– Эва, тебе надо поесть. Пойдем.

Я поворачиваюсь на голос Назара и иду к дому, не чувствуя как под босыми ногами сменяется на шершавую каменную ступень дощатый настил, греет ли поднимающееся солнце и пахнет ли воздух. Останавливаюсь на пороге, чтобы ещё раз посмотреть на зеркальную гладь озера и неторопливо проявляющиеся сквозь молочный туман деревья на том берегу, возвращаю на крючок плед, в который меня укутал Назар, найдя на площадке-пирсе, и перевожу взгляд на стол с приготовленным завтраком, который не хочу есть. Я ничего не хочу, только сердце екает, когда Назар, протерев полотенцем донышки у кружек с парящим в них кофе, переставляет и поправляет каждую на блюдце, прежде чем добавить молоко в мою. Екает, когда режет крупными ломтями ноздреватый хлеб и сыр себе на бутерброды, которые съест, не чувствуя вкуса. Как и я не почувствую ни одной ложки творога. Мы оба сломались и замкнулись, но Назар как-то держится и тащит меня за собой. Завтракать, обедать, гулять, ужинать, мыться и спать. Если можно назвать сном промежуток между тьмой и светом. Время, заполненное слезами и выламывающей ребра пустотой в груди. Несколько часов, когда я, лёжа в обнимку с медведем под одеялом, задыхаюсь от боли, которую ничем не унять, и мыслей, как Назар ещё может хоть что-то делать, если его выламывает так же.

Он осунулся и перестал бриться, чтобы я не замечала как обострились его скулы. Перестал улыбаться и стал прятать от меня красные белки остекленевших глаз. Но каждое утро вставал, спускался вниз и готовил завтрак, который мы не почувствуем и съедим потому, что только так поест другой. Мне было плевать на себя, но не на Назара, а он держался потому что не мог позволить себе наплевать на меня.

Механически орудуя ложкой, впихиваю в себя творог и бутерброд, запиваю все это парой глотков кофе и снова иду на площадку. Чтобы через минуту почувствовать накрывший плечи плед, услышать щелчок зажигалки и скрип кресла. До обеда больше не прозвучит ни слова. Нам не нужны слова, ведь они ничего не изменят и не вернут назад. К вечеру пепельница снова заполнится с горой, но Назар выкурит ещё две или три сигареты, прежде чем мы пойдем наверх и попробуем поспать. А с утра все снова повторится. Я проснусь и пойду смотреть на озеро, а Назар накроет мои плечи пледом, выкурит несколько сигарет, стоя рядом, и после позовет завтракать.

Я не знаю сколько дней прошло, сколько раз уже спускалась и стояла вот так, на краю площадки. Сколько смотрела в никуда и все ждала, когда же наконец остановится сердце. А оно выло, скулило, разрываемое на лоскуты, снова и снова выбаливало, возвращая меня в день, когда думала, что умерла. Я смотрела на воду и на крохотный кусочек площадки между мной и озером. Каждый день он становился все меньше и меньше. И достаточно было сперва шагнуть, а сейчас уже просто качнуться вперёд, чтобы оборвать этот ад, но взгляд находил цепочку браслета на щиколотке, и я отшатывалась назад. Я не боялась умереть сама, но боялась, что Назар шагнет следом за мной. Знала, что шагнет. Чувствовала это, как и его ладонь, которая находила мою и тянула назад. Молча. Без слов. Нам не нужны были слова, чтобы понять друг друга.

Иногда в холодильнике заканчивались продукты и тогда мы шли гулять. Молча петляли по тропинкам, останавливались на их пересечении и сворачивали куда придется. Час, два или три. Не знаю сколько мы бродили по лесу, но каждый раз, когда возвращались обратно, в холодильнике появлялись продукты, среди которых стояла неизменная крынка с молоком, а на столе, завёрнутый в полотенце, хлеб и стопка чистого и отглаженного постельного белья. Будто в доме жил невидимый домовой, который начинал хозяйничать в наше отсутствие. Он заправлял генератор и приносил дрова к камину. Не забывал полить цветок в горшке и прятался, унося с собой мусор, стоило нам ступить на порог. Кажется, я даже один раз видела его со спины, спешащего укрыться в кустах, но подумала, что мне привиделось. Только перед следующей прогулкой выложила на тарелочку две конфеты и печенье – папа рассказывал, что его бабушка в деревне так делала, – и после прогулки увидела, что угощение исчезло, а на его месте появилась пригоршня земляники, которую мы разделили с Назаром поровну.

