Крепостная система Российской империи на границах с Германией и Австро-Венгрией, невзирая на договоренности Священного союза по окончании Наполеоновских войн, стала укрепляться сразу после того, как Центральная Польша с Варшавой перешла во владение России в 1815г. Костяк этой обороны составляли старые крепости, существовавшие веками. Но теперь они должны были быть укреплены согласно новейшим подходам. Вдобавок получить современное вооружение. В-третьих, русские крепости в Польше должны были служить не только против «врага внешнего», то есть австро-германцев, но и против «врага внутреннего», то есть поляков, чья лояльность к российской короне постоянно подвергалась сомнениям.

Несмотря на всевозможные внешние реверансы со стороны России, нельзя было забыть, что поляки с 1789г. воевали на стороне Французской революции, а затем Наполеона, рассчитывая на восстановление Речи Посполитой в пределах до 1-го раздела Польши. Ясно, что никакие разумные доводы не могли успокоить многочисленную польскую шляхту в том, что Украина и Белоруссия – это не польские земли. Именно поэтому немцы и русские, разделившие Польшу в результате трех разделов, а впоследствии упрочившие этот факт после падения Наполеона, зорко следили за проявлениями польского сепаратизма.

Польское восстание 1830–1831гг., подавление которого обошлось России большими жертвами, укрепило нового императора Николая I в необходимости проведения репрессалий в отношении непокорной провинции. Конституция, дарованная императором Александром I, была отменена, а по самой Польше стали строиться новые укрепления старых крепостей, призванные задавить любой бунт в зародыше. Во многом этот подход оправдался в ходе подавления восстания 1863г. Таким образом, крепостная система на западных границах Российской империи в основе своей была заложена в 30–40-е гг. XIX столетия, с тех пор только совершенствуясь и наращивая «мускулы».

Спустя полвека эта система во многом устарела. Во-первых, сражения развертывались теперь в виде армейских, а то и фронтовых операций на пространстве в десятки верст по фронту и столько же в глубину. Во-вторых, скорострельная и тяжелая артиллерия предъявила к фортификационным сооружениям повышенные требования в смысле их боеспособности. Также, для того чтобы противостоять полевой артиллерии, крепости должны были располагать современными образцами артиллерии. Между тем тяжелых полевых батарей не хватало и для полевых армий.

В новых условиях ведения военных действий требовались новые крепости – в виде укрепленных районов (УРов). Первыми и единственными к июлю 1914г. новые требования осознали немцы, во многом интуитивно укрепившие Восточную Пруссию подобными крепостными районами. Русские же «крепости, стратегически распланированные при Николае I, как двойные тет-де-поны на важнейших реках Польши, утратили в XX веке значительную часть смысла своего существования… Переправы через реки могли осуществляться, при современных мостовых средствах, в любом месте и требовали гораздо большего фронта, чем им обеспечивали даже первоклассные крепости. Последние выполняли свою маневренную роль, когда фронт генерального сражения не превосходил десятка верст. Новые условия требовали долговременного укрепления не одного пункта на реке, а всего ее течения; укрепленный рубеж создавался переплетом огня тяжелой артиллерии по всей реке. Если бы на Немане, Бобре и Нареве мы имели такую стратегическую опору, наши операции в мировой войне были бы действительно облегчены крепостями»[3]. К тому же вооружить крепости современной эпохе тяжелой артиллерией для России образца начала XX века оказалось невозможным.

Поражение в Крымской войне 1853–1856 гг. резко ослабило Российскую империю. Стало ясно, что в современной войне никакая многочисленность войск при отсутствии техники и коммуникаций не спасет от разгрома. Начало Великих реформ эпохи императора Александра II, начавшееся 19 февраля 1861 г. с отмены крепостного права, сконцентрировало внимание и ресурсы страны на внутренних проблемах. Проведение военной реформы, во главе которой в семидесятых годах встал Д.А. Милютин, откладывалось в самую последнюю очередь, ввиду ее очевидно высокой стоимости. Между тем дело не стояло на месте.

Первыми, в 1861–1865 гг., принципы ведения современной войны, характеризующейся масштабными операциями, столкновениями больших масс войск, возросшей ролью артиллерии и скорострельного оружия вообще, продемонстрировали американцы в Гражданской войне. Затем, с развитием военной техники и принятием на вооружение новейших образцов стрелкового оружия и артиллерии, на арену мировой и европейской политики выступили немцы. Объединяя Германию вокруг Пруссии, О. фон Бисмарк не забывал ни о чем. Заложенные при нем выдающимися военными деятелями Мольтке-Старшим и Рооном принципы организации германских вооруженных сил позволили Германии стать самой мощной державой Европы в XIX веке, а в следующем столетии – вести мировые войны против чуть ли не всего остального мира вместе взятого.

Австро-прусская 1866 г. и франко-прусская 1870–1871 гг. войны вывели единую Германию в лидеры мирового милитаризма. На западной границе России выросла страшная сила, способная и в одиночку схватиться с ослабевшей Российской империей. Образование Тройственного союза в 1882 г. лишь укрепило эту опасность. В свою очередь, победа России над Турцией в войне 1877–1878 гг. оказалась вымученной и ознаменовалась большими потерями, первопричиной которых стало отвратительное качество высшего командования и отсталость в вооружении даже от турок. Сразу по окончании войны с Турцией и Берлинского конгресса, лишившего Россию большей части плодов военного успеха, военным министерством стали разрабатываться первые решительные планы предстоящей борьбы с Германией.

Позиция немцев, на Берлинском конгрессе поддержавших давних недругов России – Великобританию и Австро-Венгрию, показала, что в будущем Германия станет скорее противником, нежели союзником России. Следовало позаботиться не только о перевооружении армии, но и об укреплении западных границ. Одним из первых за составление планирования, которое в то время выражалось в виде специальных «Записок» на имя военного министра или лично императора, взялся главный герой русско-турецкой войны и наиболее выдающийся полководец России со времен Суворова и Кутузова – М.Д. Скобелев. В своих мыслях он опирался как на оценку возможностей противников, так и на состояние современной ему России, пока вынужденной брать на вооружение оборонительный образ действий. При этом, хотя в конце XIX века между Россией и Германией еще не существовало непреодолимых противоречий, убежденный франкофил Скобелев считал, что чем раньше начнется подготовка к войне с Германией и ее союзниками по Тройственному союзу, тем меньше жертв это будет стоить России в будущем.

Агрессивная политика Берлина, пока еще четко не намеченная Бисмарком в качестве рывка к европейской гегемонии, уже была просчитана в России. И первыми противниками империи могли считаться те великие державы, что соседствовали с Россией на западных границах. Поэтому, «заранее, в 80-х гг. XIX века, к будущей войне с Германией призывал готовиться Скобелев. Сразу же после посещения германских маневров 1879г. им был разработан план войны с учетом недостатков немецкой тактики и стратегии: рутины охватов, слепой веры в стремительное наступление, пренебрежении к инженерному оборудованию позиций. Вместо системы крепостей он полагал необходимым установить по западной нашей границе „Варшаво-Новогеоргиевско-Глубо-Наревский плацдарм наподобие Плевны“, противопоставить немецким молниеносным действиям стратегию затяжной войны на истребление и истощение, в расчете, что армию противника „доканает время“, а также „солдатская твердость и стойкость“. На случай быстро организованного вторжения противника М.Д. Скобелевым планировалось проведение глубокого кавалерийского рейда по немецким тылам силами великолепной среднеазиатской и кавказской конницы для нанесения материального ущерба, сеяния паники и страха. По окончании мобилизации и вступлении в войну главных сил предполагалось в первую очередь разбить и вывести из войны австрийцев, а затем уже развернуть наступление на Германию»[4]. Как видим, М.Д. Скобелев оценивал не только Германию, но и Австро-Венгрию в качестве наиболее вероятных врагов России в ближайшей перспективе. В своих записках Скобелев закладывал фундамент современной фортификации, заключающейся не в системе отдельных крепостей, а в сочетании их «плацдармом» в таком качестве, что после Первой мировой войны назвали бы укрепленным районом стратегического характера.

Можно видеть, что, принимая для первого этапа войны (впредь до окончания мобилизации, проводимой в России малыми темпами из-за неразветвленной сети железнодорожных коммуникаций) оборонительный способ действий, впоследствии русские предполагали вести наступательную войну. И, прежде всего – против Австро-Венгрии. Для того, чтобы выдержать первый этап войны, Польша и укреплялась фортификационными сооружениями. Затем сосредоточивавшаяся русская армия и должна была переходить в контрнаступление.

Эти взгляды разделялись всеми высшими руководителями русской военной машины. С 1880-х гг. Генеральный штаб считал, что в случае одновременной войны с Германией и Австро-Венгрией предстоит вести против одной из сторон наступательные, а против другой – оборонительные действия. Соответственно, для этой задачи подготовлялся укрепленный «Привислинский район» – русская Польша. Крепости Новогеоргиевск, Варшава и Ивангород давали русским возможность маневрировать по обоим берегам Вислы. Район Нарева и люблинское направление искусственно были превращены в бездорожье, усиленное крепостями. К концу века русская крепостная система была достроена: Ивангород был выстроен в 1837–1853 гг., 1842 г. – Брест-Литовск, Осовец – 1882–1887 гг., Ковно – 1889 г.

Крепости должны обеспечивать свободу маневрирования полевых армий на обоих берегах водных рубежей, при этом надежно закрывая свой берег от вражеских атак: «Крепостью или крепостным районом надо называть заблаговременную и гармоническую (согласованную во всех отношениях) подготовку всех средств борьбы, необходимых для прочного удержания за собой избранного пункта (или района)»[5]. Следовательно, контролируя правый (восточный) берег Вислы, до окончания на западных границах сосредоточения действующей армии, весь Польский выступ оставался бы вне неприятельского вторжения. Ведь в Польше были расположены громадные воинские склады, выстроены передовые коммуникации, подготовлены условия местности для вторжения во вражеские пределы.

Это все – не говоря уже о потере самого пространства, которое затем пришлось бы брать обратно кровью, не говоря о политическом престиже государства и работе оккупированной территории (люди, промышленность, сельское хозяйство и проч.) в пользу противника. Исходя из данных постулатов, руководители русского военного ведомства стремились усилить обороноспособность выдвинутого вперед и подверженного фланговым ударам Польского выступа крепостями. В конце века, когда острие российской внешней политики стало ощутимо смещаться на Дальний Восток, безопасность Западного театра стала еще более насущной задачей.

Новый военный министр А.Н. Куропаткин – бездарный полководец, но выдающийся администратор – делал все от него зависящее, чтобы даже увязшая в Азии Россия (здесь, конечно, предполагалось противостояние прежде всего не с Японией, которую до 1896 г. не рассматривали в качестве вероятного достойного противника, а с Великобританией) могла бы удержать Польшу в случае одновременного конфликта в Европе. Если учесть, что для перегруппировок значительных воинских масс с восточных границ Российской империи на запад требовались глобальные усилия транспорта, то очевидно, что ведение оборонительных действий в Польше могло затянуться на значительное время.

В период Русско-японской войны 1904–1905гг., невзирая на отсутствие очевидной угрозы с Запада в ближайшей перспективе, русское руководство не решилось на переброску в Маньчжурию большей части кадровой армии, невзирая и на неблагоприятный ход военных действий. Сам же военный министр, писавший о себе в третьем лице, так характеризовал собственные усилия по обороноспособности западной государственной границы в отношении крепостей: «Куропаткин имел в виду создать огромный, недоступный вторжению укрепленный район на нашем передовом театре: Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород (по р. Висле)– Западный фронт; Ивангород, река Вепрж, Коцк-Влодавский озерно-болотистый район – Южный фронт и, наконец, Северный фронт – по Нареву с крепостями Новогеоргиевск, Зегрж, Пултуск, Рожаны, Остроленка, Ломжа, крепость Брест-Литовск…»[6].

Появление фугасных снарядов и дальнобойной артиллерии вынудили инженеров перестраивать крепостные системы. В России работы начались после Русско-японской войны. Стало ясно, что новые крепости должны укрепляться так, чтобы противостоять возросшей мощи орудий. Ведь вплоть до начала Первой мировой войны предполагалось, что крепость должна выдержать и полную осаду, дожидаясь деблокады со стороны временно отступившей полевой армии. Опыт покажет, что ни одна полностью блокированная крепость не может выдержать обстрела тяжелыми калибрами, до 420-мм включительно, что крепостной район может драться только в тесной «связке» с полевыми войсками. Но все это станет ясно лишь в 1914 г.

