Секундная стрелка именных часов Владимира Столбова деловито обегала циферблат. Время не остановилось. Часы уже показывали семнадцать. Можно было что угодно думать о случившемся, но дело требовалось делать. Профессор не просил Елену остаться. Она осталась сама. Включила горячую воду и начала мыть посуду. Управлялась Елена с тарелками быстро, хотя и не любила этим заниматься. Руки у нее были сильные. В деревне приходилось работать и в поле, и дома.

Было заметно, что Петр Иванович чувствует облегчение оттого, что жилье покинули чужие люди и что его больше не разглядывают. Он даже пытался помогать Елене, но только мешал. Пошел в кладовую за пастой для чистки кастрюль, но забыл, зачем пошел, и, вернувшись, принялся расставлять на полке посуду, мешая грязную с чистой.

Он уже овладел своим обычным тоном и сказал Елене, что Аркадий Васильевич, наверно, ждет ее. У молодых какие заботы? На воздух, в парк.

Лаврова взглянула на Петра Ивановича с выражением, означавшим, что ее мужу не до парка после того, как следователь вычитал о нем в дневнике Владимира что-то, по всей видимости дурное, и обещал вызвать на допрос.

Профессор сделал вид, что не понял значения взгляда.

Честно говоря, у Елены уже созрела мысль спросить Петра Ивановича о том, не успел ли он перелистать дневник до прихода следователя. Если она теперь не спросит об этом, то другой возможности потом не представится.

И она спросила.

Петр Иванович встретил ее слова как человек, державший чувства на привязи. Он так ласково убеждал Елену Николаевну в том, что Володя не мог написать о своем лучшем друге ничего предосудительного, что вполне избежал ответа на вопрос, просматривал ли дневник сына или нет. Уверяя, что Володя питал к Аркадию Васильевичу самые искренние чувства, профессор отлично знал, что Аркадий нужен был его сыну для расхожих поручений; что Владимир ни во что не ставил своего «лучшего» друга, держался с ним высокомерно и помыкал им, как хотел, и что в самом деле он мог написать об Аркадии в дневнике любую гадость.

Профессор отыскал наконец для себя занятие: в комнате Владимира стал приводить в порядок бумаги, содержание которых вызвало у Аркадия столь неприличное любопытство. Вспомнив об этом, Елена покраснела. Муж вел себя так, словно его подозревали в том, что он засунул Владимира в петлю. Если такая мысль и не пришла следователю, то лишь потому, что Владимир никому не доверил это важное дело.

Дружба Аркадия с Владимиром началась на целине. Столбов-младший был командиром отряда, а Лаврова сделал своей правой рукой. Заработать в то лето Лавровым нужно было много. Собирались купить кооперативную квартиру и работали, как никогда в жизни. А в городе Аркадий снова понадобился Столбову. Вдвоем они занялись репетиторством.

Отказаться от этой халтуры Аркадий тогда не мог. Жена бывшего владельца их кооперативной квартиры согласилась дать им рассрочку и приняла на половину суммы расписку, но как только переехала в Ярославль, сразу прислала письмо, требуя долг.

Аркадий взял часы в вечерней школе, а Елена все свое свободное время отдавала хоздоговорной теме. Ей как ответственному исполнителю платили за это дополнительно к окладу сто двадцать рублей. Елена целый год, по существу, не занималась математикой, составляла примитивные программы для завода.

И все-таки средств расплатиться за кооператив недоставало. И тогда Аркадий влез в репетиторство.

Если теперь она станет выспрашивать Аркадия о том, не втянул ли его Столбов-младший во что-нибудь сомнительное, Аркадий решит, что она радуется тому, что оказалась права, предостерегая его от дружбы с Владимиром.

Когда Елена чистила плиту, профессор пришел на кухню.

— Как вы думаете, Елена Николаевна, не было ли у Володи неприятностей?

Петр Иванович не хуже Лавровой знал, что неприятности у сына были. Владимиру не дали самостоятельного курса. Ректор высказал сожаление, что у молодого человека совсем немного времени для разработки ответственного цикла, он перегружен репетиторством. Именно из-за этого Владимир сразу после защиты решил отбыть в Рязань, где, если верить Аркадию, его ждало в строительном управлении место с перспективой на выдвижение.

— Неприятности? Какие же? — сказала Елена. — Он всегда был весел.

— Да, да. Он всегда был весел… Даже излишне… А может, Аркадий Васильевич знает?

«Что он этим хочет сказать?»

— Надо спросить у Аркадия Васильевича, — ответила она, усиленно протирая пастой эмаль плиты.

Профессор не уходил из кухни.

