Выпрыгнув на остановке из фыркающего автобуса, мы с Манькой, не сговариваясь, пошли вдоль дороги и невысокого заборчика, из-за которого доносились счастливые детские визги. Каждый раз, приезжая к родителям в гости, я первым делом шла в садик за мамой – остановка находилась буквально напротив, и автобус приезжал на нее чуть ли не за двадцать минут до окончания маминой смены. Манька по первости удивлялась моей привычке, а потом стала радоваться этим минутам ожидания, потому что и мама, и другие поварихи, увидев мою «Господи, какая худенькая» подругу, сходили с ума и усаживали «бедную девочку» за стол хоть немного откормить. А глядя на то, с какой скоростью Манька умолачивает все, что ей накладывали, мнение, что мы едва сводим концы с концами в этом городе, превращалось в железобетонное и практически непреодолимое: «Эвочка, а ты почему не кушаешь?» И хочешь, не хочешь приходилось садиться хотя бы попить чаю или компота.

Вот и сегодня не успели мы зайти на кухню и поздороваться с тетей Раей, как она уже впихнула в руки счастливой до одури Маньки тарелку с творожной запеканкой:

– Кушай, моя хорошая. Там ещё пол поддона осталось… Господи, да вы там святым духом что ли питаетесь? – прислонив одну ладонь к груди, а второй смахнув выступившую слезинку, тетя Рая присела рядом с Манькой на табуретку и тихонько вздохнула. – Тростиночка ты моя, – переведя тревожный взгляд на меня, снова вздохнула, когда я отказалась от запеканки, и придвинула в мою сторону небольшую вазочку с печеньем. – Чаю хоть попей, Эвочка. Галя пока у заведующей заявки-накладные подпишет… А может вам с собой положить?

– Нет-нет, спасибо! – отказалась я, уже наученная горьким опытом.

Стоит только согласиться и домой мы не дотащимся – нагрузят так, что все выходные придется питаться одной запеканкой, чтобы она не пропала даром.

– Тёть Рай, а вы как поливку делаете? – с набитым ртом спросила «Тростиночка» и заугукала, слушая нехитрый рецепт, одновременно с этим орудуя вилкой со скоростью света, вроде как переключив внимание сердобольный женщины на себя.

Мамины коллеги знали, что Маня доучивается на повара, и щедро делились с ней своим опытом, не забывая подкладывать в пустеющую тарелку добавку. А Манька и ее умолачивала все с той же скоростью. Потом кивала на предложение подложить ещё, выпивала чаю с печеньем за двоих и со счастливой улыбкой убирала в карман яблоко, грушу или апельсин, которые исчезали в ее желудке раньше, чем мы дойдем от садика до дома, стоящего за небольшим палисадником, раскинувшимся сразу за детским садом. Каждый раз, наблюдая эту картину, у меня в голове возникал вопрос как в Маньку столько влезает, но ничего кроме «не в коня корм» на ум не приходило. А Маня в промежутке между «перекусом» в садике и ужином дома могла пару раз проведать холодильник или почаевничать с бутербродами, что только подтверждало мои мысли.

Чтобы не расстраивать тетю Раю и окончательно откреститься от запеканки, я все же налила себе в кружку чай и принялась неторопливо его потягивать, хрупая печенье небольшими кусочками и отвечая на посыпавшиеся вопросы о жизни в городе, школе, холодильнике… Содержимое последнего, как и ответы на осторожные вопросы про цены на продукты и мою зарплату, интересовало женщину чуть ли не больше, чем успехи в балете. Дочь тети Раи, Надя, одно время занималась в одной группе со мной, а потом резко бросила и решила поступать на филологический, чему ее мама не сильно обрадовалась. Когда в кружок, где мы тогда занимались, на день открытых дверей приехала целая комиссия из балетной школы, мы с Надей волновались сильнее всех. А потом, к удивлению и нас, и родителей, оказалось, что это Яна Романовна, хореограф, пригласила своих знакомых посмотреть двух девочек, а их мало того, что посмотрели, так ещё и позвали на бюджетные места. Мама с тетей Раей чуть не сошли с ума от счастья и едва не задушили в объятиях Яну Романовну, которая пообещала подготовить нас к моменту поступления, зная какие высокие требования у хореографов в балетной школе. Как я добиралась до дома после этих дополнительных занятий, страшно вспоминать. Кажется у меня болело все, что только могло болеть, и только мысли о балетной школе придавали мне сил. А Надя через два месяца бросила. И готовиться к поступлению, и балет в целом. В один из дней после тренировки посмотрела на меня и сказала, что ей надоело и, в принципе, никогда не нравилось танцевать. Собрала вещи и ушла. Не знаю как она объяснила свое решение дома и объясняла ли, но тетя Рая спустя неделю зашла к нам в гости и со слезами на глазах попросила не бросать и поступить:

