4. Выбор Эдель

Поразительно, но она не пропустила ни мгновения из этого, столь важного для нее, поединка. Она ни разу не закрыла глаз; страх исчез, уступив место какому-то болезненному возбуждению. Она никому из двух бойцов не желала победы; оба рыцаря были для нее теми же враждебными, жестокими чужаками, которыми она всегда считала норманнов. Но один из этих двух должен был стать ее избранником, ее супругом, ее повелителем... и отчимом Дика.

Эдель почувствовала, что судьба ее и ее сына вот-вот окончательно и бесповоротно решится, – и, как бывало с ней в моменты крайнего душевного волнения, обрела твердость духа, обычно ей несвойственную.

Первый бой де Турнеля и де Буажи закончился ничем; рыцари ловко уклонились от удара и разъехались, даже не задев друг друга. Вторая схватка оказалась более ожесточенной, но так же не привела к выявлению окончательного победителя: оба рыцаря попали в щиты соперника, причем у графа копье ударило по щиту де Буажи и сломалось, а герцог ударил с такой силой, что конец его копья пронзил насквозь все слои дерева и кожи и вышел с другой стороны щита противника. Де Турнель чудом избежал ранения, вовремя заметив опасность и успев отвести свое средство защиты в сторону.

– Черт побери, вот великолепные бойцы! – восклицал то и дело уже изрядно охмелевший король, похлопывая себя по объемистому животу. – Клянусь рогами Папы, они оба достойны нашей королевы турнира!

– И все же, согласитесь, государь, Филипп смотрится куда лучше, – вставила его жена.

Король ущипнул ее за подбородок:

– Любовь моя, вы правы как всегда.

– Я лишь ловлю на лету ваши мысли, супруг мой... О, погодите! Начинают.

Трубы возвестили, что рыцари готовы вновь съехаться, и противники помчались навстречу друг другу. Сердце Эдель забилось в такт неистовому топоту копыт двух бешено несущихся лошадей. Вот они сближаются... вот уже толстые копья взяты наизготовку... Сшибка. Скрежет, стук, звон... конское ржание, – вернее, визг... общий глубокий вздох, вырвавшийся из сотен глоток... затем – крики зрителей, которым мало что видно за клубами поднявшейся пыли...

– Они снова промахнулись, – с досадой проговорила королева. – Остались в седлах!

– Нет, мадам, черт побери, вы ошибаетесь! – возразил король, который, как и почти все присутствующие, вскочил со своего места, чтоб лучше видеть. – Оба их копья достигли цели! Вот только кто вышел из этой схватки победителем...

Он недоговорил. Де Турнель вдруг покачнулся и, вместе с седлом, начал падать с коня на землю. Король захлопал себя по ляжкам и заорал от радости. Королева подпрыгивала, как ребенок, вцепившись в балюстраду, ограждавшую помост.

Но, каким-то чудом, граф, несмотря на тяжелые доспехи, остался на ногах; и все увидели, что, если он и ранен, то легко, потому что он тут же выхватил меч и хрипло крикнул своему сопернику:

– Негодяй! Ты ответишь мне за эту подлость, как и за все прошлое! Слезай с коня и дерись со мной, иначе ты последний трус!

– О чем это он? – сказал в недоумении король.

– Мне кажется, миледи, – прошептал на ухо Эдель голос Лайонела, – я знаю, о чем. Удар Буажи не был столь силен. Дело в подпруге лошади графа. Ее, возможно, плохо затянули... или же перерезали.

Эдель, которая тоже стояла, с волнением глядя на турнирное поле, не оглянулась на своего деверя, но сердце ее забилось быстро-быстро. Она слышала, что иногда, чтобы выиграть турнир, рыцари идут на разные подлости по отношению к своим противникам. Но не могла поверить, что на таком блистательном ристалище, где присутствует вся знать и сам король с королевой, такое возможно. К тому же, герцог де Буажи был признан всеми как доблестный рыцарь и человек чести. И самый сильный, к тому же, – так к чему ему было рисковать своим именем, если он и так победил бы любого?

Между тем, Филипп де Буажи не торопился отвечать на вызов. Его конь остановился, и все увидели, что герцог тоже сползает с него.

– Черт побери, что это? Кажется, Буажи ранен! – воскликнул изумленно король.

– Филипп! – всплеснула руками королева, заметно бледнея.

Рыцарь с грохотом упал с лошади. Он, однако, тут же, хотя и не без труда, встал. Де Турнель приблизился к нему вплотную и, размахивая мечом, повторил:

– Дерись со мной, Буажи, иначе ты трус!

Но герцог не делал попыток выхватить свой клинок, он стоял, пошатываясь и как будто не слыша слов противника. Де Турнель занес меч...

– Он убьет Филиппа! Государь, велите немедленно прекратить поединок! – взвизгнула испуганно королева.

Но, прежде чем ее муж открыл рот, граф опустил оружие и оглянулся на пажей де Буажи, которые уже спешили через поле к своему господину.

– Помогите герцогу, он ранен, – сказал он и вложил меч в ножны.