Пока же две основные идеи, вынесенные будущим героем обороны крепости Ивангород, военным инженером А.В. фон Шварцем, из опыта борьбы за Порт-Артур, заключались только в следующем: «1). Необходимость заблаговременной подготовки стрелковой позиции в промежутках между фортами и 2). Необходимость прочных закрытий для стрелков на фланках фортов от огня». Схема современной сухопутной крепости, по Шварцу: «В центре – защищаемый город, обнесенный оградой; по периферии – отдельные укрепления, форты, с батареями между ними. Форты, промежутки между фортами и батареи составляют позицию боя, ограда же является как бы запасной, последней позицией. Кроме того, по площади, ограниченной линией фортов и оградой города, разбросаны пороховые погреба и пути сообщения, связывающие линию боя с городом»[7].

После поражения в Русско-японской войне и потрясений Первой Русской революции русская военная мощь оказалась надломленной. Помимо падения боеспособности вооруженных сил в принципе (революционное движение в войсках), резко сократилось финансирование военного ведомства. И прежде получавшие кредиты чуть ли не в самую последнюю очередь, крепости должны были в полной мере испытать на себе последствия смутного периода. Генерал-квартирмейстер Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) Ю.Н. Данилов, в течение всего межвоенного периода занимавшийся планированием войны против Центральных держав, указывает: «Все наши крепости, ко времени приступа к переоценке их значения, имели крайне устарелое начертание в плане, состояли из укреплений и построек несовременного типа и профилей, снабжены были артиллерией „музейных“ образцов и, обобранные в период японской войны, были почти лишены необходимых запасов… технически наши крепости являлись вполне немощными и в таком виде могли принести полевой армии лишь один вред. Они требовали наделения их многочисленными гарнизонами, тем большими, чем несовершеннее было техническое их устройство, и этим весьма существенно должны были ослаблять численно нашу живую силу в поле. Но даже широко снабженные гарнизонами, эти крепости не могли ни при какой обстановке явиться опорными пунктами для маневрирования полевой армии. Напротив, эта последняя вынуждалась постоянно считаться со слабой сопротивляемостью крепостей и необходимостью оказывать им поддержку во избежание возможного их падения»[8].

Между тем франко-русские соглашения требовали в случае большой европейской войны немедленного наступления русских армий на запад, так как к 1906 г. – отставке автора германского плана войны графа А. фон Шлиффена – было понятно, что отказываться от «Плана Шлиффена» – быстрого выигрыша войны на два фронта в результате блицкрига – немцы не намерены. Российская финансово-экономическая зависимость от союзника понуждала русских выполнять соглашение. Ведь французы дали деньги на подавление Первой революции, а потом предоставили кредиты на строительство стратегических железных дорог, которые строились в Польше и Литве и должны были ускорить русское сосредоточение во имя срыва «Плана Шлиффена», предполагавшего в качестве первоочередной цели германской агрессии сокрушение Франции.

Плачевное состояние русской крепостной системы требовало громадных денежных вливаний. Военный министр А.Ф. Редигер вспоминал, что после Русско-японской войны «все наши крепости были далеко не закончены, вооружены по большей части устарелыми орудиями, и не имели нужных запасов. На довершение постройки верков и на снабжение крепостей современной артиллерией нужно было около 800млн рублей. То есть, такая сумма, добыть которую нечего было и думать. На одни инженерные работы в крепостях требовалось около 300млн рублей, а ежегодно на это отпускалось всего около 6 миллионов! Таким образом, все эти работы могли бы быть выполнены в 50 лет»[9]. С 1909 г. ситуация все-таки стала более благоприятной. Чтобы сохранить в своих руках Передовой театр и не допустить срыва неприятельским ударом мобилизационных мероприятий, русские единовременно выделили значительные средства на реорганизацию крепостей, как только это позволило финансовое положение страны. Переданные в 1910 г. военному министерству 715 млн рублей подразделялись: 147 млн на пополнение материальной части, 81 млн на тяжелую артиллерию, 373 млн на крепости (!), 114 млн на строительство стратегических шоссе. Морское министерство получило 698 млн рублей на восстановление флота.

Как бы то ни было, денег не хватало. Поэтому новый военный министр (с 1909г.) В.А. Сухомлинов решил реорганизовать русскую крепостную оборону на западе страны. Было решено отнести развертывание полевых армий вглубь, на линию Белосток – Брест-Литовск, что подразумевало оставление без боя всего Польского выступа. Соответственно, существовавшие там крепости подлежали упразднению. В связи с нехваткой времени вышло так, что старое уничтожалось, а новое еще не успело вступить в строй. Поэтому, как справедливо считал А.М. Зайончковский, «мнение о том, что Россия вступила в мировую войну почти без инженерной подготовки театра предстоящей борьбы, не будет слишком преувеличено»[10].

Первоочередному упразднению подлежали крепости Варшава и Ивангород, удержать которые на начальном этапе войны генерал Сухомлинов не рассчитывал. Старые укрепления подлежали уничтожению, чтобы противник, заняв данные пункты, не смог ими воспользоваться в своих интересах. Это было логично в случае принятия на вооружение оборонительного плана войны, а иного в условиях разрушенной армии после революции 1905–1907 гг. не могло и быть. Вынесенной вперед оставалась только крепость Новогеоргиевск, которая поглотила слишком много средств, чтобы просто так отказаться от нее. Но теперь на Новогеоргиевск возлагалась задача ведения круговой осады в начале войны. При этом, правда, усиливались те крепости, которые было решено сохранить.

Основные положения «русской фортификационной школы» перед Первой мировой войной, высказанные русскими крепостными инженерами в ряде статей и трудов специального характера, заключались в следующем:

«1). Неприемлемость броневых установок орудий, как основного типа установки таковых в крепостях, а лишь использование их в некоторых частных случаях;

2). Неприемлемость для крепостей идей броневой фортификации…

3). Крепостная позиция должна быть организована из ряда сильных опорных пунктов, „фортов-редутов“, имеющих задачей оборону самой крепостной позиции и доступов к ней фланкирующим огнем легких орудий. Крепостная же артиллерия, предназначенная для артиллерийской борьбы, прикрытая с фронта пехотными позициями, должна быть расположена в промежутках между фортами, разбросанно и маскированно, и по возможности быть подвижною, для облегчения ей перемены позиций и сосредоточения – чему должна способствовать широко развитая сеть крепостных дорог, шоссе и железных;

4). Промежуточные позиции артиллерии и пехоты должны быть снабжены сильными долговременными и временными препятствиями, и безопасными от бомб убежищами и хранилищами огнестрельных припасов;

5). Крепостные форты, являясь, в сущности, в вышеуказанной схеме капонирами для крепостной позиции, должны фланкирующие орудия охранить от всяческих покушений противника, то есть, от разрушения огнем и взятия штурмом…

6). Как на фортах, так и на промежуточных позициях, должны быть устроены бронированные наблюдательные посты;

7). Каждый форт, если соответствовало тому его положение в ряду других опорных пунктов крепостной позиции, мог стать основным опорным пунктом укрепленной группы»[11].

Таким образом, возведенная еще многолетним начальником Главного штаба Н.Н. Обручевым и его последователями крепостная система в Польше незадолго перед войной была существенно разрушена, а нового не успели сделать, вследствие нехватки финансирования и господства наступательных тенденций в настроениях командного состава. Разрушение крепостной системы, выстроенной на принципах эпохи военного министерства фельдмаршала Д.А. Милютина, производилось, прежде чем позади, на линии предполагаемого развертывания новых крепостей, была возведена новая система.

До 1903 г. военное ведомство, выразителями идей которого стали Н.Н. Обручев и Д.А. Милютин, а затем и А.Н. Куропаткин, укрепляло речные линии Немана, Нарева и Средней Вислы мелкими укреплениями, разбросанными в ключевых точках этих линий. Руководители военного ведомства исходили из того представления, что искусственные преграды должны предоставить возможность удержания противника, преследующего наши войска в случае отступления. Армии, получившие передышку для отдыха, перегруппировки, усиления резервами под прикрытием укреплений, могут вновь перейти в наступление, пожертвовав при отходе возможно меньшей частью российской территории. Та же военно-фортификационная мощь обеспечивала прикрытие развертывания русских армий в период мобилизации, их сосредоточение в пограничных районах и изготовку к наступательным действиям.

Уже после окончания Русско-японской войны стали раздаваться первые смелые высказывания отдельных военных и государственных деятелей о необходимости упразднения крепостной системы государственной обороны Российской империи. Определяющим аргументом служил простой расчет соответствия между громадными материальными затратами на крепости и необходимостью полевой армии в технических средствах ведения боя. Действительно, Россия была связана с Францией взаимными обязательствами на случай войны, и к русско-германской границе протягивались стратегические железнодорожные линии, выдвигались кавалерийские дивизии прикрытия, а обязательства, данные союзникам по Антанте, предусматривали вторжение русских армий на территорию Германии, в Восточную Пруссию. Хорошо, конечно, иметь и крепости, и необходимое вооружение, и технику для полевых войск, но финансирования не хватало и следовало выбирать первоочередность вкладывания бюджетных средств. Как представляется, приоритет полевой армии несомненен: в современной войне крепость как самодовлеющее целое не оправдывала себя и, главное, тех затрат, что отпускались на ее строительство и дальнейшее содержание, в ущерб усилению полевой армии.

Еще в 1903г. император Николай II под давлением военного министра пришел к выводу об упразднении ряда второстепенных крепостей. Однако даже и в этом случае высвободившиеся средства было предположено пустить на развитие и совершенствование оставшихся и вновь строившихся первоклассных. Впрочем, приведение в исполнение и этого, половинчатого, решения растянулось на годы. Так, при составлении сметы военного министерства на 1908г. предполагалось отпустить 10,8млн рублей на перевооружение артиллерии скорострельными орудиями, а 4млн – на заготовление предметов крепостного вооружения[12]. Военное ведомство не торопилось отказываться от содержания «дорогостоящих игрушек».

Опыт Русско-японской войны был воспринят совершенно не так, как этого следовало бы ожидать. Героическая оборона Порт-Артура давала основания для вывода в пользу крупных крепостей, способных действовать как в сочетании с действиями полевых армий, так и совершенно самостоятельно. В итоге военное ведомство упразднило сложившуюся систему оборонительных линий на западных границах, заменяя их огромными ловушками для собственных войск. То есть – крепостями с круговой обороной, контролировавшими постоянные мостовые переправы на речных водоразделах, имевшими стратегическое значение. Казалось бы, что и волки сыты, и овцы целы: происходит сокращение крепостных сооружений, и в то же время армия получает прочный оперативный базис для развития операций.

Однако же, как всегда, благие по внешности намерения имели отрицательные последствия. Сомкнутые крепости, якобы прикрывающие железнодорожные узлы или речные переправы, становились архаизмом. Как раз не разрушаемая оборонительная система, а вновь укрепляемые крепости были бессильны против новейшей техники. Задолго до войны главный противник-стратег России граф А. фон Шлиффен указывал в своей работе «Полководец», что во всех войнах и сражениях, которые пришлось вести Германии в новое время (Кениггрец, Гравелот, Седан, Париж) неприятельские крепости только помогали немцам. Яростный проповедник молниеносного удара и непрерывного наступления, фельдмаршал Шлиффен писал о неприятельских крепостях: «Они непроизвольно привлекали противника, не решающегося атаковать, задерживали его и способствовали или облегчали его окружение». А один из крупнейших российских военных теоретиков называет крепости «колоссальным материальным призом»[13]. Вероятное упование противника на свои крепости побудило немцев к развитию тяжелой артиллерии, ставшей в Первой мировой войне основным средством устойчивости войск при обороне и главной силой во время наступления даже и в поле.

Тем самым в сознание русских военачальников вкладывалась та мысль, что не разгром войск противника, а удержание территории обеспечивает владение ей. В начале Первой мировой войны это скажется с очевидностью (1-я русская армия под Кенигсбергом или остановка трех армий Юго-Западного фронта перед крепостью Перемышль по окончании Галицийской битвы). Районы крепостей заставляли отвлекать значительные массы войск и боевой техники для второстепенных действий, ослабляя тем самым наступательную способность полевых армий. Хотя крепость, взаимодействующая с полевой армией, предопределяет фронтальное столкновение, заставляя противника, тем самым, отказаться от фланговых ударов. С одной стороны, крепости способны удержать резервы противника в самый решительный момент, выигрывая время для подрыва неприятельского маневра на выигрыш темпа. С другой – притягивая к себе собственные силы, оперативно связывают их в этом районе, побуждая подставляться под удары врага (Верден в 1916 г.).

