– Мне жаль, миледи, – вот что сказал он, когда она умолкла. – Не знаю, кто распустил эти слухи о вашем сыне... Наверное, кто-то из слуг, которых вы взяли с собой из Карлайла.

– Наверное, – согласилась Эдель. – Но, кто бы это ни был, когда я узнаю его имя, ему не поздоровится.

– Бросьте, – махнул рукой Лайонел. – Поздно наказывать кого-то за длинный язык, когда сплетни расползлись. Лучше скажите: кого из норманнов вы выбрали себе в мужья? Де Буажи?

Эдель вздрогнула.

– Я... я еще не решила окончательно. К тому же, все решится на завтрашнем турнире...

– О, миледи, каков будет его исход, не сомневается никто! – зло рассмеялся он. – Де Буажи самый сильный из претендентов, его победа очевидна. К тому же, королева посоветовала его вам. А ее совет равносилен приказу.

– О, нет. Мне так не показалось. Она просто сказала, что этот выбор будет наиболее удачен...

– Удачен, – усмехнулся Лайонел. Эдель устало пожала плечами:

– Мне все равно. Один норманн или другой...

– Не выбирайте Буажи, – вдруг произнес Лайонел. Перед внутренним взором Эдель вдруг предстало надменное красивое лицо любимца короля, – со шрамом, пересекавшим лоб и бровь, и она вновь вздрогнула. Почему-то она была почти уверена, что ворон – де Буажи... Она вся подалась к нему:

– Вы что-то узнали? Это... это он?

Лайонел тотчас понял ее и покачал головой:

– Увы. Я спрашивал везде, где мог. Осторожно, как вы настаивали. Да, кто-то что-то слышал про рыцаря, носившего знак ворона. Говорят, был такой. Один из самых жестоких. Но истинное его имя никому не известно. – Он развел руками: – Кошелек, который вы мне дали, миледи, опустел напрасно.

– Но вы сказали – не выбирать Буажи. Почему?

– Потому что он похож на того рыцаря-ворона. Этот шрам на его лбу...

– О, да, – прошептала Эдель, поеживаясь.

– ...Возможно, он оставлен моей стрелой. – Лайонел нервным движением оттянул воротник своей куртки, словно тот душил его.

– Вы так думаете?

– Почти уверен. – Он откашлялся и спросил: – К тому же, вам не кажется странной настойчивость, с какой сватает его вам королева?

– Не знаю. Не услышь я того разговора, я бы так и думала, что она делает это от чистого сердца...

– Но вы слышали. Она лжива и, мне кажется, хочет посмеяться над вами.

– И кого же, по-вашему, мне следует выбрать?

– Де Турнеля.

– Он чересчур много выпивает и, как сказала ее величество, болен чем-то заразным...

– Опять вы верите королеве! – Лайонел в досаде топнул ногой. – Она лжет и здесь. Де Турнель ничем не болен, уверяю вас. Здоров как бык. А что он пьет – так разве не все пьют? И ваш отец пил.

Это была правда. Но Эдель не любила, когда так говорили об ее отце, и укоризненно посмотрела на собеседника:

– Не смейте. Мой отец был хорошим человеком и достойным рыцарем.

– Я с этим не спорю. Лишь хочу, чтоб вы подумали над моими словами. Королева не желает вам добра. Да и герцогу де Буажи тоже. – Он понизил голос: – Ходят слухи, что он ей нравился, что она хотела заполучить его. Но он отверг ее, когда появились вы. И поэтому она злится.

Это было похоже на правду. Эдель вспомнила слова королевы: «Бедненькая не мадам, а герцог де Буажи. Кто знает, какие дети родятся у нашего прекрасного рыцаря от баронессы?..»

Но сейчас ее больше всего расстроили не интриги королевы, какими бы они ни были, а то, что Лайонелу ничего не удалось разведать доподлинно о том. А она так надеялась на это!

– Значит, мы никогда не узнаем, кто был тот ворон... – горько прошептала Эдель. – И преступления того норманнского пса останутся безнаказанными. Гибель Родерика, разоренный сожженный Фэрфакс, я... – Она спохватилась и произнесла уже громче: – Но уже поздно. Вам пора, сэр. Прощайте. Встретимся завтра на турнире.

– Погодите, – сказал Лайонел. Он сидел на скамье напротив Эдель, но сейчас встал и опустился перед ней на колени. Он взял ее руки в свои и тихо, но горячо промолвил:

– Эдель, я больше так не могу. Я люблю тебя.

– Лайонел, не надо...

– Если б я мог завтра сразиться там! – вскрикнул он. – За твою руку! Клянусь, я победил бы их всех. Все они пали бы к моим ногам! И ты стала бы моей! Но нет, этому не суждено сбыться. Кто я? Я – не норманн, я – сакс, к тому же бастард...

– Прошу тебя, замолчи. Ты не можешь не то, что говорить, даже думать об этом. Ты мой родственник, мой брат... Между нами ничего быть не может.

– Я не брат тебе! – яростно вскинулся он. – И мы оба это прекрасно знаем!