– Этих филологов, хоть в банки соли, а толку-то, – плакала она, сидя на кухне.

И я, только-только вернувшаяся с дополнительного занятия, почему-то почувствовала себя виноватой за то, что Надька сдалась.

После одиннадцатого класса она уехала поступать на филолога, а я, с мамой и папой, в балетную школу. Странно. Ведь мы с Надей даже не дружили. Общались только на кружке и идя домой, но каждый раз, когда тетя Рая спрашивала про мои успехи, у меня перед глазами возникала картинка того вечера и ощущение вины.

– Доня? Привет, Манечка, – переполошенный вопрос, не менее взволнованный взгляд, а потом, переспросив и убедившись, что в моем ответе про погостить нет ничего страшного, мама выдохнула с облегчением. – Господи… Я уж грешным делом подумала…

О чём именно она подумала, мама не стала говорить, только по их с тетей Раей игре в гляделки догадалась, что не только подумала, но и поделилась.

– Мамуль?

– Ничего, Эвочка, – отмахнулась она, торопливо подходя к дверям, ведущим в небольшую подсобку, кабинет и раздевалку по совместительству. – Сейчас переоденусь и пойдем домой. Молодцы, что приехали, – уже на пороге, замерла на мгновение и с пустого места спросила, – У вас… с Назаром… все хорошо?

Я от этого вопроса чуть не проглотила язык, тетя Рая притихла, приготовившись впитывать каждое слово – Надя, как рассказывала мама, если и приезжала в гости, то особо не делилась разговорам про свою личную жизнь, – а Манька, гыгыкнув, кивнула и ляпнула то, после чего мои уши вспыхнули огнем:

– Замечательно у них все, тетя Галя. Он ей такой букетище подарил, – закатив глаза, Манька поцокала языком и широко развела руки. – Вот такенный! Едва в ведре поместился!

– Эва? – охнула мама. – А как же вы? А цветы? Господи… Там же воду менять, – переведя изумлённый взгляд на тетю Раю, мама несколько секунд хлопала ресницами, а потом снова охнула и уже решительно произнесла. – Надо было с собой брать.

– Мамуль! Ведро? Как ты себе это представляешь? – вспыхнула я. – Мы воды холодной налили перед тем, как ехать и форточку приоткрыли…

– Надо было аспирин в воду положить, – запоздало посоветовала тетя Рая. – Или спирту капнуть. Уксус тоже говорят можно. Хоть бы позвонили…

– А мы по старинке. Розы в воду без ничего, – хихикнула Манька и, подмигнув мне, добавила, – И откуда у нас спирт? Мы не пьем. Да, Эв?

– Маня! – шикнула на нее, заливаясь краской.

– Ой дурные! Кто ж про тот-то? Я ж про нашатырь! Тьфу на вас! – замахал на нас рукой тетя Рая, а мама чуть не прожгла меня взглядом:

– Эвулечка? Ты же…

– Мама! – осекла ее я и, понимая, что уже сама себя выдала, кивнула. – Да я вчера выпила бокал вина, – заглянула в мамины глаза и призналась окончательно, – хорошо, два…

– Тёть Галь, она пришла трезвая, если что, – захихикала Манька. И подавилась, когда мы с мамой на нее посмотрели. Я – умоляя, а мама – требуя правду и только правду. – Клянусь! – икнула Маня, глянула на меня, на маму и, как и я вывалила все, чтобы не испытывать судьбу. – Тёть Галь, ну правда Эвка трезвая пришла. Назар ее до дома довёз – я в окошко видела. И даже в подъезд не зашёл!