Бесспорно, крепостные районы усиливают обороноспособность страны. Хорошо, если они есть, так как определенную позитивную роль крепости сыграют, по крайней мере, будут иметь такой шанс. Например, в августе 1914г. французские крепости Верден и Туль получили значение опорных пунктов полевых войск. Стремясь сохранить единство фронта, крепостные подразделения действовали во фланг и тыл обходящих германских войск, лишь бы избежать осады и неизбежной капитуляции. Крепость Туль послала на фронт тяжелую артиллерию и боеприпасы, ибо прочность общей обороны откатывавшейся к Парижу французской армии зависела в первую очередь от взаимосвязи полевых армий и крепостей: «В значительной степени благодаря крепостям французский фронт не был прорван как минимум в двух местах и тем обрушен»[14]. В то же время наиболее современная крепость Мобеж, вынесенная на границу с Бельгией, капитулировала всего через 10 дней после обложения, несмотря на 50-тысячный гарнизон при 350 орудиях. Конечно, крепость отвлекла на себя 7-й германский резервный корпус, но трофеи немцев оправдали себя, в то время как затраты французов на строительство крепости представляются во многом напрасными. Как бы то ни было, хорошо иметь крепости, но иметь сильную полевую армию еще лучше. И если денег на все не хватает, то следует выбирать.

Таким образом, с 1910г. воззрение руководителей военного ведомства Российской империи претерпело кардинальные изменения. Отказ от системы фельдмаршала Милютина стал достаточно неожиданным решением, вызвавшим оппозицию в среде высшего генералитета. Различия в подходах к крепостям, а значит, и к принципам развертывания и сосредоточения на западной границе, велики: «Центр тяжести Милютинской системы обороны лежал в удержании в своих руках в первый, самый трудный для русских, период войны, Польского мешка (Привислинский край), как отличного исходного пункта для дальнейших наступательных операций в наиболее выгодных направлениях. К этой идее и была приспособлена вся система крепостей. Центр тяжести Сухомлиновской идеи обороны лежал во фронтальном развертывании всех наших армий, примерно на линии Вильно – Белосток – Брест – Ровно – Каменец-Подольский, разделенных Полесьем. В зависимости от этого Сухомлиновым была намечена и соответствующая система крепостей, по крайней мере, для Северо-Западного фронта, по линии развертывания, то есть Ковно, Гродно, Осовец и Брест». При этом раскладе милютинская фортификация оставалась впереди на 250 верст и, следовательно, была подвержена ударам противника еще до того, как туда подоспеют отмобилизованные русские армии. А если вспомнить, что Сухомлинов уничтожал крепостные войска, полагаясь на наступательную мощь полевой армии, то эти крепости становились бы легкой добычей неприятеля. Но при этом сохранение Новогеоргиевска, от которого не смогли отказаться по внутриполитическим соображениям («русский форпост в Польше»), разрушало всю стройность новой системы. А.М. Зайончковский далее говорит: «Шатание крепостной мысли за последние пять лет перед войной привело к тому, что мы выступили на войну собственно совсем без крепостей, за исключением, может быть, одного Новогеоргиевска. Старых крепостей не поддерживали, а о сооружении новых и о переустройстве Ковно составляли проекты еще в 1912г. Было потеряно пять лет невознаградимого времени для подготовки к войне»[15].

Крепости должны не допустить переноса борьбы внутрь своей страны, и не нарушать внутренней работы государства. Ковно, Гродно и Брест-Литовск стали финансируемыми крепостями потому, что на эту линию относилось развертывание. В то же время мелкие фортификации вообще находились в заброшенном состоянии. Такие укрепления как «Олита, Меречь, Ломжа, Остроленка, Пултуск, Зегрж состояли из оборонительных сооружений полудолговременного типа, без постоянного артиллерийского вооружения; в районе Остроленка, Пултуск и Меречь возведение оборонительных сооружений было начато лишь после объявления войны»[16].

Речной барьер Вислы с крепостями – это операционный базис, в котором путем применения долговременной фортификации и железных дорог до возможного предела облегчалось маневрирование полевых армий. Русские оборонительные линии по Неману, Бобру и Нареву позволяли обороняться малыми силами от немцев, что давало возможность бросить все силы против Австро-Венгрии. Однако уточненные положения франко-русской конвенции вынуждали русских также наступать и против германцев. Это – разброс сил. Как пишет В. Меликов, «Сухомлиновский вариант стратегического развертывания требовал не эшелонирования на основных направлениях в глубину с наличием удобно расположенных резервов для маневрирования, а, напротив, фронтального развертывания всех армий царизма на линии Вильно – Белосток – Брест-Литовск – Ровно – Каменец-Подольский, разделенной почти на два равных участка благодаря огромному лесисто-болотистому району Полесья. И вместо крепостей Передового театра Сухомлинов строил и укреплял крепости в районах Ковно – Гродно – Осовец – Брест-Литовск»[17]. В итоге старые крепости забросили, а новые еще не успели построить.

Система больших маневренных крепостей на Передовом театре, предназначенная для обеспечения развертывания полевых армий на главных направлениях – Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород, Ковно, Ломжа, Осовец, Брест-Литовск получила высокопарное наименование «Порт-Артур на Висле». При этом крепость Новогеоргиевск считалась «передовой крепостью в Европе» еще со времен Александра III, сохранив этот статус до капитуляции летом 1915г.[18] Между тем как бы дополнявшая Новогеоргиевск в обороне Польши Ковенская крепость находилась к моменту мировой войны «в совершенно незаконченном виде»[19].

В XVII столетии французский «король-солнце» Людовик XIV повелел выдающемуся инженеру Себастьяну Ле-Претр де Вобану возвести по восточной границе Франции сплошную линию укреплений – «железную границу», от Ла-Манша до Швейцарии. Это строительство потребовало столько средств, что опустошило казну, вынудив сократить объемы финансирования вооруженных сил. В итоге французская армия, ранее превосходившая противника в артиллерии, стала уступать австрийцам, испанцам и немцам. Масса солдат была задействована на гарнизонной службе, зато в полевых войсках людей всегда не хватало. То есть постройка первоклассных крепостей привела к пассивности в характере ведения войны, что в конечном счете не позволило имевшим для того шанс французам вырвать европейскую гегемонию.

Отступление полевой армии в крепостной район для создания угрозы флангу и коммуникациям противника было решительно отвергнуто уже после франко-прусской войны 1870–1871 гг. Гибель осажденной армии маршала Базена в Меце доказала, что при современном состоянии техники (тяжелая артиллерия больших калибров) и сети коммуникаций (возможность быстрой переброски подкреплений железнодорожным маневром) осаждающий может удержать блокаду сравнительно малыми силами, высвобождая главные силы для продолжения наступления вглубь территории противника. Хотя такие выводы были сделаны и с опозданием (тот же Мец все-таки приковал к себе германские армии; блокада Плевны в 1877 г. осуществлялась главными силами русской армии, хотя ситуация вовсе и не требовала этого), но к началу XX века положение вещей стало очевидным. Упорная осада японцами Порт-Артура в 1904 г., прежде всего, объясняется необходимостью для японцев уничтожить русский флот, чтобы обеспечить себе безусловное превосходство на море (являвшееся ключом к выигрышу войны).

Согласно планам В.А. Сухомлинова, перестройка крепостей должна была быть закончена в 1921г. Кто бы дал России такой срок в эпоху империализма? Соответственно, кредиты отпускались соразмерно – по 2–3 миллиона в год. Причина отсталости России в крепостном отношении заключается как раз в этой самой соразмерности – на все тратили постепенно. А следовало бы сначала бросить все имевшиеся в наличии деньги на тяжелую артиллерию, потом – еще куда-то и так далее. В зависимости от наиболее насущных нужд. А так не успели ничего.

Представляется, что приоритет тяжелой артиллерии перед крепостями в Польше очевиден: Россия имела активно-наступательное планирование, и тыловые крепости были особенно-то ни к чему, пока не была, как говорится, «пришита последняя пуговица» в полевых войсках. Даже те мероприятия, что все-таки были сделаны, не доводились до конца, вследствие сопротивления поклонников крепости: «Пожалуй, наиболее крупной ошибкой было ограничение реформы Сухомлинова уничтожением крепостной пехоты. Следовало уничтожить и артиллерию сухопутных крепостей, переформировав ее в запряженные тяжелые батареи и создав при них обширную систему скрытых кадров для формирования новых тяжелых батарей при мобилизации»[20]. Но произошло наборот. В 1910–1914 гг., когда армия жизненно нуждалась в тяжелой артиллерии и реформе по изменению числа орудий в полевых батареях, увеличиваются кредиты на устройство и усиление крепостей. Правда, теперь деньги отправлялись лишь на ключевые районы: Новогеоргиевск, Гродно, Брест, Ковно.

Если учесть сметы бюджетной комиссии Государственной Думы, где ассигнования рассрочивались на 5—10 лет, то каждая первоклассная крепость (Владивосток, Кронштадт, Севастополь, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Гродно) могла рассчитывать на ежегодный кредит в 2–5 млн рублей. Между тем один современный форт стоит три миллиона рублей. Русские крепости (где, по крайней мере, была крепостная артиллерия) перед Первой мировой войной: морские крепости Петроград, Выборг, Кронштадт, Свеаборг, Севастополь, Очаков, Керчь, Михайловское, Владивосток, Николаев. А также сухопутные крепости Ковно, Усть-Двинск, Варшава, Новогеоргиевск, Брест-Литовск, Ивангород, Осовец, Ломжа, Гродно, Карс, Александрополь, Кушка, Термез. Часть их была упразднена и заброшена.

В любом случае, артиллерийское вооружение русских крепостей не отвечало требованиям современной техники. Участник Первой мировой войны, чья батарея в самом начале была переброшена в крепость Брест, писал: «Крепость Брест-Литовск в настоящее время могла бы только сыграть некоторую роль в общей боевой линии, как укрепленный опорный пункт. Как крепость она уже устарела и характером своих фортов, и своим вооружением. И только в недавнее время было приступлено к постройке нескольких новых фортов, отвечающих современным требованиям. Что касается вооружения крепости, то таковое почти полностью состояло из орудий образца 1877г., в настоящее время мало пригодных. Из всего артиллерийского вооружения крепости только две или три 6-дюймовые гаубичные батареи новейшего типа представляли собой действительно серьезное вооружение, но и те были уже предназначены к отправке на фронт»[21]. К 26 августа 1914г. крепости Восточного фронта имели следующее количество орудий: Ковно – 356, Гродно – 145, Осовец – 107, Брест – 450, Новогеоргиевск – 547, Варшава – 30, Ивангород – 68: 44 пушки тяжелых образцов и 24 6-дм скорострельные гаубицы[22].

Морские крепости также не разоружались в пользу сухопутных. Лишь небольшое число морских орудий (больше всего из Владивостока, как только выяснилось, что Япония примкнула к Антанте) было отправлено в Польшу. К примеру, к началу войны в Кронштадте было до 300 орудий тяжелой артиллерии разнообразных систем. Но они так и не были поставлены в польские крепости. По табели вооружения русские крепости в 1913 г. должны были иметь 4884 орудия. Состояло на вооружении и заказано – 2813. Некомплект – 43 %. Часть заказных орудий не поступила. Также в крепостях находилось более 3 тыс. орудий устаревших систем, уже принципиально снятых с вооружения и фактически не могущих сыграть никакой роли в обороне.

Артиллерийское вооружение крепости подразделялось на следующие отделы:

1) постоянное вооружение фортового пояса; 2) вооружение крепостной ограды; 3) частные артиллерийские резервы (для отражения атаки открытой силой); 4) главный резерв (вооружение фортового участка, избранного неприятелем для постепенной атаки); 5) запас артиллерии.

Согласно теории, вооружение крепостных фортов состояло из противоштурмовых орудий (3-дюймовые и 57-мм скорострельные пушки) и пулеметов (6–8 единиц на форт), фланкирующих орудий (57-мм скорострельные пушки). Вооружение долговременных промежуточных батарей – дальнобойные 6-дм и 42-лин. пушки; 6-дм и 8-дм гаубицы; мортиры. Артиллерийский резерв крепости: полевые орудия – 3-дм пушки, 48-лин. гаубицы и 6-дм полевые мортиры. Характерный же крепостной тип орудий – 6-дм пушки, 6-дм гаубицы, 8-дм мортиры. Для крепости в 16 фортов необходимо иметь более тысячи орудий, в том числе 700 пушек ближнего боя или мелкого калибра, и 500 пушек и гаубиц дальнего боя или крупного калибра[23].

Большинство орудий, состоявших на вооружении крепостных районов русской Польши, были переданы в крепости из расформированной осадной артиллерии. В основном – это пушки образца 1877г., которые в большинстве своем могли стрелять лишь со стационарных, заранее подготовленных платформ. Если общий недостаток орудий в крепостях составлял в среднем около 4 5% от положенного количества, то некомплект новейших орудий доходил до 80 %. Новых же тяжелых гаубиц в ряде крепостей не было вовсе, так как их не хватало и для полевых армий. Таким образом, «большинство орудий, состоявших на вооружении сухопутных крепостей, было устаревших образцов, не отвечавших современным требованиям, хотя ко многим орудиям был применен вместо черного бездымный порох, и некоторые лафеты были усовершенствованы, что повысило баллистические качества орудий и увеличило скорость стрельбы»[24].

