздно.

— Барыня, может, чаю перед сном? — Меланья заботливо заглядывает мне в лицо. — Или тёплого молока? Вы бледная сегодня.

— Нет, спасибо. Просто устала. Бал — это тяжелее, чем может показаться.

Она кивает, неловко кланяется и исчезает за дверью. Я прислушиваюсь к её удаляющимся шагам.

Когда всё стихает, поднимаюсь с пуфа, накидываю на плечи шаль и выглядываю в коридор.

Ни души. Слуги, пользуясь тем, что хозяева либо ещё на балу, либо уже отдыхают, разошлись и занимаются своими делами. В доме — ни звука, ни шороха, только где-то далеко, на первом этаже, тикают напольные часы.

Делаю глубокий вдох. Если я собираюсь что-то выяснить, лучшего момента не будет.

Коридор встречает меня прохладой и полумраком. Ступаю осторожно, стараясь не скрипеть половицами. Свечи в настенных канделябрах давно погасили, но ночь ясная, так что я без труда нахожу дорогу. Кабинет Константина находится в конце коридора, рядом с лестницей. Раньше, насколько мне удалось понять из обрывков чужих воспоминаний, это был кабинет его отца.

Толкаю дверь. Она поддаётся с тихим, едва слышным скрипом. Я проскальзываю внутрь и прикрываю её за собой.

В кабинете темно, лишь лунный свет падает из высокого окна, заливая пол серебристыми полосами. Я на мгновение замираю, прислушиваясь к звукам, но, кажется, моё проникновение осталось незамеченным. В комнате пахнет деревом, бумагой и чуть-чуть табаком. Похоже, старший Градов курил.

Большая часть поместья пребывает в упадке — я уже заметила это за те дни, что живу здесь. Потёртые ковры, местами облупившаяся краска на стенах, мебель, давно не видевшая полировки. Но этот кабинет — исключение. Здесь всё ещё дышит прежней сдержанной роскошью.

И у меня есть возможность не спеша его разглядеть.

Массивный письменный стол из тёмного, почти чёрного дуба стоит у окна. На нём, выстроенные будто по линеечке, лежат письменные принадлежности: чернильница с серебряной крышечкой, подставка для перьев, пресс-папье в виде бронзового льва. В углу — напольные часы в резном футляре. Книжные шкафы вдоль стен полны томов в кожаных переплётах. Корешки поблёскивают золотым тиснением. Над камином висит портрет мужчины в мундире, с твёрдым подбородком и светлыми, как у Константина, волосами. Дмитрий Николаевич Градов. Я узнаю его, хотя никогда не видела.

Подхожу к столу и кладу ладонь на гладкую поверхность. Идеальный порядок. Ни одной лишней бумаги, ни одного пыльного следа. Что-то мне подсказывает, что здесь всегда так было. Константин явно унаследовал отцовскую педантичность.

Ладно. Приступим.

Я выдвигаю верхний ящик. Внутри аккуратные стопки бумаг, перевязанные бечёвкой. Счета, расписки, какие-то деловые письма. Я быстро просматриваю их, стараясь ничего не перепутать и не сдвинуть с места. Ничего похожего на то, о чём говорил Григорий. Никаких «активов» и упоминаний о бухгалтерах или юристах.

Второй ящик. Переписка с управляющим жестяного завода, который Константин купил недавно. Документы на поместье... Старые счета за ремонт.

Третий ящик заперт.

Я дёргаю ручку, но это бесполезно. Ключа у меня нет. Возможно, он у Константина, а возможно, лежит где-то здесь, но искать его сейчас — слишком рискованно. Если муж вернётся и застукает меня...

Я оглядываюсь. Кроме стола, в кабинете есть ещё небольшой шкафчик у стены и этажерка с бумагами. Я подхожу к этажерке, провожу пальцами по корешкам папок. Ничего особенного — в основном хозяйственные записи, приходно-расходные книги, старые номера «Губернских ведомостей».

В голову, помимо воли, лезут другие мысли. Не о Григории и не о документах. О том, что сказала Анна Викторовна.

Беременность.

Я продолжаю поиски, но навязчивая мысль всё равно лезет в голову, отвлекая.

А что, если она права? Вдруг я действительно ношу ребёнка Константина? Или, точнее, ребёнка прежней Насти? От этой мысли голова идёт кругом.

В моём мире, чтобы проверить такое, достаточно сходить в аптеку за тестом. Здесь... здесь совсем другие правила. Я вспоминаю читанные когда-то статьи: египтяне мочились на мешочки с зерном и считали, как быстро прорастёт, ещё, кажется, где-то заливали мочу вином и смотрели, помутнеет ли жидкость и так далее. Бред, конечно, ни один из этих методов не давал точного результата.

Должен же быть какой-то способ. Надо осторожно спросить у Меланьи. Или у Анны Викторовны — она, кажется, разбирается в таких вещах. Или...

Стоп. Настя, сейчас не время об этом думать! Сосредоточься!

Я трясу головой, прогоняя ненужные мысли, и возвращаюсь к этажерке. Пальцы перебирают папки одну за другой: «Переписка с губернским правлением», «Счета за 184...», «Налоговые...», «Предписания...», «Дело о нарушении...»

