И ведь я брал отпуск раньше. Каждый год точно так же выделял себе две недели или месяц и исчезал с радаров отца. Сперва один, потом с Жанной. Летел туда, куда хотелось, чтобы ровно так же ничего не делать и не думать о работе. Но я не отдыхал. Больше переводил дух, отключая голову от работы и проблем, чтобы, вернувшись, окунуться в них до следующего отпуска. Который назвать отпуском язык не поворачивался. Все познается в сравнении. И да, отец прав – все зависит от компании. И да, все имеет значение, когда ты это делаешь для особенного человека. Потому что для такого ты бессознательно выбираешь лучшее из того, что можешь, а если это лучшее выходит за пределы возможностей, то делаешь всё, чтобы этих возможностей стало больше. Правда и тут оказывается все зависит от того самого человека. Если он действительно особенный, ему не нужно многого, чтобы быть с тобой счастливым. Палатка, плед и ты. Все. Остальное не важно.

Жмурясь от слепящего солнца и стараясь не потревожить Эвридику, пристроившую свою голову у меня на животе и задремавшую после купания, я взглядом спрашиваю о самочувствии, выбравшуюся из своей палатки с шляпкой в руках, Сладкову. Она улыбается в ответ на мой немой вопрос, складывает пальцы колечком, говоря, что сегодня ей гораздо лучше, чем вчера и позавчера, а воспитательная беседа о головном уборе услышана и не забыта. Кивком спрашивает про нас с Эвой и улыбается шире до того как я покажу тот же самый жест, что увидел сам. Ответ очевиден без слов – мы счастливы, и Сладкова, убедившись в этом и в том, что ее скаканувшая температура ничего не порушила, а мир не пошел трещинами, тут же забывает и о мире, и о нас. Надевает свою шляпку и отправляется на помощь дежурному по кухне, демонстративно-непринужденно поправляя лоскуточки отдаленно попадающие под определение лифчика крайне вызывающего купальника. Если таковым вообще можно назвать три крошечных кусочка ткани, больше похожие на расширяющиеся в самых откровенных местах ленточки. Сашка вывалилась из отдыха всего на два дня – перегрелась и чуть не свела с ума нас всех, и Глока в особенности, – а теперь явно нацелилась наверстывать упущенное семимильными шагами. И я сильно сомневаюсь, что в это упущенное входило «позагорать». Скорее снова собралась довести Мишаню до белого каления, чтобы вечером можно было потискать его с позиции нашкодившей, но чувствующей свою вину. За провокацию в виде надетого понятно для каких целей нанокупальника, но больше за то, что Глок буквально не отходил от своей затемпературившей «девушки» ни на шаг. И кто после этого Сашка – окончательно свихнувшаяся манипуляторша-тиран или пустившаяся во все тяжкие на отдыхе оторва, – не разберёшь. Одно ясно – Сладкова испытывает дичайшее удовольствие от того, что она делает, и ещё большее от реакции Глока на все это мракобесие. И уже по одному только шипящему возгласу в сторону приближающегося «счастья», решившего помочь с обедом, можно смело утверждать, что Сашкин купальник произвел то самое «незабываемое» впечатление, ради которого и был надет.

– Эвуль, – шепчу, ласково касаясь ее плеча.

– М-м-м?

– Перевернись, а то сгоришь.

– Угу.

Не раскрывая глаз, она переворачивается, снова пристраивает поудобнее голову на моём животе, щекоча его дыханием, а пару минут спустя мне уже туманит голову от того, что оно со мной творит.

Я завожусь от одного дыхания и ничего не могу с собой поделать. Это сильнее меня. Настолько, что прямой разговор на тему контрацепции уже не просто звук. Только каждый раз я его откладываю, понимая, каким нелегким он окажется для Эвы. Она старается не смущаться, но если один вид упаковки презервативов купленных в аптеке и шелест фольги вгоняют ее в краску, то обсуждение, наверное, может потерпеть более подходящего случая. Здесь и сейчас явно не то место и не тот момент, когда стоит начинать и тем более давить. «Ты всегда должен думать о последствиях и именно ты отвечаешь за них, а не кто-то другой,» – правило вдолбленное сперва отцом, а потом, когда пришел возраст, и матерью. Только это я не подумал поговорить сразу, после первого раза, а начинать сейчас равносильно тому, что мне плевать на смущение Эвы. А мне не плевать. На каждый ее шажок навстречу, каким бы крохотным он ни был, мне не плевать. Мы обязательно все обсудим, рано или поздно придет время и Эва перестанет смущаться. И я ей помогу, сделаю все, чтобы между нами не было стыда. Ни в чем.