Сила обороны крепостей, как правило, строилась на вынесенных вперед фортах, чтобы предохранить от разрушения дальнобойной артиллерией цитадели и складов. Еще после франко-прусской войны 1870–1871 гг. стало ясно, что технические требования повысившейся дальнобойности артиллерии вынуждают выносить перед крепостями линию фортов с тем, чтобы не допустить артиллерийского обстрела ядра крепости. Однако форт есть всего лишь только убежище для живой силы. Вся оборона строится на промежуточных батареях, контролирующих как огневую мощь фортов, так и промежутков между ними. Таким образом, главную роль в обороне крепости играет артиллерия, сосредоточенная на промежуточных батареях. Так, Р.И. Кондратенко, своевременно построивший эти батареи в Порт-Артуре, сумел удержать крепость и затянуть осаду.

Напротив, в 1914г. бельгийский Льеж пал так быстро потому, что там не было промежуточных батарей, и немцы, бросившись между фортами, сразу же взяли город, после чего уже разбивали тяжелой артиллерией форты. Общий вывод и для Западного, и для Восточного фронтов: «Отдельные крепости нельзя было удержать. Объединение ближней и дальней обороны было нецелесообразно. Все форты являлись исключительно благоприятными целями для артиллерии. Они также были мало целесообразны и как опорные пункты ближней борьбы. Все укрепления подготавливались к штурму 42-см мортирами. Фортовые укрепления часто изнемогали от одного морального воздействия артиллерийского огня. Бронированные орудия, имевшие наблюдение внутри укрепления, оказывались бесполезными. Если они и не были разрушены, то становились небоеспособными в результате сотрясений или повреждения механизмов вращения»[25]. Русская разведка еще перед войной предупреждала о силе австрийской осадной артиллерии. «Краткая записка об австрийских укреплениях в Галиции», выпущенная в начале войны, указывала, что «Австро-Венгрия завела значительный парк современных осадных 12-дм мортир, очень важных для атаки русских крепостей, но имеющих второстепенное значение при обороне, и не имеет в своих крепостях ни одной современной гаубицы среднего калибра»[26].

В русских крепостях в кампании 1915г. не было современных пушек, способных на равных биться с немецкими осадными группами. Цитированный выше П. Клокачев указывает, что вооружение долговременных промежуточных батарей – это дальнобойные 6-дм и 42-лин. пушки, а также 6-дм и 8-дм гаубицы. Этих орудий современных образцов, как и промежуточных батарей и узлов, без которых линия фортов теряла свое значение, в русских крепостях практически не было. Отсюда и быстрое падение крепостей в кампании 1915г. Согласно всеподданнейшему докладу по военному министерству за 1914г., к 1 января 1915г. в крепостях состояло около 7634 орудий и 3234 полупудовые мортиры[27]. Однако в львиной своей доле все это был устаревший хлам. Эти орудия не годились ни для обороны самой крепости, ни для усиления полевых армий.

Недаром все мало-мальски годные для ведения современной борьбы батареи осенью 1914 г. были переданы фронту и передовым крепостям, а для штурма Перемышля не было соответствующих тяжелых калибров, что вынудило главнокомандование Юго-Западного фронта блокировать австрийскую крепость и осаждать ее измором. Пришлось обращаться к иностранным закупкам – в 1914 г. военное ведомство закупило в Японии старые, но все-таки пригодные для войны тяжелые орудия, которые почти все пошли в крепости взамен изымаемых оттуда русских крепостных пушек для полевых армий, брошенных в Карпаты и Восточную Пруссию.

Согласно предвоенному реформированию сухопутной армии, предпринятой министерством В.А. Сухомлинова, крепостные войска упразднялись совсем, а мобилизационные формирования относились вглубь страны, ближе к источникам живой силы. Эта мера должна была усилить мощь полевых армий. Ведь теперь из резервистов должны были формироваться второочередные дивизии, которые подлежали переброске на театр военных действий. Причина тому – недостаточная сила ударной группировки, вследствие технической слабости; количество живой силы должно было возместить нехватку техники. Таким образом, «поскольку теперь мобилизация армии должна была производиться в центральных регионах России, оборонительная роль западных крепостей в начальной фазе войны становилась избыточной. Более того, Сухомлинов утверждал, что в любом случае прогресс дальнобойной артиллерии лишал существование крепостей всякого смысла – стоимость их содержания, не говоря уже о необходимости усовершенствования, чтобы они могли противостоять огневой мощи современной артиллерии, составляла сотни миллионов рублей – сумма, которую разумнее было пустить на текущие армейские нужды»[28].

Еще 8 мая 1908г. начальник Генерального штаба Ф.Ф. Палицын писал премьер-министру П.А. Столыпину: «…живая сила государства, армия, в современном ее виде, слаба и числом, и устройством. Имея за собою обширные пространства, мы в случае неуспеха, не приспособлены – по своему устройству, численности своих обученных запасных и заготовке средств – вести на Западе войну длительную. Мы рассчитываем на такую борьбу, ссылаясь на пример Отечественной войны, но надо признать, средств к такой борьбе и надлежащей подготовки у нас в наличности нет»[29]. Но о крепостях не забыли. Для создания постоянных гарнизонов сохраняемых крепостей Гродно, Ковно, Новогеоргиевск, Осовец и Брест-Литовск должны были быть сформированы третьи бригады в составе перволинейных 2, 16, 26, 28 и 38-й пехотных дивизий.

Слабость крепостных войск была известна уже давно, хотя до своего упразднения все полевые занятия и маневры они проводили в крепостном районе, и поэтому отлично знали местность. Но если немцы в состав постоянных гарнизонов назначали местных жителей, состоявших в запасе, то русские, имея крепости на территории Польши, не могли взять с противника пример – полякам не доверяли. Отсюда и слабость крепостных гарнизонов как войсковых единиц. Участник войны вспоминал: «Если крепостная артиллерия была падчерицей среди частей нашей артиллерии, то такими же пасынками были в пехоте крепостные пехотные батальоны. Думаю, что вакансии в эти пехотные батальоны были среди юнкеров военных училищ еще менее популярны, чем вакансии в крепостную артиллерию среди юнкеров артиллерийских училищ»[30].

Причины такого отношения к крепостной пехоте ясны: войны всегда велись вне России, а крепостные войска – это преемники так называемых гарнизонных войск. Безусловно, хорошо иметь постоянные подразделения в качестве гарнизонов крепостей. Например, французский автор считает, что «укрепления приобретают ценность только с течением времени, когда они действительно находятся в исправном состоянии, когда их защитники приобретут известный опыт и будут уже закалены войной… Человек, внезапно оторванный от занятий мирного времени, лишь постепенно привыкает к опасности, которая в начале войны всегда принимает неожиданный характер. Многие крепости первой линии не пали бы так скоро после нескольких месяцев кампании»[31]. Но русские были вынуждены выбирать слишком по многим позициям. И на этот раз компромисс не годился: русские ударные группировки обязывались на наступление в самом начале войны, и потому приоритетом ставилась полевая армия.

Понятно, что, расформировав перед войной крепостные войска, русские не имели права использовать крепости иначе как в линии полевых войск (но Осовец – единственный пример), но никоим образом – сами по себе. Между тем все вышло как раз наоборот: продолжало господствовать воззрение на крепость, как фортификацию, способную к изолированной обороне. Русская армия вообще готовилась, по выражению И. Вацетиса, в качестве сильнейшего удара для выигрыша генерального сражения, долженствовавшего, согласно существовавшим воззрениям, решить исход войны. Однако уже в ходе сосредоточения масса второочередных дивизий мгновенно была разбросана по крепостям в качестве прикрытий, что лишило полевые армейские корпуса дополнительной живой силы.

А ведь те же австрийцы сразу же влили резервные дивизии в армейские корпуса, а немцы вообще до войны предусмотрели их объединение в более крупные соединения – резервные корпуса. Промах был осознан достаточно быстро, но к этому времени уже последовал Танненберг. То есть дело не в упразднении крепостных войск, а в инертности мышления: правильную меру (огневая ружейная мощь каждого армейского корпуса, по итогам сухомлиновской реорганизации, увеличивалась на треть) умудрились загубить в ходе войны, запирая эти войска в крепостях, которым никто не угрожал, что существенно сказалось на ходе первых операций.

В 1905 г. фельдмаршал А. фон Шлиффен говорил: «Современные большие крепости не имеют целью способствовать оборонительным операциям. Напротив, они предназначены сделать способными к наступлению даже численно более слабые силы, давая возможность войсковым соединениям, пользующимся крепостями, наносить внезапные удары в самых различных направлениях и прикрывая их фланги и тыл». Не прошло и двух лет, как русские вновь меняют свое оперативно-стратегическое планирование. По настоянию штабов военных округов развертывание опять было вынесено вперед, к линии государственной границы. Правда, в связи с планами Генерального штаба, предусматривавшего одновременное наступление в Восточную Пруссию и Галицию, крепости Средней Вислы не стали восстанавливаться.

В 1912 г. планы русской мобилизации и сосредоточения были изменены – теперь только наступление на Берлин и Вену. В отношении же крепостей было установлено, что впредь до усиления полевой армии изменений в крепостные районы вноситься не будет. Следовательно, Россия встретила Первую мировую войну в крепостном отношении на параметрах 1910 г. Это – укрепленный правый (северный) фланг против наиболее сильного противника (Германии): крепостные районы Новогеоргиевска, Осовца, Ковно. Это – начавший восстанавливаться ближайший тыл в виде крепостей Гродно и Брест-Литовск. При всем том левый (южный) фланг, находившийся против более слабого противника (Австро-Венгрия) в крепостном отношении восстанавливаться не стал, так как русское планирование войны было рассчитано на победу над австрийцами в приграничном сражении генерального свойства. Поэтому заброшенный было Ивангород за год до начала войны получил вновь своего коменданта, но ни постоянного гарнизона, ни артиллерии туда так и не было поставлено.

Точно так же не стала восстанавливаться в крепостном отношении и Варшава, ибо переноса боевых действий на линию Средней Вислы не предполагалось. Единственно, что перестали уничтожать старые форты. Забавно, но факт: первыми из крепостей, которым предстояло выдержать сильнейшие удары неприятеля, если не считать маленького форта-заставы Осовец, стали именно заброшенные крепости – Варшава и Ивангород. Именно эти пункты вместе с Осовцом и несли на себе тяжесть крепостной борьбы на Восточном фронте в кампании 1914 г. Время прочих крепостей настанет в 1915 г.

Оборона линии Средней Вислы: Варшава – Ивангород стала ключевой в первый год войны, так как закрывала собой дорогу в пределы русской Польши, одновременно являясь базисом, прикрывающим сосредоточение ударной русской группировки, готовящейся к вторжению в пределы Германии (от Варшавы) либо Австро-Венгрии (от Ивангорода). Столица Польши – Варшава – перешла под владычество российской короны по окончании Наполеоновских войн, согласно решениям Венского конгресса, разделившего Европу между державами-победительницами и определившего сферы их влияния. Русские императоры то предоставляли Польскому королевству в составе Российской империи широчайшие льготы (конституция Александра I), то, напротив, проводили рьяную русификацию Польши, вплоть до официального ее переименования (Привислинский край эпохи Александра III). Все эти годы – сто лет до начала Первой мировой войны – русские считали поляков своими ненадежными подданными, но всеми силами старались удержать Польшу в составе империи.

Взаимовлияние двух народов носило причудливый характер. С одной стороны, памятуя Смуту начала XVII века и роль в ней Речи Посполитой, русские всячески подавляли проявления польской самостоятельности и суверенитета, не желая повторения горьких уроков прошлого. Поляки были ограничены в некоторых правах на территории государства (университеты, офицерские чины и проч.). высшие лица Российской империи после восстания 1863 г. уже не помышляли даже о предоставлении Польше какой-либо автономии – лишь начало Первой мировой войны вынудило российские власти задуматься над данной проблемой. С другой стороны, в целях сохранения своего господства над Польшей – пограничной с германскими странами (Германия и Австро-Венгрия) территорией – русские были вынуждены всеми силами развивать Привислинский край. Здесь возводилась стратегическая железнодорожная сеть, несравненно более густая, нежели в целом по стране (после получения Польшей независимости в 1917 г. все это достанется полякам). Здесь возводились крупные заводы (достаточно упомянуть только Лодзинский промышленный район). Поляки в львиной своей доле верно служили России в вооруженных силах и на всякой другой государственной службе. Польские землевладельцы имели несравненно большие права, нежели трудившиеся на их землях белорусы и украинцы.

Тем не менее политика русификации Польши, проводившаяся правительствами последних российских императоров Александра III и Николая II, только способствовала усилению и углублению противоречий между двумя славянскими народами. Характерным признаком этого недоверия стало строительство немного севернее Варшавы мощной крепости Новогеоргиевск – бывшего Модлина. В самой же польской столице также была возведена цитадель, обеспечивавшая контроль над всегда могущим загореться в мятеже городом. Значение Варшавы как крепости на западной границе России невозможно переоценить. В свое время еще готовившийся к вторжению в Россию Наполеон утверждал: «Это будет настоящая крепость великого герцогства. В ней должно поместить арсенал, магазины артиллерийские и комиссариатские и все запасы так, что если бы и Варшава взята была, то эта крепость осталась бы и доставляла бы господство над обоими берегами Вислы и Нарева».

