Я закрываю дверь своей комнаты и прислоняюсь к ней спиной.

Сердце колотится часто-часто, гулко и неровно. Я поднимаю руку и касаюсь уголка губ в том самом месте, где… ох.

И зачем так делать? Сначала строит из себя ледышку, а потом отвечает на флирт. Или здесь, в девятнадцатом веке так принято?

Нет, он ведь ненавидел Настю. Так я думала до этого дня. Может, ошибалась?

Или же Константин хотел что-то проверить, понять. И по тому, как он смотрел на меня после — напряжённо, изучающе, — я догадываюсь, что проверка не дала ему ожидаемого результата.

Он, наверное, думал, что я продолжу флиртовать или буду рада и смущена, но я впала в натуральный шок, еле себя не выдала! Ещё немного, и с губ бы сорвалось что-то неприличное, но отражающее мое состояние офигевания. И после этого меня на бал бы точно не пустили.

В общем, я не знала, как реагировать, и поэтому включила режим вежливого автопилота. Сделала вид, что ничего такого не произошло. Отморозилась, короче говоря, хотя внутри все горело.

Ладно, так даже лучше. Я и не должна быть предсказуемой, как прежняя Настя, иначе Константин на контакт не пойдет. А мне нужно его разрешение «учиться» живописи, ведь планы у меня большие.

Несколько мгновений стою так, восстанавливая дыхание. Потом хожу по комнате, погруженная в мысли. Все же Костя — привлекательный мужчина, и его внимание, даже такое целомудренное, вызывает волну чувств. Будоражит…

Особенно если забыть о его характере.

Нет, не могу больше. Выдвигаю ящик, достаю лист бумаги и итальянский карандаш. Он почти уже привычно ложится в пальцы.

Я закрываю глаза и вижу его лицо. Отчётливо, до мельчайших черт, которых не замечала прежде. В зале, когда мы танцевали близко, почти вплотную, я разглядела Константина иначе. Длинные ресницы, тонкую линию губ, сжатую в привычной сдержанности. Маленький шрам на щеке. Почти незаметный, но я запомнила.

Где ты получил его, Константин Дмитриевич? На войне? В детстве? Может быть, вообще на дуэли? Вот бы узнать… Расскажет ли он, если я спрошу? Или сочтёт очередной дуростью экстравагантной женушки, которая женила его на себе практически обманом?

Я открываю глаза и провожу первую линию.

Карандаш ложится на бумагу уверенно. Рисую быстро, не давая себе времени на сомнения. Затылок, резкая, мужская линия челюсти, без той мягкости, что у Сергея. Высокие, благородные скулы. Серые, почти прозрачные глаза с холодным блеском, под которым я разглядела что-то другое. Усталость.

Останавливаюсь.

Смотрю на то, что выходит из-под моей руки, и чувствую, как внутри всё переворачивается. Я пытаюсь понять Константина. Вот так, запомнив и перенеся на холст мельчайшие детали его внешности, я пытаюсь узнать, что внутри. Хочу найти подсказки во взгляде, в линии губ, в чуть изогнутых бровях. Мне кажется, что, запечатлев этот миг, когда он смотрел на меня перед поцелуем, я что-то пойму.

Конечно, вряд ли, но руку уже не остановить.

Провожу тень под скулой. Кто ты, Константин Дмитриевич? Женился на купеческой дочке по расчёту, смотрел на меня в теле Насти как на проблему, но всё же не как на вещь. Хотя мог бы. В этом времени муж имеет право на всё. Но ты держишь дистанцию. Ты холоден, но не жесток. Не позволяешь матери меня бить. Ревнуешь и учишь меня танцевать.

А потом ещё и целуешь так, будто нам по двенадцать и мы спрятались за кулисами в актовом зале на школьной дискотеке.

Что движет тобой? Долг? Чувство ответственности? Или ты тоже пытаешься понять, кто я теперь?

Прорисовываю линию губ. Они прямые, сомкнутые, без улыбки. Только во сне-воспоминании я видела, как он улыбается искренне, по-настоящему, не криво и не скептически. Это была красивая улыбка, озаряющее лицо. Наверное, когда-то он улыбался часто — до войны, до долгов, до всего.

Прорисовываю глаза, оставляя место для блика. Теперь Константин смотрит на меня с бумаги.

Не холодно и осуждающе, как поначалу, а просто. И в его взгляде я читаю вопрос, который он мне не задал вслух. Вопрос, на который я пока не знаю ответа.

«Кто ты, Настя?»

Карандаш замирает.

Да если бы я сама знала, кто я.

Попала в это время, непонятно зачем, почему именно в эту несчастную девушку по имени Анастасия. Я вцепилась в живопись как в единственное, что хорошо знаю. Знакомое и хорошо понятное мне ремесло, с прозрачными правилами, которые я уже умею соблюдать. Свет, тень, полутень, рефлекс и блик, и так далее. Всё просто и прозрачно. Предсказуемо и стабильно.

А вот чувства мне даже свои непонятны, не говоря уже о чужих. Новые правила поведения, непривычные ограничения вроде того, что просто так на улицу не выйти. Чужая семья, муж, которого я не выбирала.

Я смотрю на почти законченный портрет и чувствую, как щиплет в глазах.

Хочу его понять. Разобраться, что происходит, как мне жить, как найти себя в этом мире, который давит на меня правилами и ограничениями. И почему Константин Градов холодный, уставший мужчина — так пристально смотрит на меня, хотя совсем недавно, как мне казалось, мечтал избавиться и отправить в психушку.

Дорисовываю линию плеча, разворот воротника сюртука. Последний штрих — тень под подбородком. Отодвигаю лист и рассматриваю.

Получилось хорошо. По крайней мере, пока что мне нравится. Сходство есть, и не только внешнее. Я поймала выражение его лица, тот самый взгляд.

Прячу портрет в ящик на самое дно. Вот это точно никто не должен видеть, зря я поддалась эмоциям и нарисовала его. Но избавляться от работы тоже жалко.

Зато чудесным образом мысли успокаиваются, и теперь я могу сосредоточиться на других делах.

Снова читаю нудную и, как мне кажется, бесконечную книгу по этикету. Главы про то, как отвечать на приглашения изучаю вскользь: пока что меня никто никуда не приглашал.

Затем, чтобы размяться, нахожу Меланью и спрашиваю, что у нас с красками. Как выясняется, они с Иваном скооперировались, и уже почти все готово.

Поздно вечером до меня доходят слухи, что Сергей опять загулял. Он передал записку матушке с просьбой прислать карету и немного денег, но посыльного перехватил Костя и вмешался. Вместо денег Сержа будет ждать злой брат.

Мне плевать. Пока не вернулись оба, я ложусь спать, ещё не зная, что завтра меня ждет то, что я так долго ждала.