Мне определенно не нравилось странное перемирие между Глоком и Китти. Когда ты каждый божий день с самого утра слышишь их перепалки, начинающиеся с мелких зацепочек, а после раздувающиеся за несколько минут до невообразимого хаоса из ругани, волей неволей начинаешь принимать такие «отношения» за норму. Даже зная, что все это игра, и она закончится по приезду домой, здесь и сейчас между Глоком и Сашкой явно что-то случилось. И это затишье мне не могло нравиться. Что уж говорить, если Эва, ради которой и было затеяно «шоу» с парой, посматривала на мирно готовящих ужин с плохо скрываемой тревогой.

Просьба поменяться, потом чуть ли не прилипшая грудью к спине Глока Сашка и его спокойствие на такие «поползновения», на удивление дружный обед, во время которого Сладкова не тыркала своего Косолапика, и ее «я помою посуду сама», после идиллия на пляже, где Миша намазал подставленную спину и задницу в стрингах не скрежеща от произнесенной просьбы зубами – бисеринки, нанизанные на тонкую нить, вымораживающие и напрягающие неправильной «нормальностью». Я даже поймал себя на мысли, что жду первой искры, после которой понесется привычный разбор полетов, но ее не было.

К моменту, когда ребята накрыли на стол и позвали нас ужинать, мне уже хотелось подойти, встряхнуть каждого за шкварник и прошипеть, чтобы оба завязывали этот фарс. Только «правильная и мирная пара» демонстративно не замечала моих взглядов поверх бокала – Сашка весело щебетала с Эвой, а Глок – истинный джентльмен, сука, – подливал ей вино. Белое и вроде неплохо сочетающееся с форелью – единственное, что я мог о нем сказать.

– Миш, я вот все хотела спросить, а ты кем работаешь? Тоже архитектор, как Назар?

Поперхнувшись, Глок на мгновение посмотрел в мою сторону, кивнул Сашке, похлопавшей его по спине, и помотал головой:

– Не. Какой из меня архитектор? Охранник. В смысле, телохранитель.

– Серьезно? – удивленно протянула Эва. – Вот прямо как в кино? Костюм там, бронежилет, пистолет.

– Угу, – кивнул Глок, потянулся за своим бокалом и застыл на полпути, когда Сашка прыснула от смеха. – И чего ржем? Нормальная работа.

– А я разве сказала, что она ненормальная? – Сладкова игриво пробежала ноготками по плечу Миши и снова прыснула от смеха. – Телохранитель.

– Ватрушка, я про твое шараханье по подиуму хоть раз ржал? – Глок дернул плечом, стряхивая руку Сашки, и хмуро пробурчал. – Ржет она… До хрена я смотрю понимаешь.

– Все-все-все, Косолапик, не дуйся. Просто ты у меня такой…

– Какой?

– Такой, – Сладкова многозначительно округлила глаза, выгибая бровь, и снова положила ладонь на плечо Глоку. – Таинственный и загадочный. С первого взгляда и не подумаешь, что за грозной внешностью может скрываться тонкая творческая натура. Да, Эв?

– Э-э-э, наверное, – протянула Эвридика и вопросительно посмотрела на меня, спрашивая взглядом, что имела ввиду Сашка.

И если бы я хотя бы имел представление где и в чем Сладкова разглядела «творческую натуру» Глока, может и не пожал плечами. Но, переглянувшись с Эвой, мне, как и ей, захотелось подробностей.

– Я чего-то не знаю? – произнес я, поворачиваясь к Сашке.

Смысла спрашивать у Глока о чём идёт речь не было никакого – по его ошарашенно-удивленному выражению лица легко угадывалось, что он сам не в курсе событий.

– Видимо да, – интригующая улыбочка Сладковой стала шире, и Глок, увидев ее, нервно заелозил в кресле, не зная куда себя деть:

– Сашуля, ты чего несешь? Какая в задницу творческая натура?

– Та самая, Косолапик, та самая.

