Елена Петровна тянет меня вперёд по коридору, нервно оглядываясь. Потом вдруг останавливается и шипит:

— Мерзавка, мы столько сил в тебя вложили! Неблагодарная!

— Да что случилось-то? — таким же яростным шёпотом отвечаю я, безуспешно пытаясь вырвать локоть.

Какой-то частью сознания я понимаю, что шуметь и привлекать внимание к нашему скандалу нельзя. Но эмоции постепенно берут своё.

— Я всё видела! Ты сейчас же едешь домой, и больше никогда без сопровождения не выйдешь. Не только из дома — из комнаты!

Делаю вдох и выдох, с трудом принимаюсь подбирать слова. Если сейчас выскажу всё, что думаю об этой взбалмошной неадекватной женщине, вся моя работа над репутацией пойдёт насмарку. Нужно доказать ей, что со мной уже пора считаться.

— Елена Петровна, будьте добры объясниться, — говорю я, едва сдерживая ярость.

— Это ты должна объясняться, — снова тянет она меня в сторону. — Я видела, как ты томно глядела на какого-то лакея и вздыхала, а потом вышла, чтобы встретиться с ним наедине. О чём вы там шептались?

— Томно смотрела? — выдыхаю я в шоке.

Но кого, на Григория?! Она там совсем ополоумела? Романов перечитала, что ли.

— Ты думаешь, я ослепла? Я видела, как близко вы стояли. Так с лакеями не разговаривают.

Вот чёрт. Она видела только момент, когда Григорий наклонился ко мне, а я чуть ли не прижалась к стенке, и не слышала ни слова. Со стороны, при должной фантазии действительно могло померещиться что-то эдакое.

— Мне стало дурно, — холодно отвечаю я.

— Не ври мне, купеческое отродье! — Елена Петровна делает шаг вперёд. — Я знаю твою породу! Ты нацелилась на моего сына, как только увидела его, теперь, когда он даже не смотрит в твою сторону, ты решила найти утешение на стороне. Среди прислуги! Позорище!

У меня нет слов. Просто нет. А её несёт всё дальше.

— Я знаю, что ты не умеешь вести себя прилично. Что воспитания у тебя — ни на грош, что ты ходишь где попало, без спроса, — она говорит всё громче, забываясь. — Но это переходит все границы! Я и без этого наслушалась о тебе!

— Маменька…

— Ты опозоришь всю семью, — она сжимает кулаки, и я вижу, как дрожат её руки. — Константин этого не заслужил. Он терпит тебя, потому что у него нет выбора, но это не значит, что ты можешь делать всё, что тебе вздумается! Сейчас же домой!

Вот тут я срываюсь.

— «Терпит»? — я делаю шаг навстречу, и она отступает. — А я не терплю? Вы, каждый день напоминающая мне, что я никчёмная, безродная купчиха, ваша семья, которая смотрит на меня как на пустое место, и муж-ледышка!

— Как ты смеешь! — шипит она.

В конце коридора появляются фигуры, и я говорю тише. Но остановиться не могу.

— Я смею! — мой голос дрожит. — Я смею говорить вам правду, которую вы не хотите слышать. Вы так и не поняли, Елена Петровна, что я давно изменилась.

— Ты! — она замахивается веером. Я невольно отшатываюсь, готовясь к удару.

И в этот момент кто-то перехватывает руку с веером, опуская её вниз, к животу.

Поднимаю глаза на Константина. Это сделал он, причём, со стороны теперь кажется, что он просто приобнимает мать, а не останавливает от рукоприкладства.

— Маменька, — его голос звучит ледяным спокойствием, от которого мурашки бегут по коже. — Что здесь происходит?

Лицо Елены Петровны на мгновение теряет краски, но она быстро собирается и пытается вернуть свою привычную маску.

— Костя, дорогой, я как раз хотела тебе сказать… Эта женщина, твоя жена, она позорит нас! Я видела, как она флиртовала с лакеем!

Константин переводит взгляд на меня. Внимательно осматривает меня с ног до головы, и я только гадать могу, что он там видит. После того как мне стало дурно, я привела себя в порядок, но сейчас, во время спора, наверняка разгорячилась и покраснела. Осознаю, как сильно мне не хватает дыхания. Чёртов корсет!

— Это неправда, — говорю я, не сильно-то надеясь, что мне поверят.

Константин усмехается, мол, я другого и не ждал. Снова смотрит на мать, медленно отпуская её руку. Елена Петровна принимается нервно обмахиваться.

— И вы считаете это поводом, чтобы накинуться на неё с кулаками?

— Я не накидывалась! Я просто… я хотела её образумить! — пытается оправдаться она.

— Веером? — Константин поднимает бровь. — Образумить веером?

— Она не слушает меня! Она такая дерзкая, такая…

— Довольно! — голос Константина звучит резко, и я вздрагиваю. В этом голосе — сталь и та бескомпромиссная непреклонность, которая так пугает всех в доме. — Я не знаю, что вы видели, маменька, но я знаю, что Анастасия не заслуживает того, чтобы на неё поднимали руку. Ни здесь, ни в нашем доме.

— Костя! — восклицает Елена Петровна побледнев. — Ты защищаешь её?! Ты ведь сам не ладишь с этой девицей.

— Это моя жена, — Константин становится рядом со мной, почти загораживая меня собой. — Я могу быть чем угодно недоволен в ней, но это не даёт вам права так себя вести с ней.