– Лайонел, Лайонел... Вспомни свою клятву. Не смей говорить так!

Он сник и вновь начал молить:

– Эдель, прошу тебя. Любовь моя, завтра ты уже будешь женой другого... Но эта ночь может быть нашей. Я знаю, что небезразличен тебе. Ты не девственница, и бояться тебе нечего. Никто не узнает, что мы были вместе. Эдель, позволь мне любить тебя. Позволь остаться. Я обещаю, что ты не пожалеешь, я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете!

– Нет, Лайонел, нет...

Но он не слушал. Он искал губами ее губы; она чувствовала на лице его пахнущее вином и желанием горячее дыхание, его руки обвили ее стан... В какой-то момент она готова была сдаться. Уступить. Не потому, что хотела его; а потому, что завтра она, как он и сказал, должна была принадлежать уже ненавистному мужу-норманну. Но воля и честь победили в Эдель, и она с силой, которой он не ожидал, вырвалась из его объятий.

– Немедленно покиньте мои покои, сэр, – тяжело дыша, сказала она, указывая на дверь.

– Эдель! – он вскочил и начал надвигаться на нее.

Нет, конечно, он не собирался выполнять ее приказ. Он был пьян и распален страстью; и у нее осталось последнее средство воздействия на него, – до того, как начать звать на помощь слуг.

– Сэр Лайонел, я прошу вас, – ледяным голосом сказала она. – Придите в себя. Вспомните, кто я и кто вы.

– Я помню, – глухо пробормотал он, – ты – та, которую я хочу. И очень давно. А я – тот, кто сейчас, наконец, сделает тебя своей.

– Нет. Вы – рыцарь, вы носите шпоры и не можете причинить вред беззащитной женщине. А я... я – вдова вашего брата Родерика.

Эдель оказалась права. Он отступил. Лицо его исказилось. Имя погибшего брата всегда действовало на него так.

Он ушел. А она долго еще молилась перед распятием; и так и не сомкнула глаз до утра...

– Герцог де Буажи сегодня великолепен, как никогда! Не правда ли, дорогая мадам Карлайл, он самый лучший рыцарь на этом ристалище?

Голос королевы вывел Эдель из мрачной задумчивости.

– Да, ваше величество, – промолвила она, тщетно стараясь улыбнуться в ответ на улыбку королевы.

– Буажи выиграет следующую схватку, ставлю на его победу трех своих лучших соколов, – крякнул король, осушив одним глотком огромную золотую чашу. – Да, он хорош! – Он обернулся к Эдель и подмигнул ей: – Вы не прогадаете, мадам, выбрав его. В постели он не хуже, чем в бою, ручаюсь.

– О, мой венценосный супруг! – рассмеялась его жена. – Право, вы ведете себя недостойно вашего высокого звания. Смотрите, вы вогнали нашу прелестную королеву турнира в краску!

– Ба! Она не невинная девица, чтоб стесняться таких слов, – весело возразил он.

Эдель отчетливо услышала, как сзади раздался скрип зубов. За ее креслом стоял Лайонел (едва ли сакса, да еще бастарда, пустили бы в королевскую ложу, – но, поскольку Эдель была сегодня объявлена королевой турнира, ей милостиво позволили взять с собою своего деверя), и ей было понятно, что ему эти шутки – как клинок в сердце.

Между тем, турнир двигался к развязке. Из пяти претендентов двое выбыли – Эпернон и Монасье, остались трое – Антраг, Турнель и Буажи.

Все рыцари должны были по одному разу биться друг с другом; выбывал лишь тот, кто получал тяжелые увечья или сам отказывался от дальнейшей борьбы. Тупое или заточенное оружие – или, выражаясь турнирным языком, «мирное» или «боевое», – выбирают противники, решалось перед каждым поединком и объявлялось судьям и зрителям.

Первым снял свою перчатку с шеста Эпернон. Монасье нанес ему удар тупым копьем такой силы, что выбил из руки щит и задел бок; а затем беднягу выбил из седла Антраг.

Сам Монасье был сражен первым же могучим ударом тупого копья Филиппа де Буажи. Рыцаря унесли с поля боя полуживым.

– Как я и предсказывала, мадам, остались трое, – промурлыкала довольная королева, обращаясь к Эдель. – Посмотрим, какие подвиги рыцарской доблести они совершат ради вас, и решатся ли, наконец, биться боевым оружием! Смотрите: сейчас будет схватка между Турнелем и Антрагом!.. Что? Опять тупые копья? Право, становится скучно... Но оба претендента все же неплохи, не так ли?

Эдель поспешно согласилась с ней. Она не любила кровавые зрелища и зажмуривалась всякий раз, как соперники приближались друг к другу. И сейчас поступила так же, и только вздрогнула, когда раздался треск сломанных копий.

– Ничья! – громко провозгласил главный герольдмейстер. Эдель вздохнула облегченно и открыла глаза. Рыцари отсалютовали друг другу, королевской ложе и зрителям обломками копий и разъехались к своим шатрам.

– На поединок вызываются герцог де Буажи и мессир д’Антраг! – выкрикнул герольдмейстер. – По обоюдному согласию сторон биться будут «боевым» оружием! И да поможет бог славным рыцарям!