– Мишаня? А это что?

– Бульон.

– Опять!?

– Не опять, а снова. Ешь и не выпендривайся.

Сладкова, ошалев от командного тона Глока, переводит взгляд на блюдо с ломтями жареной свинины, после, будто сравнивая, на свою тарелку с бульоном, в которой плавает располовиненное яйцо и порубленная петрушка. Снова смотрит на мясо и бульон и, скривившись, отодвигает его на край стола:

– Да иди ты в задницу! Я жрать хочу, а не эту зелёнку вылавливать!

– Сашуля! – Глок хлопает Сашку по ладони, потянувшейся к мясу, ставит обратно тарелку с «супчиком» и пальцем тычет в ложку. – Я сказал ешь!

– Михайлов! Ты меня вообще не слышишь? Я сказала, что хочу жрать!

– А я сказал, ешь! Не беси меня!

– Что-о-о!?

С полпинка оба заводятся до состояния «еще немного и начнется Третья мировая». В повисшей за столом тишине слышно, как Сладкова и Глок скрипят зубами, сверля друг друга ненавидящими взглядами. И стоит одному из них взорваться – это станет точкой невозврата.

– Я сказала, что хочу мяса.

Сашка медленно выплевывает слово за словом, берет в руку вилку, намереваясь подцепить кусок свинины пожирнее, но там, где она только что лежала, уже пусто – блюдо перемещается на дальний от Сладковой край стола под рычащее и не менее раздраженное:

– Я сказал, ешь свой бульон.

– Михайлов! Я тебя прибью, если сейчас же не вернешь мое мясо обратно!

– Да? – оскалившись, Глок взглядом проходится по ленточкам-купальнику и расплывается в улыбке. – Хорошо. Будет тебе мясо. Если переоденешься в нормальную одежду.

– Михайлов! Тебе что-то не нравится?

– Меня бесит, что ты отсвечиваешь своими прелестями при других мужиках.

– И давно тебя это стало бесить, Михайлов? – Сашка закипает с каждой секундой все сильнее, но и Глок не собирается отставать:

– Всегда бесило. А сегодня особенно. Хочешь мяса? Шуруй переодеваться.

Треск надвигающегося апокалипсиса уже не просто слышно, его можно увидеть. И Сладкова, и Глок, будто сорвались с цепей и вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Оба раздувают ноздри, прожигая друг друга взглядами. Оба уперлись, каждый в свое, и не собираются отступать.

– Михайлов… Лучше дай мне мясо, пока не стало хуже.

– Я сказал, получишь, если переоденешься.

– Тебе пизда, Михайлов!

Подскочив на ноги, Сашка срывается в сторону своей палатки, на ходу развязывая лямки лифчика и отбрасывая его в сторону. После, сверкнув глазами в ответ на едкую улыбку Глока, скрывается внутри, а через несколько мгновений выходит обратно уже в сарафане:

– Достаточно скромно или мне нацепить паранджу!?

– Лифчик надела?

– С-с-сука! – Сашка снова ныряет в палатку и возвращается к столу едва ли не кипя от злости. – Трусы я тоже переодела. Твои любимые, кстати. С ежиками. Показать?

– Поверю на слово, Сашулечка.

– И ты мне поверь, Мишутка, я очень хорошо помню кто и что делает.

– Не пугай ежа голой задницей, Ватрушечка. Я тоже много чего помню. И эти трусы точно не забуду.

– Мясо!

– Приятного аппетита, Сашулечка.

– Молись, Михайлов. Ты еще не понял в какую задницу вляпался.

Довольная улыбка победителя на губах одного, и, к нашему с Эвой удивлению, не менее довольная у Сладковой. Выбрав самый сочный кусок, вернее, забрав тот, что Миша положил себе, она ногтем проводит по горлу, обещая локальный пиздец за малейшую попытку отобрать «ее мясо», отрезает кусочек и усмехается, смотря в глаза Глока с вызовом:

– Гав-гав, а давай-ка сегодня вечером сыграем в картишки. Мы же раньше так часто играли… Втроем. Да, Мишутка?

– Саш… – я не особо понимаю куда она клонит и к чему Сладковой сдались карты, но сейчас проще согласиться. Что я и делаю, решив уточнить, – Пара на пару?

– О нет, Гав-гав. Каждый сам за себя. Как в школе, помнишь? На желание, – Сашка с садизмом улыбается, увидев тревожный взгляд Глока в мою сторону. – Да-да, Мишаня. На желание. Ты все правильно понял.

– Я не буду играть в этот детский сад, Сашуля.

