— Я ходила в аптеку, — говорю спокойно. — Мне нужно было кое-что для здоровья.

— Для здоровья? — в его голосе слышится сомнение. — И что же именно?

Он переводит взгляд ко мне за спину, на Меланью. Вероятно, пытается понять, что же я там купила.

— Женские дела, Константин Дмитриевич, — говорю я, глядя ему прямо в глаза. — Вы хотите подробностей?

Константин явно не хочет. Он теряется, но всего лишь на мгновение, а следом на его лице мелькает что-то: то ли досада, то ли облегчение.

— В следующий раз, — говорит он наконец, — предупреждайте. И берите с собой кого-то из людей, а не только горничную. Негоже жене Градова шататься по улицам без сопровождения.

— Хорошо, — киваю я. — Я запомню.

Он смотрит на меня еще мгновение, потом разворачивается и уходит в темноту коридора.

Я жду, пока стихнут шаги, и только тогда позволяю себе выдохнуть.

— Меланья, — шепчу я, забирая у неё кульки с покупками, — иди. И помни, никому ни слова.

— Конечно, барыня, — шепчет она в ответ и исчезает в направлении кухни.

Я поднимаюсь к себе, закрываю дверь и осторожно выкладываю на стол свои сокровища. Бумажные кульки с пигментами, пакетики из аптеки. Охра теплого золотистого оттенка, индиго — густая синева, умбра — почти черная, киноварь — яркая, алая, как кровь.

Я сжимаю в ладони кульку с охрой, чувствуя, как мелкий порошок просыпается сквозь бумагу, пачкая пальцы. Хочется начать делать краски прямо сейчас, но опасно: ко мне в любой момент может зайти Константин. Он ведь обещал учить меня, проверять.

Вздохнув, прячу свои покупки и переодеваю платье на более простое, домашнее, что осталось лежать на кровати. Это, в отличие от корсета, делается проще. Задумавшись, я даже довольно быстро справляюсь с маленькими пуговками.

Возвращаюсь к учебнику этикета. Читаю про то, как принимать гостей, как вести себя за столом во время званого ужина, какие темы допустимы для разговора, а какие под строгим запретом.

Строчки плывут перед глазами. Я тру лицо руками, встаю, хожу по комнате, снова сажусь. Повторяю правила вслух. Иногда забываю, возвращаюсь, перечитываю заново. Где же память Насти, когда она так нужна? Или Анастасия сама всего этого не выучила?

Время тянется медленно. С каждым часом становится темнее за окном, я зажигаю свечу, а позже добавляю к ней еще несколько. Книга противная, но нужная. Как лекарство, горько, но без него не выздороветь.

Я уже дохожу до середины пятой главы, когда за окном окончательно темнеет. Нет, так я без глаз останусь, пора заканчивать. Прислушиваюсь к звукам дома. Где-то внизу хлопают двери, слышны голоса слуг. Но шагов Константина не слышно.

Странно, он же собирался меня учить? Дела какие-нибудь задержали? Или он просто забыл про свое обещание? Решил, что и так сойдет?

Вздыхаю, закрываю книгу и смотрю на комод, в котором спрятаны мои кульки с пигментами.

Ладно. Раз мужа нет, займусь тем, что важнее.

Краски!

Я расстилаю на столе найденную тряпицу и раскладываю свои сокровища. Охра, индиго, умбра, киноварь. Потом аптечные кульки: декстрин, карболка, глицерин.

Дальше меня накрывает растерянность.

Рецепт есть, но в нём нет точных пропорций, и написан он не сказать, что предельно понятно.

В теории я всё знаю: связующее, пигмент, растирка, консервант. Но на практике... На практике я всегда покупала готовые тюбики в магазине для художников. Самая сложная операция, которую я проводила с красками — это выдавить их на палитру.

А теперь я сижу в своей комнате, на столе передо мной порошки в бумажных кульках, банка с декстрином, пузырек карболки, глицерин, и я понятия не имею, с чего начинать.

— Так, — бормочу я себе под нос. — Сперва нужно приготовить связующий раствор.

Декстрин растворяется в воде. Сколько? На глаз?

Я достаю маленькую миску, которую нашла в шкафу, кажется, для умывания служит, но сойдет. Насыпаю немного, добавляю воды из кувшина. Мешаю пальцем.

Получается комок. Проклятый комок, который не желает растворяться. Я добавляю еще воды, мешаю сильнее. Теперь это жидкая субстанция с плавающими в ней твердыми частицами.

— Черт, — ругаюсь я шепотом.