Сашка, будто задалась целью нагнать интриги по максимуму, и не скажу, что у нее это не получилось. После ее ничего не проясняющего уточнения за столом практически сразу же повисла тишина, а взгляды трёх человек – Глок тоже уставился на медленно потягивающую вино Сладкову, – буквально требовали больших подробностей. Вот только Сашка и не думала никуда торопиться. Отщипнула виноградинку, улыбаясь все шире и шире, отправила ее в рот и вместо того, чтобы озвучить то, чего все ждали, поинтересовалась:

– Назарчик, разве Мишутка тебе ничего не говорил?

– О чем?

– Да, о чем? – тут же повторил мой вопрос Глок.

– Ну-у-у…

– Сладкова, не тяни резину! Говори, если есть что сказать или молчи, – процедил я сквозь зубы, на что Сашка только весело рассмеялась:

– Ха-ха-ха! Гав-гав, вы бы себя сейчас видели! Расслабьтесь уже, – потянулась за следующей виноградинкой и, положив ее в рот, откинулась на спинку кресла, прикрывая глаза и поднимая вверх палец, будто требовала тишины, чтобы она могла вспомнить что-то очень важное. Кивнула сама себе, сделала глоток вина и, глядя в глаза Глоку, произнесла чуть ли не шепотом, – Эта история началась давно, но я помню все, как будто это случилось вчера. И хотя с годами какие-то краски стали не такими яркими, моя память хранит их, словно банковская ячейка. Давайте знакомиться. Меня зовут Джеймс Ли Мартин. Сейчас меня зовут так, вот только в то утро мама меня будила называя совсем другим именем. И жил я не здесь. Моим домом была маленькая ферма на краю забытого всеми городка Бельшин. Вы уже запутались? Тогда устраивайтесь поудобнее. Эта история длинная, как сама жизнь.

Голос Сашки стал лишь немногим громче, но даже такого хватило, чтобы лицо Глока сперва побелело, а потом его перекосило от клокочущей злости.

– Если ты ползала по моим вещам, Ватрушка, – прохрипел он, раздувая ноздри и стискивая кулаки.

– Я что-то не понял. Глок, что это сейчас было? – осторожно спросил я, прикидывая успею ли вскочить и остановить его, явно задумавшего недоброе.

– Ничего, босс, – скрежеща зубами выплюнул он, продолжая сверлить ненавидящим взглядом Сладкову. – Ты ползала по моим вещам?

– Ничего? – хмыкнула Сашка, проигнорировав вопрос. – Охренительное такое ничего, Мишутка. Я бы сказала, что давно так не проваливалась в чтение.

– С-с-сука…

– Глок! Даже не рискуй! – прорычал я, уже не сомневаясь, что Сладкова копает себе могилу.

Только вместо того, чтобы остановиться или хотя бы отодвинуться от едва сдерживающего себя Миши на безопасное расстояние, она вперила в него взгляд и едва ли не по слогам произнесла:

– Михайлов, ты будешь идиотом, если не допишешь эту книгу. Понял?

– Заткнись, – покрываясь пятнами, Глок нащупал пальцами вилку и отбросил ее, согнутую, после моего рыка:

– Глок, только тронь. Глок! – поднявшись на ноги, я прошипел обоим, – Закончили и разошлись. Глок! Сходи покури! Ты меня услышал?

– Услышал, босс.

Скомкав салфетку и скрежетнув зубами, Глок поднялся из-за стола и пошел в сторону палатки, а я посмотрел на перепуганную и ничего не понимающую Эву и перевел взгляд на Сладкову:

– Что это было?

– Авалов, не тупи. Он книгу пишет.

– Сладкова, ты что несешь!? Какую книгу? Глок?

– Представь себе, – допив вино, Сашка встала и наставила на меня палец. – И я тебе не прощу, если он бросит и не допишет. И ещё… Чтобы сейчас не произошло, даже не вздумай сунуться. Я сама разберусь. Понял?