Последнее прозвучало чуть ли не с гордостью, но мама не поверила, и мне пришлось кивнуть, подтверждая, что мы с Назаром расстались у подъезда. Несколько мгновений мама молчала, а потом покачала головой:

– Мог бы и до квартиры проводить.

– Мама! – я уже не находила себе места, мечтая побыстрее закончить этот допрос или провалиться сквозь пол куда-нибудь поглубже, где не придется так стыдиться того, что Назар меня проводил, но, как оказалось, не так, как можно было.

– А что мама? Мама за тебя переживает так-то! Мало ли кто у вас там по подъездам шляется. Да, Рая?

– Ой и не говори, Галь, – мигом отозвалась она.

– Что за молодежь пошла? – скинув халат на вешалку, мама достала из шкафчика плащ и накинула его на плечи. – Взялся провожать, так провожай до конца. Нет же, у подъезда оставил…

– Мама! Я так-то Назару светом поморгала, что дошла!

– Ещё лучше, – отмахнулась мама. Поправила волосы и многозначительно хмыкнула. – Светом они перемаргиваются…

– Хотим и перемаргиваемся! – взбрыкнула я в ответ, а потом решила перевести тему в другое русло. – А папа сегодня дома или на смене?

– Да какой на смене? «Альбатрос» сегодня с «Энергетиком» играет… Придет снова злющий, – вздохнув, покачала головой, а потом в сердцах выругалась. – Хоть бы раз эти его чайки-переростки выиграли! Позорище, а не команда, и мне потом успокаивай… Нет, Рай, вот ты посуди! – разошлась мама, вмиг позабыв обо всем на свете. – Взрослый мужик, а хуже ребенка! Любишь ты свой футбол? Люби, никто ж слова поперек не скажет. Болей, сколько душе угодно! Но выбери ты нормальную команду! «Энергетик» или этот… «Покрышник»

– «Шинник», мам.

– Да без разницы! Хоть «Гаечник»! Нет же! Упёрся ему этот «Альбатрос»! Что ни матч, обязательно продуют! Вася потом сутки на меня фыркает, а мне что делать!? Хоть бы раз вничью сыграли что ли! Я уж молчу о победе. Ничью и то не могут! А Вася за них, как за детей малых, переживает! Тьфу!

– Ой, Галь, не говори, – подхватила тетя Рая. – Мой, как хоккей смотреть начинает, хоть из дома уходи. Учитель русского языка, а матерится похлеще портового грузчика. Кто из учеников услышит, стыда не оберешься.

– У твоего-то хоть выигрывают, а у моего можно даже не спрашивать – все и так заранее ясно. За километр слышу, когда со стадиона идёт и зубами скрипит. Нет, ну выбрал же себе команду мечты… Позорище местное… Тьфу на них. Нервов не хватает! – посмотрев в зеркало, мама затянула пояс и ойкнула, явно перетужив его со злости. – Пойдем мы, Рай. Может, хоть Эву с Манькой увидит, так отвлечется от своих кривоногих.

– И то правда, Галь. Все ж дочь приехала.

Попрощавшись, мы с Маней подхватили сумки и поспешили догонять разогнавшуюся с места в карьер маму.

На самом деле я тоже не очень понимала чем руководствовался папа, когда из четырех футбольных команд города его выбор остановился на «Альбатросе». Сколько раз он ходил за них болеть, столько и скрипел потом зубами, расхаживая по квартире мрачнее тучи. Но с другой стороны ещё больше я не понимала «Альбатрос». За одни только переживания папы, за то, как он за них болел, зная каждого игрока, они просто обязаны были хоть раз оправдать такую веру и выиграть – на ничью я была не согласна. Папа болел не за ничью, он переживал каждый пропущенный гол так, будто сам играл на поле и мог на что-то повлиять, а они… Чайки. По-другому и не назовешь. Как-то он вернулся со стадиона с сорванным голосом и хрипел месяц из-за чаек, продувших 0:12 команде из соседнего города, но на следующую игру снова пошел на трибуны – такой вот фанат до мозга костей. Мы с мамой не понимали как так можно верить в чудеса, только папа верил. Каждую игру верил. Наверное, даже тренер «Альбатроса» давно плюнул на свою команду, да и сама команда плюнула. Но только не папа.