Помимо обеспечения контроля над водоразделом Вислы и Нарева, закрывавшего дорогу вглубь русской Польши, Варшава сама по себе являлась крупнейшим промышленным городом Российской империи, где были сосредоточены не только заводы и фабрики, но и административные учреждения, правительственные канцелярии, наконец, штаб Варшавского военного округа. Совместно с крепостью Новогеоргиевск Варшава составляла тот стратегический заслон, что прикрывал русское сосредоточение и развертывание на западной границе. Вместе с тем выдвинутый вперед «Польский балкон» являлся базой снабжения русских войск, действующих в Европе.

После же активного железнодорожного строительства Варшава стала крупнейшим узлом коммуникаций русской Польши. Удобные для больших войсковых масс переправы на линии Средней Вислы находились лишь в двух пунктах – Варшаве и крепости Ивангород. Немцы так писали о значении варшавского крепостного района: «Находясь при слиянии больших водных оборонительных линий пограничной полосы, он прикрывает самым надежным образом происходящее за ними первоначальное сосредоточение русских войск. В случае же наступления немцев на линию рек Вислы и Нарева, вынуждает их избирать пункты переправ через них в значительном удалении от района, а после переправы оставлять против него серьезные силы. В случае наступления русских в Германию – укрепленный район послужит стратегическим тет-де-поном, и местом склада различного рода запасов для операций против немецких крепостей»[32].

Составление стратегического планирования в России в середине XIX века, по окончании Крымской войны, привело к тому важному выводу, что польская столица должна являться крепостью. А именно – крепостью современного типа, имеющую не только укрепленный центр, но и являющуюся центром крепостного района. Варшава стала обноситься фортовым поясом, дабы не допустить обстрела города и его жизненных точек современной дальнобойной артиллерией. Опыт осады Парижа немцами в 1870г. не прошел даром. А Варшава справедливо представлялась русским форпостом, вынесенным вперед для удара по великим европейским державам в случае военного конфликта с ними. Исследователь верно пишет, что «в 1880г. победили генералы Главного штаба, считавшие необходимым сделать город Варшаву большой крепостью. Они аргументировали свою позицию тем, что город и переправы легко, несмотря на цитадель, попадут в руки противника со всеми его богатейшими средствами. Тогда, если бы цитадель и обстреливала переправы, они все-таки находились бы в руках населения и неприятеля, и упорная оборона Новогеоргиевска не имела бы того значения, как в том случае, если бы Варшава, как крепость, находилась в наших руках, позволяя также пользоваться ей для активных операций на левом берегу Вислы. Все железнодорожные пути от германской границы заперты Варшавой. Она же не дозволяет захватить железнодорожные мосты, она же принимает в себя весь подвижной состав железнодорожной заграничной колеи, протянутой от Вены и Берлина даже до правого берега реки включительно. Она же должна была образовать краеугольный устой будущего обширного стратегического плацдарма на передовом театре войны»[33].

Заключение франко-русского союза в 1892–1893 гг. привело к дальнейшему укреплению западного плацдарма Российской империи. Теперь, когда Европа разбивалась на противостоящие и готовые сойтись в Большой Европейской войне военно-политические блоки, Германия и Австро-Венгрия стали восприниматься в качестве потенциальных врагов. В Польше начинает строиться стратегическая железнодорожная сеть, призванная ускорить сосредоточение русских армий на западной границе. В Польше расквартировывается все больше и больше войск, долженствовавших принять на себя тяжесть первых операций. То есть в Польшу вкладывается все больше и больше средств. Ясно, что это укрепление не могло пройти и мимо крепостей. В том числе и мимо Варшавы.

Суть проблемы заключалась в том, нужен ли России выдвинутый на запад стратегический плацдарм или нет. Так или иначе, но франко-русские договоренности предполагали необходимость русского удара по Германии, а значит, ведения наступательных действий с самого начала войны. Тем не менее, «укрепленный район в Польше подвергался самой разнообразной критике. Часть военных специалистов, основываясь на действиях соседей, считала, что он безусловно необходим, а другие – находила не полезным внушать полевым войскам „паническое“ настроение, укрывая их под защитой крепостей. Полемика в военной литературе, на тактических и стратегических играх военных округов, была весьма яростная, но все же одержало верх мнение стоявших за такой широкий плацдарм»[34]. Таким образом, Варшава должна была оставаться крепостью. И не просто крепостью – но крепостным районом современного типа.

Поражение в Маньчжурии и Первая русская революция стали причиной расстройства финансов Российской империи, и после 1906 г. резко уменьшилось финансирование вооруженных сил. В этой обстановке стало не до крепостей. Средства на поддержание крепостных районов в должном состоянии отпускались скудные и явно недостаточные. На повестку дня встал вопрос о существовании крепостей вообще. И здесь вновь сыграли свою роль статьи франко-русского союзного договора – противодействие германскому плану войны, известному как «План Шлиффена». Русские обязывались на первом этапе войны в кратчайшие сроки провести мобилизацию и сосредоточение (стратегические железные дороги в Польше строились на французские займы) и мгновенно броситься в Германию, чтобы не позволить немцам разгромить французскую армию и вывести Францию из войны. Следовательно, приоритет финансирования должен был быть отдан полевым войскам, раз уж Россия принимала на себя обязательство действовать не оборонительно, а ярко наступательно. Опираясь на данные тезисы, военный министр В.А. Сухомлинов в 1910 г. и предложил оставить передовые крепостные районы в «заброшенном» состоянии.

Таким образом, умелое манипулирование союзными договоренностями относительно ведения наступательных действий в сочетании с объективными трудностями денежных вливаний в вооруженные силы привели к тому, что военный министр сумел добиться упразднения передовых крепостей – Варшавы и Ивангорода, запиравших линию Средней Вислы. От упразднения уцелел только Новогеоргиевск. Подъем российской экономики побудил военное ведомство в 1912 г. принять на вооружение новое планирование, основанное на сосредоточении шести армий вдоль государственной границы. Однако это решение было принято под давлением штабов военных округов (прежде всего, Киевского военного округа) и против желания военного министра и его ставленников в Генеральном штабе. Пользуясь тем, что развертывание предполагалось вне Вислы, военный министр все-таки не стал восстанавливать уже к тому времени «заброшенные» крепости.

Объективная оценка есть вещь тяжелая. Современники, исходя из уже известного хода событий Первой мировой войны, единодушно критикуют В.А. Сухомлинова, сменившего курс развития русских крепостей после замены прежнего министра А.Ф. Редигера. Например, комендант Ивангорода вспоминал, что при Сухомлинове «в военном министерстве укрепилась новая идея – уничтожения крепостей. Почти в течение четырех лет оказалось невозможным поднять вопрос о перестройке крепостей, что нанесло непоправимый вред нашей военной готовности»[35]. Оценивая же принимаемые решения издалека, надо отметить, что мнение военного министра относительно крепостных районов Передового театра нельзя воспринимать однозначно. С одной стороны, действительно, упразднение крепостей ослабило русскую оборону на западной границе. С другой стороны, финансирования все равно не хватало, масса денег ушла на восстановление флота, да и план войны был наступательным.

Крепости все равно не могли финансироваться иначе, как по остаточному принципу. Что сказали бы современники, если бы русский Северо-Западный фронт в августе 1914г. не был разбит под Танненбергом, а сумел бы уничтожить германскую 8-ю армию и выбить немцев из Восточной Пруссии, создав тем самым условия для броска на Берлин? Именно так и должны были действовать русские армии в начале войны. А войсками, руководимыми бездарнейшими военачальниками, командовал все-таки не генерал Сухомлинов. Что тогда сказали бы современники, видя, что войскам не хватает технических средств ведения боя, но зато на Висле стоят современные крепости, оставшиеся в глубоком тылу? Кого тогда бы корили за напрасную трату средств на чисто оборонительные сооружения?

Другое дело, что можно было бы просто «забросить» упраздняемые крепостные районы и ограничиться этим. Тем более, что угроза войны так и витала в воздухе. Но нет – в своем стремлении предусмотреть каждую мелочь, упуская из виду самое главное, упразднением не ограничились. Было решено уничтожить уже имевшиеся укрепления, чтобы они не достались противнику, так как по плану 1910 г. линия Средней Вислы сдавалась без боя. Во имя этого форты варшавского крепостного района стали взрывать, одновременно таким мероприятием ликвидируя ставшие ненужными запасы черного пороха, скопившиеся на складах.

Как известно, в начале войны развитие военных действий пошло не по самому оптимистичному сценарию. В Галиции австрийцы были разбиты, но не уничтожены. В Восточной же Пруссии русские вообще были разгромлены, несмотря на общее превосходство в силах. Сказался тот самый фактор, что привел к поражению на Дальнем Востоке в 1904–1905 гг.: отрицательный подбор высшего генералитета. Отразив атаки русских, немцы сами перешли в контрнаступление. При этом, имея меньше живой силы, но обладая преимуществом в маневренности, германское командование перенесло удар на наименее защищенный участок боевых действий – линию Средней Вислы. Русские были вынуждены бросать сюда армии из района Нарева и из Галиции, однако противник был быстрее.

Чтобы устоять, крепости должны были сдержать напор врага. Но Варшава и Ивангород уже четыре года как были упразднены, гарнизоны распущены, более-менее новая артиллерия раскассирована по другим крепостям, а часть фортового пояса вообще взорвана. Начальник инженеров Варшавской крепости 25 сентября сообщал командарму-2 С.М. Шейдеману: «На правом берегу реки Вислы все Варшавские укрепления срыты. В настоящее время возводятся полевые окопы для прикрытия Праги на правом берегу». Между тем эти пункты, контролируя постоянную мостовую переправу через Вислу, являлись ключевыми пунктами в борьбе за Польский выступ. Их занятие австро-германцами означало ведение изнурительной борьбы в Польше, где преимущество получало не численное превосходство, а техническое преимущество. Состояние же польской столицы для выполнения оборонительных функций являлось плачевным: «Укрепления 11-ти фортов первой линии обороны и 6-ти фортов второй линии были взорваны при ликвидации крепости, за исключением оборонительных казарм. В крепостной артиллерии было 28 полевых и 52 тяжелых орудия, при потребности в 500; в 27-м корпусе было две артбригады и мортирный дивизион»[36]. Просчеты в состоянии крепостных районов пришлось восполнять избыточной кровью пехоты, дравшейся в неблагоприятных условиях. Русские Сибирские корпуса сражались в численном меньшинстве (впредь до подхода резервов) и нехватке техники (под Варшавой не хватало ни артиллерийских орудий, ни снарядов для уже имевшихся).

Во время Варшавско-Ивангородской операции не имевшие тяжелых батарей русские войска, отжимаемые неприятелем к Висле, нуждались в искусственных укреплениях. Причина тому – превосходство противника на первом этапе операции во всех отношениях. Главное – в маневренности и движении, что позволяло немцам иметь превосходство и под Ивангородом и под Варшавой до тех пор, пока к оборонявшимся русским соединениям не подоспели перебрасываемые подкрепления, а на левом берегу Вислы не были образованы плацдармы, отвлекшие на себя часть неприятельских сил. Как писал современник, «в этот момент ожесточенной борьбы на р. Висле за переправы особенно чувствовалось уничтожение предмостных фортов у Варшавы и Ивангорода»[37]. Пехоте пришлось принять бой в наскоро сооружаемых полевых укреплениях – под ударами тяжелой германской артиллерии.

Кроме того, была оказана помощь и со стороны соседа – крепости Новогеоргиевск. В период Варшавско-Ивангородской операции гарнизон Новогеоргиевска состоял из бригады перволинейной 2-й пехотной дивизии и второочередной 79-й пехотной дивизий. Артиллерия: 38 рот крепостной артиллерии (1459 орудий и 202 крепостных пулемета), 4 крепостных и 26 саперных рот, 2 речные минные роты, 1 крепостная воздушная рота, 1 авиационный отряд, отдельная бригада пограничной стражи, 6-й Донской казачий полк, отдельный батальон Гвардейского экипажа (360 штыков). Всего – около 25тыс. чел.[38] Часть этих войск приняла участие в сражении под Варшавой. В конечном итоге польская столица была удержана, а в варшавском крепостном районе – сосредоточена русская ударная группировка, перешедшая в контрнаступление и вынудившая немцев отступать на запад, к государственной границе.