– Сладкова, ты что задумала?

– Не лезь, ясно!? Какая бы хрень не произошла, не лезь!

Сашка решительно развернулась и, на ходу собирая волосы в хвост, направилась за Глоком, скрывшимся в палатке. Вошла внутрь, и я негромко выматерился, когда услышал ее ни разу не примирительное:

– Михайлов!

В один миг перед глазами пронеслась картинка, где Глок, сорвавшись, тянет свои руки к горлу Сладковой, и дернулся, почувствовав прикосновение к своей ладони, стиснутой в кулак.

– Назар, они обязательно помирятся.

– Не думаю, Эва…

Я силой заставил себя опуститься в кресло и стиснул зубы, чтобы не сорваться в сторону палатки, стенки которой сотрясались от ругани, вспыхнувшей с новой силой и в одну секунду взлетевшей до отметки «полнейший пиздец». Разжал кулак, пропуская внутрь пальцы Эвы, мысленно запинывая себя за собственные мысли – накаркал ведь. А Сладкова и Глок, будто два обезумевших и сорвавшихся с цепей бойцовских пса, даже не думали униматься или брать паузу, продолжая накручиваться и накручивая друг друга все более изощрёнными оскорблениями. Может, только из-за того, что слышал голоса обоих, я продолжал сидеть, надеясь на то, что Сладкова действительно понимает, что она делает. Но после громкого хлопка, похожего на выстрел, мы с Эвой подскочили на ноги и сломя головы понеслись к палатке ребят. И лишь в двух шагах от нее замерли, услышав рваное дыхание и повторяющееся в промежутках хрипящее и злое:

– Ненавижу тебя! Ненавижу!

Вот только ответные стоны Сладковой и недвусмысленные звуки, больше подходящие под сцены из порно, чем на кадры убийства, остановили и развернули нас в обратном направлении.

– Вот и помирились, – негромко прошептала Эва и прыснула от смеха, когда мы отошли к столу, а после и к своей палатке. Прижалась ко мне, обнимая, и покраснела от протяжного стона Сашки.

– Может, прогуляемся? – улыбнулся я, увлекая Эвридику к морю.

Обнял ее и рассмеялся – кто бы мог подумать, что Глок начнет писать?

Уже глубокой ночью меня разбудили странные звуки, доносящиеся с постоянной периодичностью. Будто кто-то рвал или комкал бумагу, изредка останавливаясь. В эти промежутки что-то булькало, шипело змеёй и после снова появлялись звуки рвущихся в клочки листов.

Я выбрался из палатки и не стал закрывать клапан и тент, чтобы не разбудить Эву щелканьем молний. Взял одно из кресел, перенесенных от стола, чтобы можно было перед сном посмотреть на лунную дорожку, и пошел с ним к небольшому костерку, рядом с которым сидел Глок. Оценил полупустую бутылку вискаря, воткнутую в песок, валяющуюся рядом смятую пачку сигарет и вторую, полупустую. Взял из нее одну, опускаясь рядом с застывшей фигурой охранника, и, подкурив от хворостинки, которой Глок ворошил угли, протянул ладонь к записной книжке в его руках:

– Покажи хотя бы из-за чего сыр-бор.

Вырвав ещё одну страницу и отправив ее, скомканную, в костер, Глок передал мне ежедневник, понуро опустив голову, а я на несколько минут замолчал, вчитываясь в исписанные торопливыми строчками страницы. Выкурил ещё одну сигарету, уже обдумывая прочитанное, и покачал головой, когда Глок собрался продолжить начатое:

– Не надо. Сашка права, и ты будешь идиотом, если сейчас все спалишь.

– Пошла она, босс. Что она понимает?

– Видимо понимает, если прочитала и запомнила.

– Ага. Как же, – усмехнувшись, Глок приложился к бутылке и тряхнул башкой. – Хрен она что понимает. Только и делает, что мозги выносит. И этого ей мало.

