Я прикрываю Меланью собой, делая пару шагов в сторону. Но поздно. Мутные глаза Сергея фокусируются, и на его лице проступает недоумение, смешанное с раздражением. Он замечает и камень и обстановку на столе в целом.

— А это же… — начинает он, хмурясь. — Что вы тут вообще делаете?

— Мы… Сергей Дмитриевич, дело в том, что ваша матушка попросила меня вам помочь, — выпаливаю я первое, что приходит в голову, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Помочь с красками.

Сергей смотрит на меня с явным недоверием. Он щурится, и в его взгляде читается откровенное: «Что ты, женщина, мне врешь? Что ты можешь понимать в таком деле?»

— Попросила тебя? — он выделяет последнее слово, и в его интонации слышится насмешка. — Маменька? Чтобы вы, Настасья Федоровна, мне помогали? — он качает головой, будто не веря своим ушам.

— Да, она изволила просить меня, ведь я изъявила желание учиться живописи, — говорю я с непроницаемым лицом, хотя внутри всё трепещет. В таком деле надо идти до конца. Меланья за спиной тихо ахает, но я делаю вид, что не слышу. — Вот, сказала начинать с основ: узнать, как краски делаются. Вы, по мнению Константина Дмитриевича, могли бы расходовать средства экономнее. Чтобы почаще тренироваться, набить руку, можно и самодельные краски брать.

По-моему, звучит правдоподобно. Я даже сама почти верю в эту выдумку. Но Сергея мои слова не радуют: он злится, его лицо наливается краской, а на лбу вздувается тонкая жилка.

— Руку набить? На самодельных красках? — повышает он голос, размахивая руками. — Да ничего Костя не понимает! Разная краска по-разному ложится! Он все хочет меня заставить рисовать этим… — Сергей останавливается и коротко выдыхает, — не при дамах будет сказано, чем. Тьфу!

Мне становится обидно за свой труд. Нормальная краска вышла! На кисти не пробовала, но уже вижу, что она однородная и цвет хороший. Сергей слишком много хочет, капризничает, как избалованный ребенок.

— Позвольте не согласиться, — стараюсь произнести это спокойно, хотя внутри все кипит. — Начнем с того, что это акварель, техника в любом случае от масла отличается. Но все равно, самодельная акварель вполне пригодна для учебных этюдов. Многие ученики с неё начинали.

— Ну и зачем мне…

— Акварель сейчас очень популярна, — вовремя приходит мне в голову. — Многие берут уроки только для того, чтобы рисовать для себя: портреты близких, зарисовки, пейзажи.

На пейзажах Сергей кривится, словно я предложила ему есть из одного блюда с прислугой. Он явно не считает их чем-то особенным. Ясно, до Шишкина и других пейзажистов, видимо, еще далеко. Художники-передвижники еще не начали воспевать русскую природу и не популяризировали пейзажи как отдельное направление в искусстве. До них не считали пейзажи чем-то серьёзным, достойным внимания.

— Оставь эту ерунду, — отмахивается Сергей, кивая на стол с красками. — Ничего они не понимают, лезут не в свое дело. Ты хоть раньше меня не трогала, Настя, а теперь тоже с ними заодно?

Он сверлит взглядом стол, и в в его глазах вспыхивает злость. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но Сергей уже не слушает. Он проходит мимо меня, слегка толкнув плечом, подходит к столику, где мы развели наши краски. Замахивается, намереваясь широким жестом столкнуть все на пол.

Тело действует быстрее, чем я успеваю подумать. Перехватываю руку Сергея обеими ладонями чуть выше локтя и буквально повисаю на ней, не давая ему даже поднять ее. Сердце колотится, чуть ли не выпрыгивая из груди. То, что я сейчас делаю точно не по этикету, но плевать!

— Сергей… Серж, — обращение вырывается само, слетает с губ, словно привычное слово. — Зачем же так? ЗАчем портить то, что сделано с трудом? Если вам не нужны эти краски, так отдайте их мне. Я ведь учиться хотела.

Он замирает, удивлённый моей смелостью. Я чувствую, как под моими пальцами напрягаются его мышцы, но он не вырывается. Только смотрит сверху вниз, хмурясь.

— Ты? — переспрашивает Сергей. — Это бесполезная затея, Настя. Не дадут тебе свободы. Не оценят, уж я-то знаю. Костю этим точно не привлечешь, скорее только вызовешь его недовольство.

Ясно. И он думает, что всё это — лишь попытка привлечь внимание мужа. Глупая купеческая дочка, которая вцепилась в титул и теперь изображает из себя художницу, лишь бы быть поближе к холодному супругу.

Но я-то не прежняя Настя, навязываться мужчине, которому не интересна, не собираюсь. Только вот в лоб об этом не скажешь, чтобы не выдать себя.

— Я может для себя писать хочу, — смотрю я Сергею прямо в глаза, и в моём голосе звучит такая твёрдость, что он на мгновение теряется. — Это никак не связано с Константином.

— Так кто же тебя научит, Настя? Костя в училище не отпустит, как ни проси. Матушка учителя не даст, скажет, нечего средства на бесполезные капризы тратить. Что же ты так поздно надумала уроки брать, аж после свадьбы?

Я делаю глубокий вдох. Момент ответственный. Нужно заронить зерно, но не переборщить.

— Я и раньше немного рисовала, — решаю, что это самый лучший момент начать подготавливать почву. Из ниоткуда у меня навыки взяться не могут. — Это секрет был.

— Вот и оставь это в секрете, — бурчит Сергей, но его рука уже расслаблена, я чувствую, что он больше не собирается ничего крушить. — Знаешь же, что только придираться к тебе будут. Этот мазок не тот, тут глубины не хватает, тени неправильные, композиция хромает — пиши всё заново. — он передразнивает кого-то, явно преподавателей. — Тьфу. Надоело всё это. Поверь мне, чувствительной особе за кисть лучше не браться.

Ещё один советчик нашёлся. Мужчина, который и сам-то свою картину закончить не может, учит меня, как жить. Я тяжело вздыхаю и разжимаю пальцы, отпуская его руку: вроде бы буянить он больше не намерен.

— Неправда, — вдруг тихо, но отчётливо произносит Меланья из-за моей спины.

Я бросаю на неё предупреждающий взгляд, мол, не влезай, не время. Она и сама тут же тушуется, отступает на шаг, прикусывает губу. Но Сергей уже услышал.

— Ты чего влезла, Милка? — он переводит взгляд на служанку, и в его голосе слышится раздражение.

— Спросить хотела, что с красками делать? Жалко вот так выбрасывать, пусть бы барыня потренировалась. У нее ведь хорошо получается, красиво.

— Вот уж не думал, что тебе до красок дело есть, — пренебрежительно фыркает Сергей и посмеивается: — Ты, никак, в искусствоведы метишь?

А потом хмурится, серьезно задумавшись. Смотрит на меня, потом на Меланью. На наш стол, на котором мы делали краску. И, видимо, в затуманенной голове Сергея появляется проблеск какой-то идеи.

— А ну покажи, Настя, как ты рисуешь.

Что-то в его тоне мне не нравится. Очень не нравится. На всякий случай даю заднюю:

— Мне пока рано показывать, я ведь учусь только, — изображаю я смущение.

— Милке показывала, а мне не хочешь? — начинает злиться Сергей. — Давай уж, показывай. А лучше сразу признайся: это ты мою картину дорисовала?