Таким образом, справедлив вывод о том, что крепость служила мощнейшим подспорьем обороны, рассчитанным на долгое время, только при условии включения ее в общеармейский фронт. Примером служат французский Верден и русский Осовец. Участники войны, стремящиеся хотя бы частично реабилитировать строительство крепостей, правомерно указывают на то, что при надлежащем командовании и стойком гарнизоне крепость могла успешно обороняться на протяжении довольно длительного срока: «Теперь более чем когда-либо крепости должны быть целыми организациями, богатыми всеми средствами борьбы: хорошим гарнизоном (что всегда забывалось), современной артиллерией (почти что всегда служили складом отживших систем), прекрасными сообщениями (примитивное состояние легких железнодорожных путей) и всеми иными данными, дающими возможность вести активную борьбу в условиях наибольшего использования современных технических достижений»[39].

Однако речь идет вовсе не о значении крепости как самодовлеющей системе, но о ходе боевых действий по всей линии фронта. Изолированная крепость легко блокировалась второстепенными слабыми частями противника с могущественной осадной артиллерией, почти вовсе не останавливая продвижения основных сил вслед за отступающими. Средства, вложенные в создание крепостных районов, получили исключительно низкую отдачу: почти все окруженные крепости Первой мировой войны пали за одну-две недели. Наверняка эти деньги, потраченные на артиллерийские средства поддержки пехоты в бою, принесли бы гораздо более пользы окопавшимся войскам, не говоря уже о том, что артиллерия может быть переброшена на любой угрожаемый участок фронта.

И главное условие, как указывали современники событий, состоит все-таки в том, что артиллерия есть не только средство обороны, но скорее – наступления. А крепость есть вещь исключительно оборонительного свойства, мало пригодившаяся в реальных условиях даже слабым армиям вроде бельгийской. Оценивая итоги и уроки Первой мировой войны, французский автор писал: «В настоящее время не может быть и речи о постройке изолированных крепостей, напоминающих большие сооружения довоенного времени. Речь может идти о центрах сопротивления, эшелонированных по всему обороняемому фронту, имеющих ограниченные размеры, скрытых от наблюдения, снабженных убежищами и наблюдательными пунктами, защищенных искусственными препятствиями. Способных, наконец, служить опорой для маневрирования прикрывающих частей или обозначать непрерывные оборонительные линии, надобность в коих будет указана обстоятельствами»[40]. Следовательно, стало общепризнанным явлением, что место крепостей должны занять укрепленные районы – УРы.

В свое время, предвосхищая события мирового столкновения, М.Д. Скобелев, опираясь на опыт Русско-турецкой войны 1877–1878гг., настаивал на строительстве не изолированных крепостей, а укрепленных плацдармов по типу Плевны. Причем этот плацдарм должен был быть широко оснащен железнодорожной сетью[41]. Строительство УРов, которые при глобализации своих размеров назывались «именными линиями» (линия Мажино, линия Маннергейма, линия Сталина), широко развернулось в 1930-е гг. Старые крепости модернизировались. Но теперь уже не в качестве отдельных очагов сопротивления, а в качестве наиболее укрепленного участка общего оборонительного фронта полевой армии – сердцевины каждого УРа. Укрепленный район должен был с успехом противостоять не только любым артиллерийским калибрам, но и сдерживать наступление подвижных группировок противника, оснащенных новым техническим средством борьбы – танками. Советский инженер, участник обеих мировых войн, подчеркивает, что накануне июля 1914г. «сопротивление крепости рассчитывалось „до конца войны“. В действительности, средняя продолжительность сопротивления крепости в мировую войну была около десяти дней. И только крепости, находившиеся в тесном взаимодействии с полевыми войсками (Верден, Осовец, Летцен, Ивангород), оказали достаточное сопротивление. Все это и привело к замене крепости укрепленными районами»[42].

Следует сказать несколько слов и об австро-германских крепостных районах на восточной границе в августе 1914 г. Невзирая на то, что Германия в течение многих лет готовила Большую Европейскую войну, являясь главным агрессором, тем не менее в войну Центральные державы вступали при не совсем благоприятной обстановке. Во-первых, изначально было ясно, что Германии придется воевать на два фронта. При этом, если на Западном (Французском) фронте немцам приходилось столкнуться с вынашивавшими реванш за 1870 г. французами, то на Восточном (Русском) фронте медленно, но верно разворачивалась громоздкая и одновременно с тем громадная в своей численности военная машина Российской империи.

Зная основные слабости военных машин своих потенциальных противников, немцы неизбежно должны были учитывать все нюансы и случайности, каковые могли возникнуть при ведении высокоманевренных операций, которые должны были, по расчетам Генеральных штабов, решить судьбу войны в кратчайшие сроки. Предстояло сделать тщательный расчет первого периода войны, чтобы, выиграв на одном фронте, по которому будет наноситься главный удар, не проиграть на втором. Иными словами, перенося направление меча против Франции, нельзя было допустить, чтобы в то время, как победоносные немецкие армии ворвутся в Париж, русские сумели бы достичь Берлина.

Кроме того, еще один союзник Германии по Тройственному союзу – Италия – не выражал особого желания поддержать немцев в мировой борьбе. Это – минус дополнительные сотни тысяч штыков, пусть и не совсем высокого качества. Это – нехватка ресурсов в предстоящей борьбе. Это – неизбежное отвлечение какой-то доли австро-венгерских войск на итальянскую границу, чтобы избежать неожиданного подвоха в виде удара в спину. Помимо прочего, это означало, что французы сумеют сосредоточить все свои силы на франко-германской границе, а также то, что господство на Средиземном море, как и в Северном море, будет принадлежать противнику – флоту Великобритании.

Исходя из сложившегося неравенства сил, что было ясно задолго до 19 июля 1914 г., немцы сделали ставку на «молниеносную войну» – блицкриг. Блицкриг предполагал мощнейший удар по Франции максимумом сил и средств через Бельгию в обход Парижа. Уничтожение французской армии и, следовательно, вывод Франции из войны, должно было закончиться в течение первых шести недель со дня объявления общей мобилизации. Затем англичане отбрасывались с континента на моря и за Ла-Манш, а победоносные немецкие армии перевозились на Восток, чтобы сломить мощь русского «парового катка». Во имя свершения победоносного во всех отношениях блицкрига австро-германцы должны были продержаться на Восточном фронте в течение этих самых шести недель. Это была нелегкая задача, если учитывать необходимость создания превосходства в силах и средствах на Западе, при одновременном противостоянии громадной русской численности на Востоке.

Для этого львиная доля вооруженных сил Австро-Венгрии должна была активными действиями сковать русских в Галиции и Южной Польше. Немедленный удар по русским должен был спутать расчеты русских военачальников и связать русских борьбой с австро-венграми. Однако же сами немцы могли выделить для боев на Востоке только относительно слабую армию прикрытия (8-ю армию М. фон Притвица унд Гаффрона). Следовательно, немецкий план большой европейской войны на ее первом этапе (который, по мысли Шлиффена, должен был плавно перетечь в завершающий этап) подразумевал стратегическую оборону на Востоке, вплоть до поражения Франции.

На первом этапе борьбы на Восточном фронте немцы обязывались удерживать за собой Восточную Пруссию, а австрийцы – наступать в русскую Польшу, чтобы, приковав к себе русских, предоставить германцам необходимое время для разгрома Франции. Стратегическая взаимозависимость союзников здесь налицо: австрийцы рискуют разгромом своих армий, но зато успех немцев неизбежно дает выигрыш войны, так как противостоять блоку Центральных держав в одиночку ни Россия, ни тем более Франция не могли. Британская сухопутная мощь в 1914 г. являлась минимальной (не более 100 тыс. чел.), а армии «младших партнеров» (Бельгии и Сербии) не «решали погоды», имея лишь вспомогательное значение.

В свою очередь, согласно франко-русским договоренностям, русские намеревались нанести главный удар по Австро-Венгрии, справедливо полагая австро-венгерскую армию слабее себя. Но одновременно русская сторона должна была предпринять и широкомасштабную наступательную операцию против немцев, чтобы вынудить германское командование «потерять голову» и перебросить на Восток часть сил из Франции еще до окончания гигантской операции на окружение («Больших Канн» в районе Парижа и восточнее его). В своей совокупности, если помнить о численности русских вооруженных сил и надеяться на надлежащее управление действующей армией, такой план должен был принести максимум пользы. С одной стороны, это – создание условий для глубокого вторжения в Венгрию с выводом Двуединой монархии из войны, и с другой – остановку германского наступления на Париж «ударом в затылок» посредством вторжения в Восточную Пруссию и Силезию.

Собиравшиеся воевать на два фронта немцы вполне логично должны были укреплять обе границы – и против Франции, и против России. При этом строительство крепостных районов находилось в тесной связи с оперативно-стратегическим планированием. Намереваясь наступать на Западе через Бельгию, немцы должны были подумать в первую голову о фортификациях южной части Западного фронта – в Эльзасе и Лотарингии. Главным форпостом здесь являлась первоклассная крепость Мец, перехода которой к Германии по итогам франко-прусской войны 1870–1871 гг. особенно добивался фельдмаршал Х. Мольтке-Старший. Укрепив свой южный фланг, немцы могли сосредоточить львиную долю ударной группировки на северном фасе – против Бельгии, чтобы неостановимо броситься на Париж. План Шлиффена строился именно на этом краеугольном камне, и изменение планирования преемником Шлиффена – Х. Мольтке-Младшим, наряду с ошибками в Бельгии и переброской войск на Восток, привело к проигрышу Битвы на Марне, то есть – всей войны.

Известным постулатом является факт, что в современной войне приоритет финансирования отдается полевой армии, в то время как крепости получают средства скорее по остаточному принципу. Впрочем, стремительное развитие германской экономики в начале XX столетия позволило немцам не жалеть средств во имя подготовки агрессии. Германия ассигновала на свои восточные крепости существенные суммы: 1912г.– 26 892 351 марку, 1913г.– 96 295 116, 1914г.– 66 539 978 марок[43]. Причина повышения финансирования – это изменение русского военного планирования с оборонительного на наступательное. Укрепление экономики Российской империи, подъем промышленности и сельского хозяйства, осуществленный правительством П.А. Столыпина, позволили пересмотреть прежнее оборонительное планирование. Новый план мобилизации и развертывания, принятый по настоянию военных округов и утвержденный императором Николаем II 1 мая 1912 г., предполагал сосредоточение основных сил близ линии государственной границы.

Следовательно, финансирование своих крепостей, долженствовавших если не остановить русское вторжение, то максимально облегчить отражение его собственной полевой армии, в Германии должно было усилиться. Форсирование подготовки агрессии означало, что немцы не станут жалеть денег. Русская разведка сообщала: «весьма крупное ассигнование – 97млн рублей – испрашивается на усиление инженерной обороны государства, причем, главным образом, по имеющимся сведениям, предположено усилить крепости восточного фронта, а именно Кенигсберг, Грауденц и Познань. Это, по-видимому, указывает на то, что Германия в настоящее время считает свою восточную границу недостаточно обеспеченной в инженерном отношении». Всего единовременного расхода, по предполагаемому военному законопроекту 1912г., должно было быть 415млн рублей[44]. Перед войной Германия имела 15 больших и 20 малых крепостей. Франция – соответственно 10 и 15 плюс большое число фортов-застав. Россия на западной границе – только 5 и 5. Сравнение очевидно.

Характерно, что, не рассчитывая на успех обороны предполья, немцы готовили несколько линий обороны на Востоке: «В системе обороны Германии с востока восточно-прусский театр являлся передовым и обладал рядом укреплений, предназначавшихся для упорной обороны. В тылу его проходили еще более мощные оборонительные полосы по рекам Висла и Одер. Оборудование немцами восточно-прусского театра войны, и в особенности сильно развитая сеть железных и шоссейных дорог, в сочетании с рядом укрепленных районов, было рассчитано на оборону германских восточных границ малыми силами. Кроме того, немцы много сделали для боевой подготовки людских контингентов Восточной Пруссии, военизируя местное население через военные организации, что неизбежно должно было сказаться и сказалось во время войны»[45]. Именно в районе крепостей строились и мосты через Вислу – Торн, Фордон, Грауденц, Диршау, Кульм.

Германское руководство было осведомлено, что русское планирование предполагает удар, прежде всего, по Восточной Пруссии. Но вот характер борьбы в этой провинции предугадать было трудно. Ведь русские вполне могли как ввязаться в осаду крепостей большими силами, так и ограничиться блокадой их резервными войсками, продолжая наступление вглубь Германии в случае успеха приграничных боев. Перестраховка не помешала бы. Поэтому, укрепленные районы Германии на восточной границе строились в две линии: 1. река Дейме с Кенигсбергом в качестве редюита – река Ангерап с Летценским укрепленным районом на фланге. 2. линия Нижней Вислы с первоклассными крепостями Данциг (Гданьск) и Торн на флангах. Предполье данной линии, на которой следовало измотать наступавшего с востока противника: река Древенц – Дейч-Эйлау – Эльбинг. Вдоль линии Вислы немцы создали две группы крепостей: 1. Данциг – Мариенбург – Диршау, 2. Торн – Фордон – Кульм – Грауденц. Один район приковывает к себе наступающего неприятеля, а другой – служит базой для организации контрудара во фланг: «Таким образом, барьер Вислы – не мертвая стена, рассчитанная лишь на „абсолютное“ сопротивление фугасному снаряду осадной артиллерии, а „операционный базис“, то есть целый район, в котором путем применения долговременной фортификации и железных дорог до возможного предела облегчено маневрирование армий»[46].