Я замираю. Вытягиваю папку.

«Дело о нарушении правил содержания мануфактуры и наложении штрафа».

Сердце бьётся быстрее. Я открываю папку и пробегаю глазами по строчкам. Казённый язык, обилие юридических терминов, ссылки на статьи уложения. Но суть я улавливаю.

Некое производство, я не уверена, что правильно понимаю написанное, но, кажется, речь идёт о суконной мануфактуре, которое старший градов купил больше двадцати лет назад, попало под государственную проверку. В ходе проверки выявлены нарушения. Серьёзные, судя по штрафу. И сумма такова, что у меня начинает рябить в глазах.

Бумага адресована Дмитрию Николаевичу Градову. Или его прямому наследнику.

Я перечитываю ещё раз. И ещё раз. Мануфактура. Штраф. Неоплаченный, судя по датам. И документ этот лежит здесь, в кабинете, который перешёл к Константину.

Если у семьи есть какое-то производство с огромным долгом, о котором муж по информации Григория, не подозревает, это объясняет интерес последнего. Может, он хочет прибрать к рукам саму мануфактуру? Или что-то, что на ней находится? Или просто хочет найти рычаг давления на Градова и использовать меня, чтобы добраться до...

Шум в коридоре.

Я застываю. Это шаги? Да, кто-то идёт!

Чёрт.

Я лихорадочно оглядываюсь. Стол — глупо, и слишком заметно. Дверь — поздно, он уже почти здесь. Шкаф? Не влезу. Остаётся только окно с тяжёлыми портьерами из тёмно-бордового бархата.

Я бросаюсь туда, прижимаюсь спиной к холодной стене, закутываюсь в портьеру, сжимая в руках злосчастную бумагу, которую просто не успевала положить на место. Сердце колотится где-то в горле. Только бы не дышать так громко. И не шуршать…

Дверь открывается, кто-то входит.

Я задерживаю дыхание. В кабинете темно, лишь лунный свет из окна падает на пол. Если этот кто-то не зажжёт свечу, он может меня не заметить. Только бы не зажёг...

Шаги. Неуверенные, нетвёрдые. Я слышу, как скрипят половицы под чьими-то ногами. Потом — шорох. Кажется, это не Константин. Его светлость двигается иначе: уверенно, чётко, по-военному. А этот кто-то шатается, спотыкается, бормочет что-то себе под нос.

— Где же... — доносится до меня сиплый голос. — Где же эта проклятая...

Сергей?

Я узнаю его голос, хотя сейчас он звучит ниже и грубее, чем обычно. Младший градов пьян, я уже научилась угадывать его состояния, а тут ещё нетвёрдая походка и заплетающийся язык. Он роется в ящиках стола, выдвигает их один за другим, перебирает бумаги.

— Чёрт... Чёрт... — бормочет Сергей. — Должно быть здесь... Он же говорил...

Кто говорил? Что говорил? Я прижимаюсь к стене, боясь пошевелиться. Сергей ищет что-то. Как и я, он роется в документах Константина. Но что ему нужно?

Выдвигает ещё один ящик, потом с грохотом задвигает его обратно.

— Проклятье! — рычит он и пинает стол так, что тот сдвигается на дюйм. — Ничего нет! Ничего!

Я зажмуриваюсь. Только бы не подошёл к окну. Только бы не заметил меня.

Сергей ещё несколько секунд стоит посреди кабинета, тяжело дыша. Потом резко разворачивается, задевает плечом этажерку — с неё падает и рассыпается стопка бумаг, — но даже не оборачивается. Дверь с грохотом захлопывается за ним.

Тишина.

Я стою, вжавшись в стену, и считаю до десяти. Потом до двадцати. На всякий случай, до тридцати. Сердце колотится, в ушах шумит. Ноги затекли. Боже, только бы меня не вырвало сейчас…

Наконец, я решаюсь выглянуть. В кабинете никого. Только лунный свет по-прежнему льётся в окно, и бумаги, рассыпанные Сергеем, белеют на полу.

Я быстро подхожу к столу и кладу папку с делом о мануфактуре на то же место, где взяла. Собираю бумаги и возвращаю на этажерку, стараясь, чтобы не было заметно следов обыска. Потом на цыпочках иду к двери.

Сколько времени прошло? Полчаса? Час? Я не знаю. Константин, наверное, ещё на балу. Или уже возвращается. В любом случае, мне нужно немедленно уйти отсюда.

Я берусь за ручку двери, осторожно поворачиваю. Тихо, без скрипа, приоткрываю створку и делаю шаг в коридор.

И тут же врезаюсь в грудь Константина.

Я вскрикиваю, не успев сдержаться. Он стоит прямо передо мной — высокий, в расстёгнутом мундире, с усталым лицом и холодными, внимательными глазами. От него пахнет морозом и — совсем немного — коньяком.

Время застывает.

— Анастасия, — произносит он медленно, и в его голосе нет ни удивления, ни гнева. Только ледяное, спокойное ожидание. — Что ты делаешь в моём кабинете?