– Не нужно мне помощи, я вовсе не ранен! – огрызнулся, однако, де Буажи, когда пажи подбежали к нему.

– Бой прекращен, – возвестил, по знаку короля, герольдмейстер. – Подойдите к королевской ложе, мессиры рыцари. Его величество король Англии решит, кто из вас стал победителем.

Оба воина приблизились к монаршей ложе и, сняв шлемы, опустились перед ней на одно колено, ожидая королевского решения. Протрубили трубы, требуя установить полную тишину.

– Хм, – проводя по бородке, пробормотал король. – Вот незадача. Они оба упали с коней... Кто же выиграл?

– Но, сир, де Турнель свалился первым, – медовым голоском промолвила его жена. – Значит, он и проиграл.

– Действительно, упал первым, – согласился с ней король и громогласно объявил: – Турнир выиграл герцог де Буажи! И да пребудет господь с победителем ристалища и со всеми рыцарями, столь достойно выступившими сегодня перед нами!

Зрители ответили на эти слова топотом ног, выкриками и свистом, выражавшими одобрение решением государя.

Красивое лицо Филиппа де Буажи осветилось радостью. Де Турнель же склонил голову, и Эдель не было видно выражение его лица, но вся поза проигравшего говорила о том, что он едва сдерживается от злости.

Король между тем поднял руку, и трубы протрубили вновь. Когда воцарилась тишина, его величество крикнул:

– А теперь прекрасная королева турнира вручит победителю свой приз! И да будет всем известно, что тот, кому она подарит рукав, завтра станет ее супругом!

Он подал руку Эдель, и она, трепеща, оперлась на нее и сошла с возвышения, на котором находилась ложа, и подошла к рыцарям, поднявшимся с колен. Де Буажи смотрел на приближающуюся молодую женщину своими светлыми, пронзительными, как у хищной птицы, глазами, словно пожирая ее. Он плотоядно улыбался, предвкушая свою награду. Де Турнель же по-прежнему стоял, опустив голову, но он был выше Эдель, и теперь она видела, каким темным от гнева было у него лицо.

«Я боюсь их обоих... Страшно боюсь. О, Боже, дай мне силы сделать правильный выбор!»

Она резким движением оторвала свой рукав и протянула его Антуану де Турнелю:

– Вы храбро бились сегодня на турнире, граф, и я награждаю вас. – Голос ее задыхался и дрожал, но был громок и слышен всем.

Сзади, из ложи, ахнула королева. Король пробормотал очередное «черт побери!» В толпе тоже произошло заметное волнение. Никто не ожидал такого ее выбора.

Граф де Турнель медленно поднял голову. Изумление, недоверие, радость, гордость, – все это попеременно отразилось в обычно замкнутых чертах его смуглого лица. Он снял перчатку, протянул руку и, взяв из дрожащих пальцев королевы турнира зеленый рукав, прижал его к груди. Де Буажи же побагровел и, казалось, его вот-вот хватит удар, – а шрам на его лбу, наоборот, стал белым.

Но это было еще не все, что хотела сказать Эдель. Она глубоко вздохнула, будто перед прыжком в ледяную воду, и все так же громко произнесла:

– Я прошу также его величество короля и мессира герольдмейстера, как главного распорядителя турнира, выяснить, не произошло ли что-нибудь во второй схватке с подпругой седла лошади графа де Турнеля!

Королева, кажется, снова взвизгнула. Король возмутился:

– Вы забываетесь, мадам! Ваши слова говорят о том, что вы выражаете сомнение в выигрыше герцога.

– Я далека от этого, ваше величество, – уже тише, но твердо сказала Эдель. – Однако, являясь королевой сегодняшнего турнира, я имею право потребовать, чтобы чистота победы герцога де Буажи была подтверждена.

– Черт побери! Отлично, мы займемся этим, обещаю вам, мадам. Но, когда это будет выполнено, и вы убедитесь в том, что ваши подозрения совершенно необоснованны, – вы измените свое решение? Ваша рука должна быть вручена победителю.

– Разве, сир? – удивилась Эдель. – Мне помнится, – простите мою дерзость, – что и вы, и ее величество говорили о том, что выбор предоставлен мне, и что я могу выбрать достойного. И, положа руку на сердце, разве не любой из дравшихся сегодня был достоин стать моим избранником?

– Хм. Да, действительно, мы говорили это... Что ж. Вы выбрали себе супруга, мадам Карлайл, и завтра в полдень предстанете с ним перед алтарем. Да будет так. Поздравляю, граф де Турнель.

И, едва кивнув головой графу, король, весьма недовольный, вернулся в ложу к своей жене, которая не скрывала ярости и шипела оттуда, как разъяренная кошка.

Свадебный пир был в самом разгаре. Гости были все уже навеселе; кубки, вначале исправно поднимавшиеся за новобрачных, давно уже опорожнялись безо всяких здравиц; придворные менестрели охрипли, устав воспевать прошедшее ристалище, доблесть и храбрость сражавшихся на нем рыцарей, славных победителей (а ими были признаны все-таки, после расследования, двое – и Турнель, и Буажи) и красоту королевы турнира.