– Объясни.

– А что тут объяснять, босс? Она меня попользовала. Как презерватив. И, блядь, это мерзкое ощущение. Сейчас мерзкое. Сколько баб перетрахал, не думал, что там, потом, а сейчас удавиться хочется. От того, что она со мной, как я с теми. За каждую по полной отыгралась… С-сука… А этим, – взмахнув ежедневником, Глок бросил его между собой и костром, – тупо добить решила. Ещё и запомнила специально.

– Логично, – кивнул я. – А зачем?

– Что зачем?

– Зачем Сладковой тебя унижать? Об этом подумал?

– Откуда я знаю, босс. Взбрело в башку, вот и развлекается.

– А если нет? – взяв сигарету из пачки, я помял ее в пальцах и протянул Глоку. – Чем закончится?

– Что?

– Книга.

– Не знаю. Не думал ещё.

– А я бы подумал, Глок. Но решать тебе.

В палатке темно, но я чувствую, что Эва проснулась и не спит. Стоит мне только лечь на матрас, она разворачивается ко мне лицом и обнимает, пристраивает голову у меня на груди и подтягивает повыше простынь.

– Они опять поругались? – спрашивает одними губами, будто боится произнести громче свое предположение.

– Нет. Мишка психанул из-за книги. Думает, что Саша над ним прикалывается, а это не так. Я почитал немного… И будет жаль, если Глок ее спалит.

– Может, мне с ним поговорить?

– Не надо, Эв. Сейчас ему лучше побыть одному, – целую ее в макушку. – Спи и не думай об этом. Все у них наладится.

– Хорошо.

Несколько минут мы лежим молча, но оба никак не можем заснуть. Вслушиваемся в тишину за стенкой палатки, думая каждый о своем. Я всё жду, что снова раздастся звук выдираемого с корнями листа, и гоню от себя эти мысли – не хочу, чтобы Глок на эмоциях принимал решение о том писать ему или нет. А Эва сперва закидывает ногу мне на бедро, после и вовсе укладывается поверх, словно своим теплом хочет убаюкать меня и мою нервозность. Снова тишина. Я подтягиваю Эву чуть выше, чтобы вдохнуть ее до боли родной запах и поцеловать губы, которым под силу стереть все тревоги. Зарываюсь пальцами в волосах, сквозь темноту всматриваясь в фиалковые глаза. Они видят меня насквозь, видят все, что со мной творится, а Эва чувствует кожей то, что чувствую я. Ровно так же, как и я чувствую ее. И нет, с ней меня не пугает оставаться с распахнутой настежь душой. Ведь я могу быть таким, могу доверять, не боясь предательства. С ней могу.

И стоило это осознать, как где-то глубоко в груди вспыхнуло что-то непонятное. Только-только родившееся, но в одно мгновение пропоровшее меня насквозь и поселившееся на кончиках пальцев. Что-то странное, подзуживающее поцеловать и прошептать до ужаса банальную фразу, которой разбрасываются все подряд и как попало. Фраза, обесцененная настолько, что для меня произнести вслух три слова, даже близко не передающих части того, что чувствую, кажется едва ли не оскорблением. Только и молчать нет сил. Ведь уже появившееся и оставленное внутри просто разорвет меня в клочья. Я смотрю в фиалковые глаза, чувствуя как выламывает суставы и вытягиваются в струну нервы с мышцами, протестующие против избитой пустышки. Ищу слова, которыми смогу сказать то, что уже захлестнуло и не получится удержать, но их нет. Нет ни одного. А то, которое могло бы, уже давно превратилось в разменную монету.

– Эва… я…

Язык не поворачивается закончить начатое, и я целую, вкладывая в поцелуй все то, что не могу передать в словах. Целую, признаваясь в том, чего не смогу произнести вслух. Целую, выбрав поцелуй как самый честный и понятный нам двоим язык. Ведь мы оба чувствуем кожей все то, что творится у нас внутри.