По пути домой мы решили завернуть в магазин, где мама придирчиво выбирала кусок мяса, из которого собралась приготовить папин любимый мясной рулет с яйцами. После в корзинку добавился небольшой кусочек сырокопченой колбасы и копчёная скумбрия – все, что могло хоть как-то подсластить горечь поражения «кривоногих чаек». Несколько секунд задумчиво смотрела на бутылку водки, которую притараканила, знающая о болезни папы, Манька, а потом согласно кивнула, решив, что даже если и не выпьет, то в хозяйстве сгодится. Правда грусть папы не могла перекрыть радость мамы – подойдя к холодильнику с мороженным, она без раздумий вытащила из него килограммовый лоток и следом, под счастливый писк Маньки, ещё один.

– Сок возьмите себе сами, Эвуль, – отправила нас в соседний ряд, а сама пошла посмотреть замороженную рыбу – папе на уху, если чайки доведут его до состояния тучи и одним вечером переживания не ограничатся.

Манька тут же поскакала искать свой любимый томатный в трехлитровой банке, я не долго думая взяла двухлитровую упаковку персикового с расчетом на то, что папа с мамой его тоже любят. Ну или Маня поможет, когда расправится со своим. Уже подходя к кассе я увидела небольшие коробочки с монпансье с нарисованными на крышках машинками и мотоциклами. Схватила одну, стесняясь себя саму, и побежала расплачиваться, чтобы ни у кого не возникло ненужных вопросов.

Вот за что я люблю свой город, так за то, что здесь от магазина до дома рукой подать. Если бы мы с Манькой попытались допереть от ближайшего продуктового до квартиры хотя бы половину того, что набрала мама – акции и скидки не одну меня подкупили, – сдохли бы во всех смыслах этого слова. Три пары свободных рук и волшебная фраза кассирши: «Галь, а у нас треска сегодня по скидке – ценник поменять не успели, – и сок два по цене одного», сделали свое подлое дело у мамы в голове. Сложив все это вместе, она решительно развернулась и пошла за тележкой, одновременно обзванивая своих знакомых и коллег:

– Рай, у нас тут треска по акции, тебе взять? Сколько? Хорошо. Возьму, конечно. Да-да-да, не переживай, донесем… Свет, тебе треска нужна? Ань?

Мама буквально ополовинила морозильную камеру, выбирая самые большие и свежие тушки трески, и уже, расплатившись, недоуменно посмотрела на количество пакетов и наши с Манькой сумки.

– Ой…

– Да мы донесем, Тёть Галь. Тут идти-то, – уверенно, слишком уверенно, кивнула Манька. Закинула свою сумку на плечо, вцепилась в ручки четырех пакетов с торчащими из них рыбьими хвостами и, уже понимая весь масштаб бедствия, в которое мы все попали, пропищала, – Или у-э-экх ать… не донесем… И-э-э-эх… Мама! Ыыыыыть!

Согнувшись в три погибели и издавая похожие звуки, мы выперлись из магазина и потащили «акционную» треску к дому. Благо до него оставалось проползти через детскую площадку и неширокий пятачок потрескавшегося асфальта, на котором, при нашем появлении под уже неподдающимся никакому сравнению звуковом сопровождении, плавно остановился блестящий хромом внедорожник. Количество таких машин в нашем городе можно было посчитать по пальцам одной руки – два, максимум, а у нас во дворе так и вовсе не видели. Не удивительно, что это чудо тут же облепили со всех сторон мальчишки с открытыми от удивления и восторга ртами, а когда из чуда появился покачивающийся, но до ужаса счастливый папа, тут уже и мы малость ошалели. Папа и в таком «весёлом» состоянии – вообще невероятное событие, а если к этому добавить блестящий внедорожник и то, что из него появился родитель – что!? Только он, увидев нас, расплылся в широкой улыбке и на весь двор завопил:

– Галюня! Галюнечка! Три – два! Три… ик… два!

