Стою в коридоре, прижавшись спиной к холодной стене, и чувствую, как под тканью платья по позвоночнику бегут мурашки. Мысли в голове мечутся, план обретает конкретные очертания.

Для начала, отца Насти не стоит отбрасывать. Да, он не даст денег просто так, но он ведь купец! Если прийти с нормальным деловым предложением, то он может задуматься. Он ведь дал дочери хорошее приданое, позаботился. Значит, не всё потеряно? В глубине души он всё ещё, возможно, тепло относится к Насте. Попробовать стоит. За спрос денег не берут, как говорится.

А вот само «деловое предложение» ещё предстоит внятно сформулировать. Если говорить кратко, то я собираюсь предложить ему возить картины через кого-нибудь в столицу и предлагать богатым дворянам. Во-первых, подогреть их интерес к художнику: взять псевдоним, окутать его тайной, выдумать какую-нибудь историю. Во-вторых, писать то, что имеет спрос.

Ведь я знаю, что скоро будет. На смену парадным портретам и идеализированным пейзажам придёт критический реализм. Смелые, честные сюжеты. Жизнь простых людей, их труд, их горе и радость. Перов, Репин, Васнецов… Они ещё не начинали или только начинают. А у меня есть шанс попасть в струю. Приютиться где-то сбоку, в уголочке, и скромно постоять рядом.

Но сначала нужна картина. Такая, которая может если не взбудоражить умы общества, то как минимум достаточно заинтересовать. Такая, которую купят. Надо подумать.

Измерив шагами комнату и потратив полчаса, я всё же придумываю, с чего можно начать. Беру свои чистые листы, заглядываю в мастерскую за свинцовым карандашом — он как раз подходит для эскизов. И иду… на кухню.

Кухня в доме Градовых — это отдельное царство. Просторная, с высокими сводчатыми потолками, с огромной печью, которая занимает едва ли не половину комнаты. Вдоль стен тяжёлые дубовые столы, закопчённые, но чисто выскобленные. С потолка свисают связки трав и копчёных колбас. Пахнет здесь сдобой, топлёным маслом и ещё чем-то сладковатым — может быть, мёдом или ванилью.

Я переступаю порог и на мгновение замираю. Здесь кипит жизнь. Слуги снуют туда-сюда, гремят кастрюлями, перекликаются. В углу мальчишка, весь в муке, сосредоточенно помешивает что-то в огромном котле. Кто-то что-то нарезает, кто-то что-то замешивает…

Но главное происходит у печи. Повар — огромный, как сама печь, мужчина с красным от жара лицом и пышными усами — ловко орудует сковородой, один за другим переворачивая румяные блины и отправляя их на горку на большом блюде.

— Барыня? — замечает меня кто-то из поварят. Голос у него удивлённый и немного испуганный.

Все головы поворачиваются ко мне. На мгновение на кухне воцаряется тишина. Я понимаю, госпожа здесь нечастый гость, а если и спускается, то только с выговором или привередливым заказом. Как если бы генеральный директор решил зайти в обычный цех.

Я делаю глубокий вдох и улыбаюсь. Как можно мягче и естественнее.

— Вы продолжайте, продолжайте. У меня тут одно небольшое дельце, я не намерена вас отвлекать.

Повар осматривает меня быстро, украдкой. Неприлично долго на барыню смотреть, но любопытно же.

— Чего изволите-с? — спрашивает он, не прекращая печь блины. — Обед скоро. Или пораньше чего подать?

— Нет-нет… Я хочу нарисовать вас, — говорю я прямо. — Прямо за работой.

— Вы художника пригласить хотите-с? Зачем же нас рисовать, мы же люди простые…

— Нет, рисовать буду именно я. Я учусь, и… мне надо изобразить людей в движении. Схватить мгновение.

Решаю не усложнять и объяснить всё так. Повар хмыкает, вытирает руки о передник и вдруг широко улыбается.

— А-а. Ну что ж, барыня, рисуйте. Нам не жалко. Мы тогда продолжим, а то блины подгорят — Елена Петровна голову снимет.

Я заверяю его, что никак не помешаю и быстро прохожу к свободному углу, где свет из окна падает на стол мягкими лучами. Достаю листы, карандаш. Пальцы всё ещё дрожат, но как только я касаюсь бумаги, дрожь уходит.

Поначалу просто наблюдаю и жду, когда все про моё присутствие забудут и расслабятся. Раздумываю, не сменить ли ракурс, но решаю остаться в том же углу. И начинаю рисовать.

Сначала быстрый набросок. Очень примерный, чтобы поймать движение, позу, настроение. Повар стоит у печи, чуть наклонившись, сковорода в одной руке, лопатка в другой. Пар над печкой вьётся вверх, смешиваясь с дымом. Поварёнок, мальчик, которому на вид лет двенадцать, подкладывает дрова в топку, его лицо освещено снизу алым светом.

Я рисую почти не задумываясь. Карандаш скользит по шершавой бумаге, оставляя лёгкие линии. От жара и дыма тяжело дышать, но я не отвлекаюсь. В голове уже складывается готовая картина…

— А вы не промах, барыня, — доносится голос поварёнка. — Ловко у вас выходит.

Я поднимаю голову и вижу, что он стоит сбоку от меня, вытирая руки о штаны и заглядывая в листок. На его слова обращают внимание остальные слуги, и все поглядывают на меня и листы в моих руках с любопытством и робостью.

— Показать? — спрашиваю я, откладывая карандаш.

— А покажите, коли не жалко.

Я приподнимаю лист, поворачивая его к свету. На бумаге лишь наброски, а не полноценные рисунки, но люди вполне узнаваемы. Повар разглядывает себя, хмыкает.