И сразу же память настоящей Насти совершенно бесполезно для меня подсказывает, что нечистой силой лучше не ругаться — навлечешь беду. Лучше уж вставить крепкое словцо, но не поминать черта.

В дверь тихонько стучат. Я вздрагиваю и быстро накрываю миску полотенцем.

— Барыня, это я, — голос Меланьи.

Слава богу!

— Входи.

Она проскальзывает в комнату, как мышка, и округляет глаза, увидев мой стол.

— Вы уже начали?

— Пытаюсь, — признаюсь я. — Получается плохо. Декстрин комкуется.

Меланья подходит ближе, заглядывает в миску.

— Надо попробовать на пару, барыня. Так Иван для Сергея Дмитриевича делал. Он говорил, что в тёплом лучше расходится.

Точно. Я же сама знаю, что краски делают на водяной бане. Голова совсем не варит.

— Умница, — говорю я. — Сможешь организовать?

Меланья кивает и уходит, чтобы через некоторое время вернуться с маленькой жаровней с горячими углями — откуда-то с кухни, наверное. Ставит на нее котелок с водой, сверху прилаживает мою миску.

Я жду, пока вода нагреется, и начинаю мешать снова. Декстрин понемногу расходится, растворяется, превращаясь в мутную, чуть желтоватую жидкость, похожую на клейстер.

— Барыня, — Меланья смотрит на мои руки. — Давайте я, запачкаетесь же.

Я смотрю на свои перепачканные пальцы и усмехаюсь.

— Ничего, я осторожно.

Меланья смотрит на меня с сомнением, но спорить не решается. Занимается тем, что подготавливает постель, да убирает платье, в котором я выходила на улицу. Но поглядывает на меня, чтобы, если что, вмешаться.

Когда связующее готово, я добавляю в него немного глицерина. Затем самое интересное — пигмент.

Я разворачиваю кульку с охрой. Порошок пахнет землей: тяжело, плотно, как летняя пыль. Насыпаю немного на стеклянную пластину — ее невесть откуда притащила моя помощница, я даже не представляю, для чего эта штука вообще создана, и оглядываюсь в поисках того, чем бы растереть. Ложку попросить принести?

— Меланья, — начинаю я.

— Это тяжелая работа, — вздыхает Меланья, сразу понимая, о чем речь. — У Сергея Дмитриевича для того камень специальный есть.

— Где он?

— В мастерской, наверное.

Я смотрю на дверь. Мастерская недалеко, но в ней может быть Сергей. Или кто-то еще.

— Принеси, если сможешь незаметно? — прошу я. — И ложку, чтобы помешивать.

— Барыня, а вы потом это… Еще что-то мне нарисуете? — смущаясь, просит Меланья.

— Обязательно, — улыбаюсь я.

Она исчезает и через пару минут возвращается с тяжелым плоским камнем, похожим на небольшую плитку. На его поверхности темные разводы — следы от тертых красок.

— Спасибо, — я забираю камень и, на всякий случай протерев его, продолжаю.

Охра медленно, но верно растирается в мелкую, бархатистую пыль, смешивается с капелькой связующего, которую я добавляю, и превращается в пасту.

Я чувствую запах: землистый, но с примесью клея. Непривычно, но почему-то приятно.

В пасту я добавляю еще связующего, теперь уже больше, и каплю карболки — для сохранности. Мешаю ложкой, добиваясь однородности. Цвет получается густым, теплым, золотисто-коричневым.

— Готово, — шепчу я, разглядывая результат.

Первая краска. Моя первая краска в этом времени! Я уже предвкушаю, как буду ее использовать. Меланья тоже смотрит на неё с восхищением.

— Настоящая краска, барыня. Как у Сергея Дмитриевича в мастерской.

— Даже лучше, — говорю я, но это, конечно, хвастовство. Пока не знаю, лучше или хуже.

Я перекладываю краску в маленький глиняный горшочек, накрываю тряпицей, чтобы не сохла. Использовать придется быстро, пока не испортилась. В этом плане тюбики гораздо удобнее. Но, раз их на месте не было, наверное, их Сергей забирает в училище.

Хм, получается, Сергей у нас любитель пустить пыль в глаза. Дома использует самодельные краски, а в училище с дорогими, заграничными ходит. Впрочем, в его стиле. В нашем времени тоже таких понтовшиков полно.

— Теперь следующую, — говорю я, разворачивая кульку с индиго.

Внезапно дверь распахивается.

— Вот ты где, Милка! — голос Сергея звучит с порога, громко и пьяновато. — Что ты там в моей мастерской… лазила.

Он замирает, глядя на стол. На меня. И на Меланью, которая застыла с камнем в руках.