– Господи, – выдохнула мама, роняя свои пакеты. Бросила тревожный взгляд на мужчину, выбравшегося с другой стороны – тоже не очень уверенно держащегося на ногах, – и снова повторила, – Господи…

– Галюнечка! Мои альбатросики… ик… родненькие! Ик! А я говорил! Говорил, да!? А Иваныч, – махнул рукой в сторону своего знакомого папа, мотнул головой, видимо решив и ею показать кого он имеет в виду, и тяжело охнул, опираясь о дугу бампера. – Ой е-о-о… Иваныч… Ик! А ты мне не верил… Галь… ты только не ругайся… Альбатросики же… Иваныч, мои, – представил нас папа, и заулыбался шире, увидев нас с Манькой. – Девчонки! Тс-с-с… никому, да?

– Добрый вечер, – на удивление трезвым голосом поздоровался мужчина.

Он, кивнув, скользнул глазами по притихшей маме и хихикающей Маньке, нашим пакетам и мне. Я поежилась от цепкого, изучающего взгляда и странного ощущения после него. Будто меня за секунду разобрали и, изучив под микроскопом, собрали обратно, а потом едва заметно улыбнулись.

– Палыч, у вас какая квартира?

– Двенадцатая, – икнул папа и выставил вперёд ладонь. – Галь… не надо. Ик… Я… ик… чуточку… вот.

– Сеня, помоги.

От прозвеневшей в голосе стали у меня вздыбились волосы и по коже высыпали пугливые мурашки, а мужчина, еще раз посмотрев в мою сторону, улыбнулся маме и виновато развел руками:

– Извините, Галина…

– Никитична, – подсказала мама, застеснявшись парня, забравшего и уроненные, и наши с Маней пакеты.

– Прошу прощения, Галина Никитична. Мы с Василием Павловичем немного не рассчитали свои силы.

– Да! – кивнул папа. – Совсем чуть-чуть, – выдохнул, словно собираясь с силами, но как держался за дугу бампера, так ее и не выпустил. – Галь, только не ругайся. Альбатросики же…

– Вась, выиграли что ли? – мама вопросительно глянула папу, не веря в саму возможность такого события, и всплеснула руками от счастливого донельзя:

– Да! Ик… Я ж говорю… Ик… Три – два. Как щенков размотали!

– Господи… да неужели… Так а чего стоите-то? Вась! Да отпусти ты уже машину! Выиграли… Вася! Господи, дождался! К нам! Да! – мама засветилась едва ли не больше, чем папа, и, подхватив его, что-то торопливо прошептала на ухо.

– Правда что ли? – удивился он и, откашлявшись, показал своему знакомому на открытую дверь нашего подъезда. – Иваныч! Это дело надо отметить.

– Палыч, – в той же манере ответил ему мужчина и, глянув на часы, помотал головой. – Извини, не могу. Если только в другой раз. Жена потеряет. Сам понимаешь – поехал на футбол и пропал…

– А то, – кивнул папа. Подобрался и со счастливой улыбкой протянул своему знакомому руку. – Тогда встречаемся на следующем матче?

– Не обсуждается, – ответил он на рукопожатие и вскинул сжатый кулак вверх, – «Альбатрос», вперёд!

– Вперёд! – гаркнул в ответ папа и засмеялся. – Иваны-ы-ыч… А ты мне не верил. Я же говорил, что Снегирев всем покажет!

– Говорил, – согласился мужчина. Снова посмотрел на часы и вздохнул. – Извини, Палыч, но правда пора. Галина Никитична, рад знакомству. Девушки.

Попрощавшись со всеми, папин знакомый снова скользнул по мне взглядом и, кивнув непонятно кому, сел в машину.

– Вот такой мужик! – оттопырив вверх большой палец вздохнул папа, когда внедорожник выехал со двора. – Сын у него, конечно, так себе, не болельщик ни разу, а Иваныч… мужик!