– Ну, наконец-то начинается настоящее веселье! – захлопала в ладоши королева. – Гектор и Парис! Мужество против красоты!.. На кого вы ставите, государь?

– Конечно, на Гектора, черт побери, – хмыкнул король, вновь опрокидывая в рот добрую пинту и затем потрясая опустевшим кубком: – Вот эту золотую чашу – на победу Буажи!вслед за своим государем поспешили тоже сделать ставки на противников.

И вот трубы возвестили начало поединка, рыцари двинулись навстречу друг другу. Эдель зажмурилась... Топот коней; бряцанье доспехов; наконец, ужасный звук преломляемых копий... Зрители ахнули; она открыла глаза. Де Буажи был жив и невредим; обломился лишь конец его копья. А Антрага обезумевший от сшибки конь нес вдоль рядов зрителей. Рыцарь не мог остановить его, – он остался в седле, но откинулся на круп лошади, видимо, потеряв сознание.

– Ах, какое несчастье! – воскликнула королева, но отнюдь не расстроенным голосом. – Поймайте же эту лошадь и выясните, что с нашим бедным Клодом!

Пажи Антрага, наконец, остановили коня и, сняв с него бесчувственное тело воина, понесли его в шатер. Вскоре оттуда появился один из юношей и, подбежав к королевской ложе, сообщил, что раненый не сможет продолжать бой.

– Конец копья де Буажи вонзился прямо в щель забрала. Один глаз у мессира д’Антрага вытек, наконечник распорол щеку и рот. Страшная рана. Ее пытаются зашить.

– Бедный рыцарь! – сказала ее величество. – Надеюсь, ему спасут жизнь. Мы будем молиться за него. Но такому красавцу остаться без глаза, да еще и навсегда обезображенным... Он был так хорош собой!

Эдель отвернулась от нее, не в силах слышать эти лицемерные излияния. Она ни на миг не поверила в искренность королевы. Ей же было безмерно жаль молодого аквитанского рыцаря. Мысль о том, что он может умереть, а, если и останется в живых, то никогда уже не будет прежним – красивым и веселым, – и это ради нее, которая ничем не заслужила такой страшной жертвы, – леденила душу.

– Он попал в забрало нарочно, – послышался шепот прямо в ухо, и она вздрогнула. Это был Лайонел. Он склонился к ней, делая вид, что отряхивает свой сапог. – Он очень жесток, миледи. Если вы выберете его, то горько пожалеете об этом.

Эдель вздрогнула от этих слов. Нужно было необыкновенное мастерство владения копьем, чтоб нанести такой удар; скорее, это была все же роковая случайность. Однако ей тоже так показалось... Особенно, когда победитель снял шлем, поднял копье и отсалютовал королевской ложе. Его светлые глаза горели таким адским торжеством...

Перчатку несчастного д’Антрага сняли; и теперь на шестах посреди ристалища остались висеть лишь две перчатки – де Турнеля и де Буажи.

– Отлично! – радовалась королева. – Как мы и предполагали, финальный бой будет между нашим несравненным Филиппом и Турнелем! Сир, кто выиграет?

– Хм... – протянул король, впервые выразив сомнение в исходе поединка, – Буажи могуч и храбр. Но я и Антуана видел в сражениях, и не раз. Он менее силен, это верно, но совершенно лишен страха и неукротим в схватке. Он бросится в одиночку даже на полчище врагов и ни на миг не поколеблется.

По лицу его жены промелькнула тень досады.

– Значит, вы не уверены в победе Буажи?

– Положа руку на сердце – не уверен, – ответил король. – Но, драгоценная моя супруга, поставлю я, конечно, черт побери, на Филиппа. Что-то подсказывает мне, что нынче победа будет за ним. Моего лучшего коня – на герцога де Буажи!

– А вот я уверена в его победе, – довольная его решением, сказала его жена. – А что вы думаете, кто победит, мадам королева турнира? – Повернулась она к соседке.

– Я не знаю... – тихо промолвила та. – Я молюсь лишь, чтоб оба рыцаря остались живы и не покалечили друг друга.

– Если они выберут тупые копья, то в этом можно не сомневаться, – промолвила королева, скорчив едва заметную гримаску при слове «молюсь». – Но посмотрим, что они решат... Они никогда не встречались на турнирах, поэтому увидеть их бой особенно интересно.

– Да, удивительно, никогда не встречались! – подтвердил король, делая знак бутейе*, чтоб тот вновь наполнил его опустевший кубок. – Когда-то они были большими друзьями. Но затем вышла какая-то ссора, и они превратились в чуть ли не заклятых врагов. И, несмотря на это, ни разу не дрались друг с другом на ристалищах!

– Герцог де Буажи и граф де Турнель выбирают «боевое» оружие! – прогремел на все поле звучный голос герольдмейстера. – И да поможет достойным рыцарям господь бог!

Эдель сложила руки на груди. Ее судьба должна была решиться совсем скоро... Быть может, через несколько минут.

*Бутейе – кравчий