Ай, к чёрту.

Лучше прикинусь дурочкой, целее буду. Константин может и хорош собой, но я ещё помню, как он горел желанием от меня избавиться.

— Не понимаю, о чём вы, — говорю я и хлопаю ресницами, пытаясь изобразить наивность. — Возможно, удар действительно сказался на моём характере. Но это не значит, что я вдруг… стала художницей.

Константин смотрит на меня долгим взглядом. Будь мы немного подальше во времени, ему спокойно можно было бы работать где-то в КГБ. Я чувствую, как воздух между нами накаляется.

— Хорошо, — говорит он наконец, и в его голосе появляется... вызов? — Давай проверим.

— Что?

Он поднимается и подходит к небольшому бюро в углу гостиной. Достаёт оттуда лист бумаги... и мой итальянский карандаш.

Обыскал мою комнату? Или просто нашёл карандаш в мастерской среди вещей Сергея? Нет, этот карандаш — именно тот, что я взяла у Сергея. Они похожи, но, кажется, этот именно...

— Вот бумага, вот карандаш, — Константин кладёт всё это передо мной. — Нарисуй что-нибудь. Что угодно. Хотя бы вот эту вазу.

Он указывает на высокую напольную вазу у камина. Я чувствую, как кровь отливает от лица.

— Это очень странная просьба...

— Я хочу увидеть, как ты рисуешь, — перебивает он. — Если ты никогда не держала карандаш в руках, бояться нечего. Сделай несколько линий, посмеёмся над моими подозрениями и забудем об этом.

Вот же…

Умный. Поставил ловушку, из которой нет выхода. Если я нарисую хорошо, то выдам себя. Если нарисую плохо — потеряю лицо и, возможно, его интерес. А его интерес — это пока что моя единственная защита в этом доме.

Но главное — я не знаю, что он сделает, если выяснит правду. В этом времени женщина-художник — это почти неприлично. А женщина, которая скрывает свой талант и тайно рисует по ночам, — это что-то ещё более подозрительное. Меня могут просто запереть в доме, и тогда никакой Сергей не поможет.

Засада ещё и в том, что когда ты делаешь что-то хорошо, это очень трудно скрыть!

— Что ж, — говорю я медленно, беря в руки карандаш. — Вы сами просили.

Смотрю на вазу. Вижу её линии, изгибы, блики на гладкой поверхности. Эх, подошёл бы он ко мне с этим в первые дни моего пребывания здесь, когда я ещё не освоилась с телом Насти и пальцы плохо слушались.

Сейчас я уже куда ловчее…

Рисую. Нельзя делать прям халтурно, я должна отыграть роль девочки с потенциалом и слабыми навыками.

Ваза выходит кривой. Линия дрожит, пропорции нарушены, тени отсутствуют. Я стараюсь изобразить неумение: неровный контур, неправильную форму, полное отсутствие объёма и перспективы. Когда я отодвигаю лист и смотрю на результат, мне хочется расхохотаться. Это похоже на работу младшего школьника. Нет, даже дошкольника. Хуже.

— Вот, — я протягиваю рисунок Константину с самым невинным выражением лица. — Пока это всё, что я умею.

Он берёт лист. Смотрит долго и внимательно. Переводит взгляд на меня, потом снова на рисунок.

— Действительно, — говорит он, откладывая бумагу. — Не лучшая работа.

Повисает пауза. Я чувствую, как колотится сердце, но молчу. Пусть думает.

— Однако есть одно противоречие, — Константин снова берёт мой ночной рисунок. — Если этот рисунок не твой, значит рисовал его Сергей, поскольку других художников в доме нет. Но угол обзора, как я уже сказал, совпадает с окном твоей комнаты.

По позвоночнику проносится ледяной ветерок. Ловушка захлопнулась с другой стороны.

Этот опередивший время КГБшник, похоже, подозревает не то, что я притворяюсь дилетанткой, а почуял связь между мной и Сергеем. Но не ту, что есть на самом деле, а романтическую.

Это уже серьёзно.

— Что вы хотите этим сказать? — поднимаю бровь, готовая защищаться и всё отрицать.

— Просто хочу понять, что происходит в моём доме, — Константин смотрит на меня так, будто пытается бесконтактно препарировать. — Мой брат и моя жена подозрительно часто общаются, ссорятся и, очевидно, что-то скрывают и сговариваются за моей спиной.

Константин же не может знать про училище? Сергей бы вряд ли ему сказал, младшему Градову выгодно моё участие. Он не стал бы выдавать.

— Константин Дмитриевич, — я встаю со стула, потому что сидеть под этим взглядом больше невозможно, — уверяю вас, между мной и Сергеем нет ничего предосудительного. Он просто... он хотел помочь мне.

— В чём?

Врать дальше? Нет, нельзя. Если я сейчас совру, а он потом узнает правду, будет только хуже. Но и правду сказать не могу — не всю. Слишком много секретов, слишком много ниточек, за которые дёрнешь — и всё развалится.

— Сергей обещал показать мне училище. Я попросила его об этом, потому что хочу понять, смогу ли я научиться рисовать.

Константин молчит. Смотрит на меня своим фирменным холодным взглядом. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как каменеет челюсть.

— Ты просила моего брата тайно отвести тебя в училище? — переспрашивает он медленно. — Вопреки моему прямому запрету?

— Я не собиралась вас ослушаться. Просто... я хочу рисовать. Может тогда мне станет проще войти в ваше общество, и я смогу… вам понравиться?

И как у меня язык-то повернулся? Но может Костю тоже вывернет от этой сладости и он снова потеряет ко мне интерес? Если я буду вести себя как прежняя Настя, которая его бесила.

Муж смотрит на меня, размышляя. Я вижу, как в его глазах борются гнев, недоумение... и что-то ещё. Что-то, что я не могу разобрать.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Ты хочешь рисовать. Но почему тайно? Почему не прийти ко мне и не объяснить откровенно?

— А вы бы послушали? — я поднимаю на него глаза. — Вы бы разрешили? Или сказали бы, что это очередной каприз, и отправили меня читать книгу по этикету?

Он не отвечает. И это само по себе ответ.

— Вот и я так подумала, поэтому и обратилась к Сергею. Я не хотела перечить вам, просто хотела... попробовать.

Константин отходит к окну. Стоит там, глядя на сад, который я так неосмотрительно нарисовала. Хотя нет, нарисовала я осмотрительно, а вот спрятала не очень.

Молчит. Я тоже молчу, боясь нарушить эту тишину.

— Скажи мне правду, — произносит он наконец, и его голос звучит странно — глухо и устало. — Где Сергей нарисовал этот рисунок? В твоей комнате? Когда?

Боже, он всё ещё думает об этом. Ему важнее не мои занятия живописью, а вопрос о том, не было ли между мной и Сергеем чего-то... неподобающего.

Ревность? Этого мне только не хватало! Может просто забота о репутации семьи?

— Я не знаю, — отвечаю я осторожно. — Может быть, Сергей рисовал по памяти? Или напутал с углом обзора, когда делал набросок. В конце концов, в этом доме много окон, из которых видно сад. Не обязательно было находиться в моей.

Звучит жалко. Не уверена, что он мне поверит…