Это безрассудство. Я осознаю это в ту же секунду, как губы касаются уголка рта Насти.

Касание невесомое. Почти ничто. Но не случайное, а совершенно намеренное. Я проверяю. И жду.

Прежняя Настя была предсказуема, как часовой механизм. Нажми на пружину в нужном месте — и завертится. Любой мой знак внимания обращал ее в другого человека: глаза начинали блестеть, голос делался мягким, просящим. Она таяла. Это раздражало меня до скрежета зубовного, и одновременно было удобно. Механизм надежный, понятный и предсказуемый. Я знал, что будет дальше, всегда, без исключений.

Я жду именно этого. Но Настя отступает.

Не резко, не со всхлипом и краской на щеках. Просто отходит на полшага. Смотрит на меня прямо. Спокойно. Без слез, без дрожи в губах, без того знакомого блеска в глазах, который всегда предшествовал и буре, и слезам, и тихим сценам. Ничего.

— Константин Дмитриевич, — говорит она ровно. — Продолжим?

Я молчу дольше, чем следует.

Что это за игра? Она пытается сделать вид, что ничего не случилось? Будто случайность.

Как это понимать?

За эти несколько секунд гляжу на ее лицо с той же привычкой, с которой в свое время осматривал позиции: без спешки, внимательно, запоминая все. Никакого замешательства или растерянности, лишь спокойствие и с чуть приподнятый подбородок.

Откуда это у нее?

— Продолжим, — говорю я.

Беру ее руку. Она не вздрагивает. Что ж… Кажется, эта женщина бросает мне вызов.

Раз-два-три, раз-два-три. Я слежу за ней уже иначе, чем прежде. Не за тем, правильно ли она держит осанку, не за ногами. За ней.

Анастасия танцует без той скованности и напряжения, что было в начале, когда она думала о каждом шаге отдельно, когда это было заметно по сосредоточенному прищуру и задержанному дыханию. Сейчас она просто движется. Следует за мной, но не как марионетка, а как человек, который умеет слушать партнера.

Прежде она так не умела. Проклятье, да она будто была другой женщиной.

— Не думай о шагах, — говорю я — испытываю снова.

— Я и не думаю, — отвечает она просто.

И правда не думает. Вот в чем странность. Когда она не думает о движениях — она танцует. Хорошо. Тело помнит то, что голова путает своими беспокойными мыслями.

Я останавливаю ее и медлю с вердиктом.

Однозначно, за последние несколько дней поведение моей жены изменилось. И меня нервирует то, что я не знаю причины. Это пока не мешает, наоборот, но всё же…

— Ты готова, — говорю я.

Она смотрит вопросительно.

— К балу. В целом, готова. Ежели не будешь задумываться о технике — выйдет пристойно. Держи осанку, слушай кавалера, не смотри под ноги.

— Благодарю, — говорит она коротко.

Не расплывается в улыбке, не повторяет трижды, не спрашивает с придыханием: правда ли, в самом деле? Просто «благодарю» — и легкий книксен. Правильный, без нарочитости.

Она… сдержанна. Мне это однозначно на руку, но всё же… Почему она теперь ведёт себя так?

— И старайся держаться приветливо, и вести непринужденный разговор… Впрочем, забудь.

Это уже лишнее. Она не девица, чтобы заботиться о том, какое впечатление производит на кавалеров. Она замужняя дама, и кто бы что ни говорил, моя жена.

Я отпускаю ее руку. Настя спрашивает, все ли на сегодня, а затем тихо и без лишних слов выходит из залы.

А я стою, как дурак, глядя на закрытую дверь.

Что-то точно не так. Точнее, все как надо, но именно это и не так.

Я поцеловал ее намеренно. Она снова начала пытаться привлечь мое внимание флиртом, а я хотел видеть, что будет. Испытание, простое и, казалось мне, надежное.

Прежняя Настя от одного взгляда в упор делалась розовой, а эта отступила. Как будто приняла к сведению и отложила в сторону, как откладывают в сторону ненужную пока вещь. Настя так не умела.

Все из-за удара по голове сосулькой? Это было несколько дней назад, и с тех пор ее поведение изменилось. Наверно всё же стоило настоять на более тщательном осмотре врачом.

Или это новый способ привлечь мое внимание. Тогда мне лучше забыть и вернуться к своим обязанностям. У нас много других проблем, что необходимо решить.

Вот только не получается.