Сидя на помосте между королем и тем, кто отныне стал ее мужем перед богом и людьми, Эдель боялась смотреть на супруга и почти не поднимала глаз. По правде говоря, она надеялась, что он оправдает свою репутацию пьяницы. Предстоящая брачная ночь страшила ее. Если бы он напился до бесчувствия... Но де Турнель, хоть и выпил изрядно, пьяным не выглядел. Руки его не дрожали, взгляд оставался ясен.Эдель он почти не говорил, за исключением пары коротких вопросов о ее предпочтениях в еде и винах. Ни изысканных комплиментов, ни куртуазной беседы. Она, однако, была лишь рада этому. Она страшилась этого человека... и жалела о решении отдать ему свою руку. Филипп де Буажи, – который сидел здесь же, на возвышении, по левую руку от короля и по правую от королевы, как второй победитель турнира, – казался ей сейчас куда менее опасным.

...В церкви, где венчались Эдель и де Турнель, только и было разговоров, что о подпруге лошади последнего, которая, действительно, оказалась перерезанной. И о том, что паж графа, уличенный в этом преступлении, был найден на конюшне с кинжалом в груди; и о том, что де Турнель не собирался скрывать, что это дело его рук, заявив во всеуслышание, что сам расправился с негодяем, предавшим его.

Юноша, – совсем молоденький, шестнадцатилетний паренек, – по слухам, так и не признался, подкупил ли его кто на столь подлое дело, или он сам, по каким-то причинам, решился на это. Пажа особо не жалели; но все же такое наказание сочли чересчур суровым. Эдель же пришла в ужас, услышав все это. Она и представить себе не могла, что ее муж окажется таким жестоким. Она сама бы вынесла всё; но мысль о том, что и с Диком он будет так же беспощаден, леденила душу.

Она собралась с духом и все же бросила на него быстрый взгляд. Он не был таким красавцем, как герцог де Буажи; и все же не было в нем и ничего отталкивающего. Следы невоздержанных возлияний и неизвестной ужасной болезни еще не оставили на нем свой след. Обыкновенное мужское лицо: жесткие черты, крупный нос, густые брови, четко очерченные скулы с выступающими желваками. Он не носил, вопреки норманнскому обычаю, бороды, – так же, как и де Буажи. Густая седина в черных волосах, глубоко запавшие глаза, горькие складки у крепко сжатого рта и тонкие, но заметные продольные морщины на высоком лбу говорили о какой-то затаенной боли или перенесенных страданиях.

Нет, он не выглядел таким уж злодеем. Мрачным, неразговорчивым, грозным – да. Но не жестоким. Лучше б Эдель не слышала ничего про того пажа... Она невольно вспомнила, что, кажется, видела этого несчастного на ристалище. Пажей там, у шатра де Турнеля, было двое; они стояли рядом и, когда после первой схватки рыцарь подъехал к ним, один из них помог ему спешиться и проверил сбрую и седло, а второй в это время вынес целое копье, взамен переломленного. Первый был, помнится, тоненький как тростинка и черненький; второй же – светловолосый и крупный юноша с бледным лицом. Кого же убил граф? О Боже, прости несчастному все его грехи... И все же, накануне своей свадьбы пойти на убийство – какое злодейство!..

Ниже помоста располагались столы для менее привилегированной знати. За одним, самым дальним, находился Лайонел, но Эдель со своего места даже не видела его. За ближайшим же к королевскому помосту столом сидели двое неудачливых женихов Эдель – Обри д’Эпернон и Клод д’Антраг. Монасье не смог присоединиться к пирующим: он сломал обе ноги.

Аквитанский рыцарь тоже был тяжело ранен, но явился на торжество, превозмогая боль. Он привлекал всеобщее внимание, и Эдель тоже несколько раз посматривала на него с сочувствием. Пол-лица молодого человека было обмотано тряпками, сквозь которые кое-где уже сочилась кровь. Ни есть, ни пить он не мог, и просто сидел, неподвижно уставившись в одну точку единственным глазом.

– Ах, несчастный Антраг, – услышала Эдель голос королевы, – та была уже сильно пьяна. – Вы только посмотрите, Филипп, что вы сделали с ним!

– Роковая случайность, ваше величество, – спокойно отвечал де Буажи.

– Как бы бедняжка не умер от голода или жажды, – и королева с удовольствием отхлебнула из своего кубка. Де Буажи что-то негромко сказал ей, и она глупо захихикала.

Муж вдруг резко встал, заставив Эдель вздрогнуть. Широким шагом он спустился с помоста и направился к месту, где сидел Клод. Сев рядом с ним на скамью, граф де Турнель начал что-то говорить аквитанцу; на лице его появилось незнакомое доселе Эдель выражение дружеского расположения. Что бы он ни говорил, слова его, по-видимому, возымели действие; Антраг медленно встал, оперся на плечо графа, и тот повел его к выходу из залы.