Он произносит это спокойно, но в его голосе слышатся нотки, от которых Елена Петровна замолкает на полуслове. Она смотрит на него, приоткрыв рот. Она явно не ожидала отпора.

Странное чувство. Я тоже не ожидала, что Костя будет защищать меня, была уверена, что он опять заревнует и отправит меня домой под замок, согласившись с матерью. Но он снова удивил меня, и не могу сказать, что не чувствую благодарности.

— Анастасия, — Константин поворачивается ко мне, и его голос становится мягче. — Ты в порядке?

— Всё хорошо. Мы просто… разговаривали.

— Разумеется, — он смотрит на меня долгим взглядом, и я чувствую, что он видит гораздо больше, чем говорит. — Маменька, прошу вас, — он снова поворачивается к матери, — не устраивайте сцен. Мы в доме губернатора, и если кто-то из гостей заметит ваш гнев, это действительно может навредить нашей репутации. Я не хочу, чтобы сегодняшний вечер запомнился скандалом.

Елена Петровна сжимает губы. Она явно хочет что-то сказать, но сдерживается, потому что знает, что спорить с сыном сейчас не имеет смысла.

— Хорошо, — цедит она сквозь зубы. — Но когда мы вернёмся домой, мы поговорим об этом. И я хочу знать правду о том, что ты делала в коридоре.

Она разворачивается и уходит, шурша юбкой. В коридоре повисает тишина.

Я понимаю, что устала. Уже нет сил спорить, оправдываться, настаивать… По-хорошему надо бы продолжить разговоры с молодыми дворянками, прощупать почву, не заинтересуют ли их совместные уроки живописи. Но я, кажется, уже сдулась.

— Спасибо, — говорю я тихо, обращаясь к Константину. — Спасибо, что поверили.

— Я не поверил, просто понял, что маменька преувеличивает. Поводов для ревности не было, — говорит он ровно.

— Вы так уверены, как будто меня знаете, — не удерживаюсь я от сарказма.

— Я разглядел лицо каждого из присутствующих здесь слуг. Ни один не цыган.

Поднимаю взгляд на Константина. Он сказал это ровным тоном, и сейчас его лицо серьёзно. Ни намёка на улыбку. Но это ведь была шутка, да?

— Как ты себя чувствуешь? — уже тише говорит он.

— Я… — хочу сказать, что всё в порядке, но понимаю, что геройствовать нет смысла. Зачем? — Пожалуй, я поеду домой.

— Я провожу, — не требующим возражения тоном говорит он. — Потом вернусь, обещал партию в карты. Но уйду до котильона.

Не понимаю, почему муж решил мне отчитываться, и просто отмахиваюсь.

— Ты можешь остаться, ежели хочешь.

— Нет уж, благодарю, — он наклоняется к моему уху и шепчет: — Не люблю котильон.

Константин берёт меня под руку, позволяя опереться на его локоть, и уводит. Я чувствую, как сердце постепенно возвращается на место. Мы прощаемся с некоторыми знакомыми, я издали киваю Катерине. Муж проявляет чудеса обходительности и помогает мне одеться и зайти в карету.

Первое время мы едем молча. Я устало смотрю в окно. Хочется уже расслабиться и согнуть спину, но корсет не даёт.

— Нет, я так больше не могу, — бормочу я, расстёгивая шубку. — К чёрту приличия.

Не обращая на удивлённо вздёрнутую бровь мужа, снимаю шубу и поворачиваюсь к нему спиной.

— Константин, пожалуйста, ослабьте мне корсет.

— Прямо здесь? — его голос звучит незнакомо, хрипло, но я не сразу обращаю на это внимания.

— Да, здесь. Я больше просто не выдержу.

Чувствую, как чужие пальцы легонько касаются спины. Константин возится долго, а я терпеливо жду. В карете полумрак, а свет уличных фонарей слишком слаб, и я понимаю, что дала задание мужу не из лёгких. Но я правда уже слишком устала и больше просто не могу.

Наконец, чувствую, как шнуровка ослабляется, и с наслаждением вдыхаю полной грудью.

— Спасибо, этого достаточно, — говорю я.

Руки в перчатках опускаются мне на плечи. Я чувствую чужое дыхание прямо у шеи, отчего по телу пробегаются мурашки.

Щекотно и приятно.

Стоп, что…

— Костя? — поворачиваю я голову.

Я не могу разглядеть его лицо чётко, не могу понять выражение. Он смотрит на меня и молчит, как будто тоже сначала хочет прочесть меня.

Осторожно отодвигаюсь к краю сидения, мягко освобождаясь. Сердце колотится как бешеное. Я накидываю шубу и выдавливаю смущённую улыбку.

— Почти приехали.

— Да…

Карета останавливается. Константин помогает мне выйти, и на морозном воздухе мне становится немного легче. И не холодно, наоборот, на контрасте я чувствую, какие горячие у меня сейчас щёки.

— Ты поедешь обратно? — глядя вниз, на припорошённую снегом дорожку под ногами, спрашиваю я.

— Я должен, — медленно отвечает он.

— Тогда… хорошо тебе провести время.

Иду к дому, а Константин идёт следом. Но он всего лишь открывает мне двери и, убедившись, что я благополучно зашла в дом, молча уходит.

Заспанная Меланья, которая ждала в прихожей, помогает мне раздеться. Всё, для меня бал окончен. Выдержала! Остальные ещё гуляют, а я…

Точно. Пока никого нет дома, я ведь могу зайти в кабинет. Когда ещё будет шанс проверить бумаги Дмитрия Николаевича?