Это утро ничем не отличалось от предыдущего. Я встала и пошла на улицу босиком. Прошлепала по влажным скользким доскам и поежилась, запоздало подумав о пледе, оставленном в доме. Будто бы он мог закрыть меня от моросящего дождя, не собирающегося усиливаться или прекращаться. Тронула кончиками пальцев ноги мелкую рябь на зеркале озера и опустилась на помост, погружая ступни в прохладу воды. Я не замечала, что с затянутого низкими серыми облаками неба на меня летят капли и ночнушка спустя пару минут прилипла к спине. Не чувствовала как кожа покрывается мурашками после любого малейшего дуновения ветра, и холодок, пробирающийся под нее все глубже и глубже, вздыбливает волоски. Я, как и вчера, старалась рассмотреть деревья на том берегу или хотя бы их силуэты. Только солнце будто забыло, что ему пора просыпаться и разгонять висящую в воздухе хмарь, а она не собиралась никуда исчезать или растворяться.

Назар. Я почувствовала его присутствие раньше, чем услышала шаги. Почувствовала тепло его рук до того, как они укрыли меня пледом и притянули к себе. Услышала голос прежде, чем он произнесет хотя бы слово. Нам не нужны были слова. Да и нет тех слов, которыми бы мы могли залечить друг друга. И в тихом шелесте дождя я слышала, как плачет его сердце. Слышала этот тоскливый вой, чувствовала рвущую его боль и глухие удары. Я коснулась пальцами губ Назара, провела по мокрым от дождя щекам и заглянула ему в глаза. Где-то очень глубоко в них ещё можно было разглядеть несколько тусклых искорок, но и они светились на последнем издыхании, угасая день за днем. Неделя, месяц, может, год, а потом потухнут. Навсегда. И это испугало меня, прошило словно разрядом от кончиков пальцев до кончиков волос.

– Хочешь, я приготовлю завтрак?

Я встаю и тяну Назара за собой в дом, торопливо открываю холодильник и ищу в нем яйца с беконом…

Это утро ничем не отличалось от предыдущего, но именно оно помогло мне открыть глаза и увидеть насколько мы с Назаром вместе, почувствовать как сильно сплавлены наши сердца и понять что так будет во всем. Всегда. По-другому мы бы не выжили.

Яйца пашот, подсушенный на сковороде хлеб и ломтики поджаренного бекона. Я смотрю на приготовленный завтрак, на автомате прохожусь салфеткой по краям тарелок прежде чем поставить их на стол. После поправляю на блюдцах кружки с черным и крепким кофе. Ищу и приношу пепельницу, кладу рядом с ней пачку сигарет и зажигалку. Думала обману себя и отвлеку Назара и поняла, что ошиблась – обмануть не получится. Ни завтра, ни через год, ни через десять. Даже спустя сто лет, ничего не забудется и можно только попытаться смириться, принять и жить дальше. Я не знаю смогу ли, но мои ладони находит Назар. Сжимает их и, заглянув в глаза, взглядом говорит, что мы сможем. Мы. Поодиночке сломаемся, а вместе получится притупить эту боль, стянуть края порванного сердца и дать им сростись, превращая кровоточащую рану в белесый шрамик. Он никуда не исчезнет, но только вместе мы сможем вылечить друг друга.

После завтрака я убираю посуду в мойку и тяну Назара на второй этаж. Открываю горячую воду в душе и скидываю на пол ночнушку. Жду когда Назар разденется, чтобы взять его ладонь и шагнуть внутрь душевой кабинки. Вместе. Как делали раньше. Давлю на мочалку гель, тру спину и грудь Назару, и закусываю губы, чтобы не разреветься, когда его подрагивающие пальцы касаются моего живота.

Через два дня мы начали разговаривать. Кто-то что-то спросил за завтраком, какую-то мелочь, но мы зацепились за нее и уже не смогли остановиться. Мы говорили о доме и о том месте, где он находится. Потом о том, что будем готовить на обед и ужин. Оба настолько соскучились по голосам друг друга, что, услышав их, несли любую чушь, лишь бы снова не слышать тишину. Только оба замолчали, когда я набралась смелости и спросила о Жанне. Нам нужно было поговорить о ней и ребенке здесь и сейчас. Я чувствовала, что этот вопрос не даст нам спокойно жить. Поэтому не торопила Назара с ответом.

Мне было больно слышать об измене Жанны, но ни на секунду не усомнилась в этом. Как и в правильности решения Назара отправить ее в частную клинику под присмотр врачей до результатов теста на отцовство – единственно верное, с учетом того в каком состоянии она заявилась в школу. Я не могла уложить в голове, как можно пить будучи беременной. Не могла понять зачем это делать, если для любой нормальной матери жизнь и здоровье ее ребенка – самое ценное. И похолодела от глухого голоса Назара:

– Ей плевать на ребенка, Эва. Все, что интересует Жанну – деньги. И ребенок для нее – средство их получить.