На своей восточной границе немцы создали два крепостных района во имя обеспечения маневренности своих армий при борьбе за Восточную Пруссию. Маневрируя между двумя фортификационными линиями, связанными между собой густой сетью железных дорог, что позволяло своевременно перебрасывать резервы и не полагаться исключительно на гужевой транспорт, германская армия прикрытия получала возможность сдерживать русское вторжение восточнее того района, который ни в коем случае нельзя было сдать – Берлина. Действуя с опорой на крепостные районы, 8-я германская армия получала задачу обеспечения исполнения главной цели – «Больших Канн» во Франции, в течение того времени, что потребуется для этого.

Как говорит профессор В.В. Яковлев, в 1914 г. на своей восточной границе Германия располагала:

«1) мощным бастионом Восточной Пруссии, образованным границей, укрепленной Мазурскими озерами и крепостью Кенигсберг – крепостью наполовину сухопутной, наполовину приморской. Этот бастион позволял немцам скоплять значительные силы для активной операции во фланг русским армиям, дебуширующим со Средней Вислы;

2) преграждающей линией реки Висла, образованной крепостями Грауденц, Кульм, Фордон и Торн;

3) крепостью Познань на реке Варта;

4)тыловой линией реки Одера, не имевшей крупного значения и отмеченной второстепенными крепостями Кюстрин, Глогау и Бреславль»[47].

Германские крепости на Нижней Висле, перекрывающие путь из Восточной Пруссии вглубь Германии, представляли собой сильные тет-де-поны: то есть сохраняли для немецких полевых войск плацдармы на правом берегу Вислы, который вполне мог бы перейти под контроль русских. Следовательно, они не позволяли русским сделать Вислу своей надежной оборонительной линией даже в случае форсирования Вислы на отдельных участках. Крепости Торн, Грауденц, Данциг (Гданьск) и Мариенбург вынуждали бы русских либо безоглядно наступать на Берлин, либо тратить время на осаду и/или штурм каждого тет-де-пона. Второй вариант был неприемлем по соображениям франко-русских договоренностей. Первый вариант, как показали события Первой мировой войны, с практически стопроцентной вероятностью оказался бы непосильным для того русского высшего командования, что руководило действующей армией в августе 1914 г.

Наверное, не будет странным, что германцы старались предусмотреть перед войной все. В том числе и степень финансирования, и силу укреплений, и мощь полевых войск. Все тщательно рассчитывалось в Большом генеральном штабе, особенно – во времена графа А. фон Шлиффена. Так, зная, что у русских нет сильной тяжелой полевой артиллерии, способной в краткие сроки взломать немецкую оборону штурмом, немцы сохранили на Востоке и устаревшие укрепления, способные удерживаться, да и то с большим трудом, лишь против 6-дюймовых гаубиц. Русская тяжелая полевая артиллерия начала войны – это один-единственный мортирный дивизион на армию, в то время как германцы имели тяжелый дивизион в каждом корпусе, русские – только в армии, насчитывавшей три-пять корпусов. Такими устаревшими укреплениями являлись Данциг, Глац, Нейссе, Глогау, Кюстрин, Шпандау, Магдебург, Кульм, Грауденц, Мариенбург, Бреславль, Летценские форты.

Видно, что два мортирных дивизиона Северо-Западного фронта (две армии) потратили бы массу времени на организацию штурма каждой такой крепости или форта-заставы. Французы же нуждались в немедленной помощи. А это ведь даже еще без первоклассных крепостей Кенигсберга и Торна. Русское военное ведомство предполагало использовать для блокады немецких крепостиц крепостную тяжелую артиллерию, но на ее доставку требовалось время. Таким образом, русский Северо-Западный фронт должен был обходить германские крепости, не имея объективной возможности для их штурма и времени для их осады. Именно на это и рассчитывал противник, надеясь раздробить русскую ударную группировку на части (обходные фланги, заслоны, резервы, охранение растягивавшихся с каждым шагом по Германии коммуникаций).

Более того. В свое время император Александр III пригрозил молодому тогда кайзеру Вильгельму II набегом больших масс русской конницы в начале военных действий. Этот набег имел целью разрушить германскую инфраструктуру, разбить железнодорожные коммуникации, нарушить графики германского сосредоточения. Как раз во имя выполнения данной задачи русские кавалерийские дивизии в мирное время держались в полном составе и расквартировывались близ западных границ. Германцы стремились нарушить русские планы. Помимо маневрирования по железным дорогам, противник насытил приграничное пространство малыми укреплениями, с началом мобилизации занимаемыми местными призывниками – как правило, ландштурмистами. Участник войны вспоминал, что в Восточной Пруссии «южные и восточные районы имели долговременные заграждения специального характера, зигзагами, с бетонными блокгаузами на углах, фланкируемыми пулеметными гнездами на юг, восток и запад, вдоль колючих заграждений среди лесов. Об этом нашим частям не сообщалось, так же как и об организованном всюду наблюдении жителями, связанными телефонами, снабженными знаками для измерения расстояния действия артиллерии и особыми вышками, видимыми с нашей даже границы. Все это связывало действия всей нашей армии, и не только кавалерии. А наше командование, как оказалось, действовало по сведениям о последних маневрах немцев, сообщенных по дивизиям за месяц до начала войны!»[48].

Южный фас Восточной Пруссии так и не смог принять участия в войне в качестве крепостного района. Находившаяся здесь первоклассная крепость Торн (польская Торунь) в кампании 1914 г. действовала в качестве потенциальной угрозы правому флангу русской ударной группировки, сосредоточивавшейся в районе Варшавы для броска на Берлин. Железнодорожные коммуникации, связанные в Торне в узел, стали средством сосредоточения группы А. фон Макензена перед Лодзинской операцией, окончательно похоронившей русские планы удара по Берлину в 1914 г. Значение крепости Торн, согласно характеристике русского Генерального штаба:

«1. Обеспечивая переправу через Вислу, она тем самым обеспечивает свободу маневрирования на обоих берегах реки войск, опирающихся на эту крепость.

2. Она является сильным опорным пунктом на правом фланге оборонительной линии реки Вислы.

3. Находясь на флаге нашего операционного направления из Варшавского округа к Берлину, она может, при достаточном гарнизоне, явиться сильной угрозой нашим сообщениям.

4. Она представляет оборудованную базу для наступления немцев в Варшавский округ.

5.Особенно же велико значение Торна в связи с крепостью Грауденц и укреплениями у Кульма и Фордона, где Торн обеспечивает правый фланг огромного плацдарма, образующегося между этими укрепленными пунктами. Армия немцев, отошедшая на этот плацдарм и имеющая обеспеченными фланги и сообщения с остальной Германией, может относительно спокойно выждать в этом плацдарме удобного момента для нового перехода в наступление»[49].

Таким образом, отличительной чертой Торнского крепостного района является его предназначение в качестве средства скорее наступательного, нежели оборонительного свойства. Здесь сходились железные дороги из Восточной Пруссии, Силезии и Познани, образуя связность всех восточных районов Германии. Если Восточную Пруссию предполагалось защищать активной обороной, то Торн служил центральным пунктом сосредоточения резервов, как взятых из внутренних гарнизонов Германии, так и перебрасываемых из Франции, в случае русской угрозы Берлину. Накануне войны в России считали, что «если Кенигсбергский район имеет значение преимущественно для обороны, хотя и активной, то район Торн – Грауденц – Фордон, напротив, преследует задачи чисто наступательные. В него входит большая часть железнодорожных линий, ведущих с запада, что облегчает сосредоточение в нем весьма больших сил и запасов. Опираясь на него, удобно наступать по обоим берегам Вислы; отсюда удобно наступать и к Кенигсбергу, по прибытии к Нижней Висле войск, действовавших против Франции»[50].

Центром же обороны против удара с Востока справедливо мыслилась первоклассная крепость Восточной Пруссии – Кенигсберг, расположенная на реке Прегель. Крепость-порт Кенигсберг изначально строилась с поясом долговременных фортов, рассчитанных на противостояние тяжелым артиллерийским калибрам. Он мыслился как укрепленный лагерь, взаимодействующий с полевыми армиями; как база для полевых войск и одновременно как наиболее защищенная точка восточной части Германии. При этом тяжелые батареи Кенигсберга вполне могли оказывать помощь армии прикрытия, сдерживавшей русских на подступах в Восточную Пруссию. Русские 3-дм полевые батареи не могли на равных состязаться с противником, имевшим возможность безнаказанно расстреливать наступавших русских. Немецкая артиллерия стреляла на большее расстояние и крупными калибрами, не позволяя русской пехоте атаковать себя, вследствие расположения в сильно укрепленных фортах.

Во имя оказания артиллерийской поддержки полевым войскам передовые укрепления крепости Кенигсберг были вынесены на значительное расстояние от цитадели, дабы получить шанс на простреливание того узкого промежутка между крепостью и первым озером Мазурской озерной цепи (около 40 верст), в котором только и могла наступать русская Неманская армия. Эти укрепления располагались на линии реки Дейме (35км к востоку от крепости); Мазурские укрепления в 1914г. тянулись на 110км от Ангербурга до Ортельсбурга. В итоге от реки Прегель до линии озер оставалось лишь 45-километровая неукрепленная полоса, где и должна была действовать германская полевая армия, оказывавшая сопротивление русской Неманской армии. Полевые армейские позиции за рекой Ангерап, вкупе с крепостными полевыми сооружениями за рекой Дейме, совместными усилиями должны были отразить русское наступление: «Мощь Кенигсбергской крепостной позиции составляли не укрепления, а многочисленная тяжелая артиллерия, которая стояла за рекой Дейме и быстро приводила к молчанию легкую русскую артиллерию, как только последняя открывала огонь»[51].

Вместе с выдвинутыми вперед укреплениями Пиллау и линией реки Дейме Кенигсберг составлял редюит для полевой армии с выходом в море. Обвод линии фортов Кенигсберга – 40 км. Вооружение Кенигсберга – 300 орудий, в том числе четверть – нового типа. Аналогичным крепостным районом на Западном фронте являлся Мец. Задачи крепости Кенигсберг перед войной:

«1) облегчать фланговое наступление германской армии, находящейся в Восточной Пруссии, на случай наступления русской армии в направлении на Берлин;

2) замыкать железную дорогу, идущую из Инстербурга на Диршау;

3)имея в виду огромные склады, хлебопекарни (около 140тыс. рационов в сутки, что на 80тыс. превышает нормальную потребность гарнизона)– служить операционным исходным пунктом»[52].

Фортовый пояс Кенигсберга состоял из 12 фортов и имел в окружности 43 версты, связанные между собой специальным кольцевым шоссе. Артиллерия Кенигсберга: 111 – 9-см орудий, 72–10-см орудия, 120 – 12-см орудий, 48–15-скорострельных пушек, 48–15-см коротких орудий, 152 – 15-см тяжелые гаубицы образца 1902г., 24–21-см бронзовые мортиры, 108 фланкирующих орудий. Гарнизон крепости состоял из местного ландштурма, бойцы которого в мирное время призывались на ежегодные военные сборы, отрабатывая взаимодействие частей и подразделений при обороне крепостного района. Мощь крепостной обороны, при силе самой крепости, позволяла обороняться малыми силами против превосходящего противника: «крепость имела крупное оперативное значение в системе обороны Восточной Пруссии, занимая фланговое положение относительно Мазурских озер. Удерживая Кенигсберг, немцы вынуждали русских назначать для сухопутной блокады большое количество войск, а сами при этом могли сообщаться с крепостью морским путем. Блокада же с моря при безусловном превосходстве в Балтике германского флота для русских была непосильной. Ввиду этого, если русские хотели успешно вести операции в Восточной Пруссии, было необходимо так или иначе (блокадой или штурмом) овладеть этой крепостью, чтобы без помехи со стороны ее гарнизона, а также без опасения возможных – немецких морских десантов в тыл вести последующие сухопутные операции западнее Мазурских озер»[53].

Исход первых операций вполне мог обернуться для немцев не совсем благоприятно. Исходя из этого, германское командование предполагало, что Кенигсберг сможет выдержать длительную осаду, пользуясь неоспоримым превосходством немцев в водах Балтийского моря. Для усиления обороноспособности крепости широко использовались особенности местности. В районе Кенигсберга, как отмечает русский офицер-кавалерист, участник Восточно-Прусской наступательной операции, для прикрытия крепостного района с юго-запада, немцы специально сохранили большую заболоченную пущу[54]. Точно так же, например, подступы к русской крепости Ивангород с запада могли быть затоплены искусственным наводнением.