– Будешь, Михайлов. Как миленький, будешь. Или ты не мужик?

– Чего!?

– Того, Мишутка. Испугался что ли? – хохотнув, Сашка поцокала языком и негромко произнесла, – А я-то думала, что ты не из трусливых.

– Повтори, Ватрушечка, – скрипнул зубами Глок.

– Ты все и так услышал, Косолапик. Маленький, трусливый, жалкий…

– Играем! – прорычал Глок, обрывая начавший набирать скорость поток не самых приятных эпитетов в свой адрес.

– Умничка, – кивнула Сладкова, отправляя в рот кусочек мяса. – М-м-м… Вкуснотища! Эва, ты же поиграешь с нами, да?

Только тот, кто уже знал Сашку и не раз играл с ней в карты, обратил бы внимание, что она начала подготовку к игре с того самого момента, как обозначила свое желание поиграть и получила согласие. Однажды, ещё в школе, опозоренная одноклассницами проигрышем и идиотским желанием снять и отдать трусы физруку, Сладкову заклинило на картах до такой степени, что пока все, кто участвовал в издевательстве, не принесли свое нижнее белье в учительскую, не успокоилась. Девочка с мультяшной кошкой на рюкзаке почти полгода готовила свою месть, чтобы потом сполна упиваться результатом и произведенным эффектом. Вот и сейчас Сашка готовилась. И нет, она не кропила колоду – зачем? Все сводилось к простому и действенному психологическому настрою у того, кого она нацелилась обыграть. А Сашка не просто нацелилась, она уже мысленно выиграла, озвучила свое желание и наслаждалась реакцией Глока. И стоило мне увидеть, что Сладкова демонстративно притихла и перестала цеплять своего Косолапика, все сразу встало на свои места. Ведь именно Глок стал той жертвой, ради и для которой готовился весь спектакль. Единственное, чего я не мог понять, на кой черт он ей сдался.

Еще со школы не забытые правила – игра до двадцати одного, где первый вышедший из партии получает три очка, второй два, третий одно. Со школы знакомое Сашкино «огорчение» на первых трех партиях слитых в ноль – единственные, где она не мухлевала и поддавалась, присматриваясь к Глоку. А дальше счастливый возглас и улыбка, тронувшая губы Сладковой на первой «случайно» выигранной – по факту ставшей той самой партией, после которой можно сушить весла и даже не пытаться переломить ход или изменить результат. И если Эва играла, сосредоточившись на самой игре, я больше наблюдал за тем, как Сашка с профессионализмом каталы ведет Глока к проигрышу. Незаметно для всех скинуть лишнее, взять пару вместо одной, забыть подкинуть карту мне или Эве, но всегда вспомнить, что для Косолапика есть та самая, после которой он уже не сможет отбиться или отобьется, но только отдав козырь. Сладкова вела игру ровно так, как хотелось ей. Дать выиграть одному, чтобы он смог набрать три очка, после «подтянуть» другого и не забыть про Глока. И глядя на лист с результатами, можно было сказать, что все четверо идут нос к носу, с минимальным разрывом, то вырываясь вперед, то отставая на очко. До последней партии в игре, где Сашка развернулась на полную и «утопила» всех, чтобы выйти первой с двумя шестерками, брошенными на стол под нос Глоку.

– Пойду поставлю чайник, а вы пока доигрывайте, – чуть не зевая, произнесла она, а когда вернулась «удивилась» своей победе. – Да ладно!? Так-так-так… Чтобы такого вам загадать? – Сашка постучала пальцем по губе, потом улыбнулась и наставила его на меня, – погавкай Гав-гав.

– Гав, гав, – захохотал я самому нелепому заданию.

– Эва, а можешь мяукнуть?

– Мяу-у-у, – протянула Эва, составляя компанию мне, смеющемуся бредовости Сашкиных желаний.

– Так… С вами все ясно, – хихикнула Саша, поворачиваясь к Глоку. – А для тебя у меня есть особенное желание.

Наклонившись к его уху, она что-то прошептала, улыбаясь шипящему:

– Ч-что!?

– Да, Мишутка. Это мое желание – очень безобидное, заметь, – и ты должен его исполнить. Спроси любого и все тебе подтвердят, что карточный долг – святое, – Сладкова игриво пробежалась ноготками по плечу Глока и потянулась, поднимаясь на ноги, – И не бойся, мы подождем, когда ребята спать пойдут. Тебе обязательно понравится, Мишутка.

Вот только по выражению на лице Глока я не мог сказать, что услышанное его порадовало. Скорее, наоборот, напрягло до состояния немого ступора.