— И правда я. Только нос у меня не такой.

— Такой, — улыбаюсь я. — Просто вы в зеркало редко смотритесь.

Мальчишка-поварёнок, разглядывает другой лист и восторженно выдыхает:

— Матушки, это ж я! Глебка! У меня и веснушки есть!

Смех разливается по кухне. Кто-то хлопает меня по плечу, кто-то крестится. В груди разливается приятное тепло. Теперь все смотрят на меня по-другому, не как на строгого начальника, а с искренним интересом.

— Давно рисуете? — спрашивает повар, возвращаясь к печи, но продолжая поглядывать на меня.

— Давно, — честно отвечаю я. — Только не рассказывала никому, стеснялась. Но теперь хочу продолжить учиться рисовать, вот только Елена Петровна не одобряет. Вы ей пока не говорите, что я здесь была, ладно?

— Ежели не спросит, не расскажем, — он переворачивает очередной блин. — Талант грех прятать. Негоже добру пропадать. Рисуйте, барыня.

Я ещё некоторое время сижу, делаю ещё несколько быстрых набросков: рука с лопаткой, угол печи, лицо мальчишки в свете углей. Потом складываю листы, благодарю и ухожу.

В дверях оборачиваюсь.

— Спасибо вам. Я ещё вернусь, чтобы закончить. И блины у вас — объедение.

Повар машет рукой, улыбаясь. А я поднимаюсь к себе в хорошем настроении.

В своей комнате я раскладываю наброски на столе и долго смотрю на них. Хорошо. Но прежде чем приступать к картине, подстелю-ка я себе соломки на случай, если до Елены Петровны слухи всё же дойдут. Рисую на чистых листах что-то совсем неумелое, чтобы в случае чего предъявить свекрови и Константину именно это. Поддержим легенду о том, что я всё ещё учусь.

Закончив, я переключаюсь на настоящую картину. В голове уже складывается концепт. Собираю все свои зарисовки и делаю нормальный эскиз. Теперь уже не тороплюсь, а прорисовываю вдумчиво. Повар на фоне печи — крупно, почти в полный рост. Сковорода в руке, блинчик, подлетающий в воздухе. Глебка внизу, подкладывает дрова. Выражения лиц… уставшие. Но у повара помимо усталости прослеживается довольство. Он профи и знает об этом. Он предвкушает, какими вкусными получатся блины. Глебка же сосредоточен: он занят важным делом.

Останавливаюсь и осматриваю свой эскиз. Подойдёт. Теперь мне нужно в мастерскую, и, надеюсь, Сергей уже оттуда ушёл в более приятное место для отдыха.

Вдруг дверь в мою комнату открывается без стука. Я вздрагиваю и быстро прикрываю эскиз рисунком попроще.

В комнату влетает Константин. Его челюсти сжаты, а взглядом он готов заморозить меня на месте. Я не знаю, что опять случилось, но явно что-то нехорошее. Напрягаюсь всем телом и замираю.

— Скажи мне, Анастасия… супруга моя, — начинает он сквозь сжатые зубы, явно сдерживая гнев, — Кто этот мужчина?

— Мужчина? — хлопаю я глазами.

— Да. Некий мужчина так хотел тебя сегодня, что рвался к нам в дом, пока меня не было. Кто он? Что за мезальянс, Анастасия? Уж остановилась бы на моём брате, коль тебе так одиноко.

Половину обвинений я пропускаю мимо ушей, потому что меня бросает в холодный пот. Я поняла, что он говорит о Григории. Ему уже доложили о том, что он приходил. И судя по тому, как Константин завёлся, доложили искажённо, чтобы очернить меня.

Любимая свекровушка постаралась?

И что же мне делать? Правду я рассказать не могу. Градовы не должны знать, что нужно от меня Григорию.

— Не понимаю, о чём вы, дорогой супруг, — собравшись, говорю я холодно. Ну, насколько могу.

Пальцы подрагивают от страха, и Константин своим грозным видом только подливает масла в огонь.

— Я понял, — говорит он обманчиво спокойно.

Константин приближается, медленно расстёгивая сюртук. Эка он взбесился, похоже, одним выговором мне сегодня не обойтись.

Я делаю шаг назад. Взгляд мужа падает на столик, где лежат в беспорядке эскизы. Ещё не хватало, чтобы он и за это зацепился…

— Надо было сразу послушать умного человека, — рычит Константин.

— Это какого же? — мой голос скатывается в писк.

— Григория Ивановича, — отвечает муж, отбрасывая верхнюю часть наряда и принимаясь за среднюю. Это начинает настораживать. — Он ведь сказал, как с тобой быть, чтобы поумерить твоё рвение и выкинуть глупые мысли из головы.

По спине пробегает холодок. Он же не имеет ввиду…

— О чём это вы?

Вместо ответа Константин грубо хватает меня за предплечье и толкает в сторону кровати. Опешив, я продолжаю осыпать его вопросами, ответы на которые мне вряд ли понравятся:

— Что вы делаете?!

— Разве этого ты добивалась? — огрызается он, останавливаясь у края постели и глядя на меня свысока. Во льдисто-голубых глазах нет ни капли тепла. — Проверяла моё терпение своими выходками? Что ж, сегодня я закрою этот долг. Может, если ты понесёшь, то, наконец, успокоишься?

У меня заканчиваются приличные русские слова. Стоит как-то остановить его, но я будто кролик, загнанный в угол огромным, страшным волком. Оцепенев, наблюдаю как он тянется к вороту, расстёгивая пуговицы рубашки.

— Тебе лучше расслабиться, нежности ты от меня сегодня не дождёшься, — объявляет Константин, ставя колено рядом с моим бедром.