Я выхожу в коридор и направляюсь в комнату Сергея. Это второй вопрос, который не отпускает меня с того самого момента, когда я слышал их в коридоре.

Серж и Настя. Когда они успели сблизиться? Я слышал достаточно: брат был взволнован, говорил с напором, думал, что без свидетелей. «Никто не должен знать» — его слова, не ее.

Что они задумали? Эти двое — моя головная боль.

Насчет Насти у меня нет иллюзий — она добивается своего, это в ней неизменно, но прежде она выбирала другие пути: слезы, сцены, отцовские деньги. А сейчас, наконец, использует голову. Может, подсказал ей кто?

А Серж всегда был человеком мягким. В чьих руках оказывался — те и лепил из него что хотели. Маменькины руки — пленника гостиных и мечтателя. Кутежные приятели — беспутного. Я пытался переучить в нормального человека, да не дается.

Нахожу его в коридоре второго этажа. Он уже в пальто, шарф перекинут через руку — торопится.

— Куда? — спрашиваю я.

— К Прасолову, — отвечает он, не сбавляя шага. — Сговорились еще утром. Не держи.

— Каждый день ты то к Прасолову, то к… как его там?

— Костя, ne sois pas ennuyeux! Масленица идет, неужто не могу я отдохнуть? Я и так в последнее время много работал, прямо как ты.

Как я? Смешно. Кажется, я даже улыбаюсь, услышав эту наивную чушь из уст брата. Он и понятия не имеет, что такое работать.

— Что у тебя с Настей? — спрашиваю прямо.

Он останавливается и нехотя оборачивается.

— В каком это смысле?

— В прямом. Вы разговариваете наедине, она ссылается на тебя, ты вступаешься, хотя прежде ты ее не замечал вовсе. Почему?

— Да я просто… разглядел в ней творческую душу, — произносит он, отведя взгляд. — Разве нет? Ты сам этого не видишь? Загнется ведь талант, не раскрывшийся. Закопаем в землю.

Это неожиданно. Значит, заметил тоже.

— Знакомая песня, — говорю я ровно. — Но ты не ответил.

Серж выдыхает с видом человека, которого спрашивают об очевидном и надоедливом.

— Ах, отстань, Константин! Ничего у меня нет. Я, как ты хотел, не бездельничаю, занимаюсь делом, а не картами и компанией. Не веришь — загляни в мастерскую. Там картина стоит, масло, новая. Завтра несу к Павлу Геннадьевичу.

Он торопливо уходит, давая понять, что разговор закончен. Что ж.

В мастерской пахнет скипидаром и льняным маслом. Комната невелика: мольберт у окна, стол с красками и палитрой, холсты в углу, кушетка, на которой Серж засыпает с завидной регулярностью.

Натюрморт стоит у окна. Яблоки, кувшин, темная тяжелая ткань. Подхожу и смотрю более внимательно.

Работа сделана хорошо, лучше, чем я ожидал. Кувшин тяжелый даже на взгляд, яблоки будто живые. Это не обычная манера, что-то неуловимо отличается, но мне сложно понять, что именно. Не художники мы.

В любом случае, выходит, Сергей не соврал. Возможно, кто-то ему помог, но даже так лучше, чем совсем ничего.

Я уже собираюсь уходить, но взгляд цепляется за другое. На столе небрежно брошена небольшая работа. Не масло, карандаш, черно-белое. Я подхожу ближе.

Там наш сад, узнаю сразу: старая яблоня с узловатым стволом у правого края, дорожка, уходящая в тень, провал в ограде у дальнего угла, где доски подгнили еще прошлой весной. Снег на ветках, на сугробах. Луна. Длинные тени. И фигура у ствола — со спины, рука вытянута к коре. Это я?

Силуэт без лица, ночью, в темноте — но я чувствую, что прав. Несколько дней назад я как раз выходил в сад в двенадцатом часу. Тогда не спалось.

И это нарисовал Серж?

Отмечаю угол зрения. Художник смотрел сверху. Немного наискосок, с высоты — так, что видны и дорожка, и яблоня, и тот угол у ограды одновременно. Не с земли, точно не из сада.

Я медленно оглядываюсь на окно мастерской. Оно выходит во двор — с этой стороны сада не видно.

Думаю о расположении комнат. Сад виден с той стороны дома, со второго этажа. Но именно такой угол — с яблоней, с дорожкой, с тем дальним провалом в ограде — открывается лишь с одной точки. С высоты, чуть наискосок. Так, чтобы все вошло в картину именно так.

Окно Насти.