Также, при обороне Восточной Пруссии немцы намеревались в полной мере использовать железнодорожный фактор для перегруппировок и маневрирования резервами внутри обороняемой провинции. Если же помнить о разнице в ширине русской и европейской колеи, то очевидно, что впредь до захвата трофейных паровозов и вагонов, либо до перешивки германской железнодорожной колеи на русский размер, русское командование могло рассчитывать лишь на кавалерию и гужевой транспорт. Во имя транспортного и, значит, маневренного превосходства, вдоль побережья Балтийского моря была проведена вторая железнодорожная ветка, ведшая из-за Вислы из глубины Германии (прямо от Берлина) до наиболее мощного крепостного района Восточной Пруссии – крепости-порта Кенигсберг. Следовательно, даже продвигаясь вглубь Восточной Пруссии, во имя обеспечения своих еще не налаженных коммуникаций, русские должны были бы держать против Кенигсберга сильный отряд для блокады, дабы избежать вероятного удара по своим тылам[55].

Другим противником Российской империи на западной границе являлась Двуединая монархия. В Австро-Венгрии к началу войны имелось более 40 крепостей и укреплений, но большая их часть находилась на консервации, и только 17 имели комендатуры, на базе которых могли быть развернуты гарнизонные войска. Это объяснялось как финансовым состоянием страны, так и внешнеполитической ориентацией, позволившей отказаться от части крепостных районов. После заключения ряда договоров австро-германского союза крепости на северной границе с Германией были упразднены, а вооружение – отправлено в Галицию и Боснию-Герцеговину. Так как страны-противники на будущую войну в основном уже определились, то австрийцы, в первую очередь, старались укреплять те крепости, что располагались на границе с Россией и Сербией.

Главными австрийскими крепостями на восточной границе являлись Краков на Висле, Перемышль на Сане, Залещики и Сучава на Днестре. В крепостях любого государства на вооружении всегда состоят устаревшие артиллерийские системы, которые уже не требуются в полевых армиях, но вполне могут пригодиться для ведения крепостной борьбы. В Австро-Венгрии, как и в России, в крепостях находилось много орудий устаревших артиллерийских систем. Это, например, 9-см пушка образца 1875г., 18-см гаубица, 15-см осадная мортира образца 1880 г.

Главным опорным пунктом Австро-Венгрии на Восточном фронте являлась крепость Перемышль. В начале войны здесь расположилась Ставка австрийского Верховного командования. В свою очередь, столица австрийской Галиции – Львов – как крепость была заброшена, его укрепления были разоружены и обветшали: «отказ австро-венгерского генерального штаба от устройства вокруг Львова крепости объясняется тем, что все трудности и расходы, связанные с этим, не окупались его стратегическим значением»[56]. С началом мобилизации комендант Львова генерал-майор Ф. Гостина пытался сделать хоть что-нибудь, но времени оставалось слишком мало. Не успела 19 июля начаться война, как всего через месяц в столицу Галиции вошли русские войска. Потерпев поражение восточнее Львова, в сражении на Двух Липах, части 3-й австрийской армии Р. фон Брудермана очистили город, не имея сил защищать его.

Северный фас австрийского фронта, находившийся на стыке с немцами и располагавшийся напротив русского левобережного плацдарма на Висле, укреплял Краковский крепостной район. Древняя столица Польши, после Наполеоновских войн перешедшая к Австрии, кроме того, являлась и железнодорожным узлом. Краков позволял маневрировать силами и средствами на левом берегу Вислы в случае, если бы русские перенесли свое развертывание в Польский выступ, как то задолго до 1914г. предлагалось Д.А. Милютиным и Н.А. Обручевым, а затем развивалось М.В. Алексеевым: «Важнейшим стратегическим пунктом Западной Галиции являлся Краков. Он лежал на кратчайших путях, ведущих из России в Вену. В 50км к западу от него, через пограничную станцию Гранипа, проходила Варшаво-Венская железная дорога, Через самый же Краков проходила главная магистраль, связывавшая Галицию с Австрией. В районе Кракова оба берега Вислы принадлежали Австро-Венгрии, почему, владея Краковом, австрийцы получали, возможность свободы маневра на обоих берегах Вислы. Все это заставило австро-венгерский генеральный штаб сделать из Кракова сильную крепость»[57].

В Кракове сходились все точки обороны и наступления на наиболее удобном для полевых действий равнинном театре. Ведь в этом случае не пришлось бы преодолевать Карпаты, расходуя людей и боеприпасы в малоперспективных горных боях. Русские генштабисты отмечали, что Краков «обеспечивает австрийцам беспрепятственное маневрирование на обоих берегах Вислы, господствует над всеми кратчайшими операционными путями русской армии к Вене в обход Карпат, а в случае наступления австрийцев в наш Передовой театр по западному берегу Вислы будет им служить опорным пунктом»[58].

Разумеется, что Перемышль и Краков не являлись изолированными крепостными районами, а, подобно германским укрепленным районам, логически дополняли друг друга. Совокупное значение Кракова и укрепленной линии реки Сан заключалось в том, что «между ними, под защитой Вислы и Сана, может быть сосредоточена вся австро-венгерская армия, которая найдет в названных укрепленных пунктах района готовые, хорошо защищенные выходы через эти водные преграды. А в обильных дорогах, подходящих к району Краков – Перемышль, с юга и запада и отходящих от него на север и восток, весьма благоприятные условия для быстрого сосредоточения и движения вперед в пределы Привислинского края или Волынской губернии»[59]. То есть австрийцы укрепили свои водные рубежи – Вислу и Сан. Тем самым они создали мощные препятствия для наступавших на запад русских армий.

И действительно, русские войска сумели преодолеть линию Сана, осадив Перемышль и завязав борьбу за Карпаты. Но овладеть Краковом русский Юго-Западный фронт так и не смог. Наиболее реальный шанс для этого в ноябре 1914г. имела 3-я армия Р.Д. Радко-Дмитриева, едва не вырвавшая победу в Краковско-Ченстоховской операции. Успехи войска Радко представлялись несомненными. Верховный главнокомандующий (Главковерх) великий князь Николай Николаевич 20 декабря телеграфировал императору, что за последние две недели 3-я армия взяла 311 офицеров и 22 269 солдат, 7 орудий и 45 пулеметов[60]. Комендант крепости Брест-Литовск В.А. Лайминг уже был назначен командующим осадным корпусом для предстоящего штурма Кракова. В Ставке Верховного командования его характеризовали как «важный административный центр, 150 тыс. жителей, гнездо ненависти к России». Но противник бросился на Лодзь, а в русских армиях уже не хватало снарядов. Главнокомандующий австро-венгерскими вооруженными силами Ф. Конрад фон Гётцендорф сумел создать ударную группировку, одержавшую успех в сражении у Лиманова – Лапанува, а отход Северо-Западного фронта после Лодзинской операции вынудил к отступлению и армии Юго-Западного фронта.

Действительно, в связи с обозначившимся успехом 3-й армии на краковском направлении, 24 октября начальник штаба Юго-Западного фронта М.В. Алексеев сообщал в Ставку, что осада Кракова уже не за горами, а значит надо составить вторую блокадную армию по примеру Перемышля, в это время осажденного 11-й армией А.Н. Селиванова. Алексеев отметил, что «в Кракове придется иметь дело преимущественно с германским управлением и войсками, и, конечно, характер действий гарнизона не будет столь пассивным, как под Перемышлем». В распоряжении штаба фронта подходящих начальников нет, но главнокомандующий фронтом (главкоюз) Н.И. Иванов считает, что в начальники артиллерии нужен комендант Кронштадтской крепости А.А. Маниковский, а в начальники инженеров – комендант Ивангорода А.В. фон Шварц[61].

Получить генерала Маниковского для второй осадной армии не удалось, и 31 октября Ставка телеграфировала в штаб Юго-Западного фронта, что «Верховный главнокомандующий избрал генерала Лайминга [комендант крепости Брест-Литовск] для командования войсками, назначенными для атаки крепости Краков, с возложением должности начальника штаба на генерала Елчанинова, инспектора артиллерии на генерала Руктешеля, инспектора инженеров на генерала Шварца». Для осады Кракова был предназначен дивизион Кронштадтского мортирного полка: 6 – 11-дм мортир, 4 – 120-мм пушки и тяжелые батареи крепостей Северо-Западного фронта. От штаба фронта для обсуждения вопросов подготовки к осаде Алексеев командировал капитана А.Х. Базаревского.

Осадный парк для борьбы за Краков русские перевозили в Ивангород, где должен был сначала располагаться осадный штаб – ковенская осадная артиллерийская бригада с прожекторами, саперные роты, авиационный отряд. В начале ноября в Брест-Литовске произошло совещание о подготовке осады Кракова под председательством В.А. Лайминга. Представитель Ставки, получивший назначение в штаб Осадного отряда – А.А. Свечин, поддержанный Базаревским, заявил, что в составе отряда будет не более пяти второочередных дивизий, в то время как ивангородский комендант А.В. фон Шварц настаивал на привлечении двух армейских корпусов. После прений, понимая, что двух корпусов взять просто неоткуда, генерал Лайминг поддержал младших, и сошлись на 1 перволинейной дивизии, 4 второочередных дивизиях, 4 бригадах ополчения, 2 кавалерийских дивизиях, 2,5 сотнях пограничной стражи из Ивангорода, 2 казачьих сотнях из Бреста. Главковерх предполагал дать следующую артиллерию: тяжелую бригаду из Ковно и по дивизиону тяжелой артиллерии из Кронштадта, Гродно, Осовца и Новогеоргиевска. А именно: 8 – 42-лин. пушек из Осовца, 4 – 120-мм пушки из Кронштадта, 12 – 6-дм гаубиц из Ковно, 24 – 6-дм пушки из Осовца, 24 – 6-дм пушки из Гродно, 12 – 6-дм пушек из Ковно, 8–6-дм дальнобойных пушек системы Канэ из Кронштадта, 6 – 11-дм мортир из Кронштадта и 50 пулеметов. Вспомогательные подразделения – усть-двинская, ковенская и осовецкая саперные роты, две саперные роты из Иркутского военного округа и два саперных батальона с Юго-Западного фронта.

Составленный совещанием «План овладения крепостью Краков» предполагал блокаду города и крепости лишь на северном берегу Вислы, в то время как на южном (предместье Подгурже, соединенное с городом двумя железнодорожными и двумя городскими мостами) следовало вести лишь наблюдение вследствие нехватки войск осадного отряда: «Составляя план овладения крепостью, надо иметь в виду и рассчитывать на строгую экономию сил». Отмечалось, что первая линия фортов вынесена на 7–8 верст от центра, общий обвод крепости северной части – 45 верст: «Крепость Краков преграждает главные пути нашего наступления в обход Карпат с запада, господствует над прочими путями в этом направлении, защищает переправу на р. Висле и прикрывает левый фланг оборонительной линии австрийцев на р. Висле».

В связи с поражением 3-й армии в лиманов-лапанувском сражении и отступлении за линию реки Дунаец, предполагавшаяся задача блокады Кракова временно снималась с повестки дня. Однако русские еще рассчитывали на успех Карпатской операции, и потому 18 марта 1915г. В.А. Лайминг в рапорте главкоюзу Н.И. Иванову запрашивал: «Могу ли я при разработке плана овладения крепостью Краковом принимать в расчет все осадные артиллерийские и инженерные средства, которые были собраны под Перемышлем и в настоящее время освободились?». Спустя две недели начальник штаба фронта В.М. Драгомиров ответил, что можно рассчитывать на брест-литовскую и кронштадтскую осадные артиллерийские бригады – «конечно, если обстановка, которая сложится ко времени необходимости приступить к овладению крепостью, не изменит существующих предположений»[62]. Горлицкий прорыв окончательно похоронил эти надежды.

В заключение следует сказать, что совместное австро-германское планирование не только позволило упразднить крепости на австро-германской государственной границе. Немцы и австрийцы образовали на стыке своих фронтов взаимозависимые и тем самым подкрепляющие друг друга крепостные районы. Это позволяло формировать совместные группировки, защищаемые укрепленными позициями. Со стороны немцев таким укреплением, хотя и устаревшего типа, был Бреславль, который своей угрозой обеспечивал помощь австро-венгерскому Кракову. Ф. Бернгарди писал о стратегическом значении крепости Бреславль, что он «господствует над важнейшей переправой через Одер, и, будучи обращен в крепость, не только обеспечивает связь германских и австрийских войск, но и фланкирует всякое наступление русских на Берлин. Поэтому Бреславль, при достаточном гарнизоне, оттянет на себя значительные силы противника с важнейшего северного театра. Бреславль не только облегчит переход в наступление из провинций Пруссии и Бранденбург, но явится, вместе с Краковом, важным оперативным опорным пунктом для австрийского наступления»[63].