— Вам не кажется, Елена Николаевна, что зал на моих лекциях теперь будет переполнен?

— Почему же? — Елена посмотрела на профессора не без удивления.

— Все захотят взглянуть на меня. Отец, у которого сын… Я вам не кажусь странным?

Нет, он ей не казался странным. Он становился самим собой.

Покончив с кухней, Лаврова вместе с Петром Ивановичем за чистым кухонным столом, покрытым свежей скатертью, составила телеграмму жене и дочери Столбова и собралась идти на почту.

В коридоре зазвонил телефон. Предвидя расспросы, Столбов не хотел подходить, морщась при каждом новом треске аппарата. Трубку все-таки пришлось взять.

И вдруг Елена поняла: говорит ректор.

— Да, это правда, Григорий Петрович… Если бы я сам знал, почему… Что, что? Он так говорит? Аркадий Васильевич?.. Но я о ней никогда не слышал… Не отвечала взаимностью? Невозможно поверить. Разве можно из-за этого? Володя никогда о ней не упоминал… Артистка?.. Но почему же Аркадий Васильевич мне ничего… Даже сегодня. Он же был у меня, когда милиция… Да, возможно… Я действительно не руковожу собой. Он, быть может, прав. Слишком ужасно. Все кажется, что кошмар кончится и все будет по-прежнему. Володя будет дома.

Елена поняла: Аркадий знал все. Это и было видно. Недаром старик тоже был уверен, что Аркадий что-то знает. Так вот оно что! Очередная юбка. И последняя. Это похоже на Владимира. Любопытно, хороша ли она собой? Если дурна, это даже интереснее, доказывает, что не в привлекательности дело. Все видные мужчины, каких Елена знала, почему-то женаты на некрасивых, даже совсем на дурнушках. За этот глупый случай женщины на факультете задним числом простят Столбову всю его заносчивость.

С танцплощадки доносилась музыка, на улице она была слышнее. В парк густо втекали парочки. Спешили жить. Слишком короток срок, чтобы раздумывать над проблемами.

У газетной витрины Лаврову остановил дворник, чистенький старичок. Елена при встречах здоровалась с ним, но имени-отчества не знала.

— Говорят, сынок профессора руки на себя наложил?

Дворник произнес «наложил» с ударением посередине, и от этого слово прозвучало непривычно и значительно.

Елена кивнула.

— Из-за чего же, не слыхать?

— Не имею представления.

— Чего ему не хватало? Только живи и толстей. У меня вон сосед в большую растрату залез, а не сделал этого, захотел живым ответить. Может, по хмельному делу? Запашка от него не почувствовали?

— Извините, я тороплюсь.

— До свиданьица, Елена Николаевна.

«Сосед залез в растрату… А может, и Владимир во что-нибудь залез? А с ним и Аркадий?»

— Леля, тебя можно?

Положительно, это был час встреч.

Ее остановила Людмила Крупкина.

— Ты была там?

— Была.

— Я не поверила мужу.

«Наверное, муж сказал ей: «Допрыгался твой дружок».

— К сожалению, это правда, — сказала Елена.

— Он висел?

Елена кивнула.

— Зачем же он?.. — Губы Людочки задрожали. — Говорят… Аркадий Васильевич говорит, что это из-за одной… Ты не видела их вместе?

Елена сказала, что видела, как он шел по улице с одной девчонкой.

— Пестрая такая? Модная? Это не любовь, а баловство. И вообще, Аркадий Васильевич не знает. Из-за такого он не станет… Ты извини, напрасно Аркадий Васильевич… Это неправда.

— Лично я не имею привычки…

— Да, да, я знаю. До свиданья, — сказала Людмила, сдерживая прыгающие губы.

— До свиданья.

Мать Елены сказала как-то: «Аркадий у тебя на все горшки уполовник. Нехорошо это для мужчины». Елена тогда поторопилась обидеться на мать.

На почте обошлось без привычной очереди. Женщина за стеклянным барьером равнодушно посчитала слова телеграммы.

— Восемьдесят пять копеек.

Лаврова расплатилась.

Муж разносит вести, она разносит телеграммы. Оба нашли занятие.

Когда Елена входила в подъезд, ее из раскрытого окна окликнула Любарская и попросила зайти.

У Любарской в комнате сидел Андрей Мартынович Крупкин.

Удивительно, как быстро распространяются слухи.

Любарская аккомпанировала рассказу Елены восклицаниями: «Ужасно!.. Бедный!.. Сердце кровью обливается!»

Андрей Мартынович сказал, что он как профгрупорг решил выяснить, не нужно ли Петру Ивановичу практической помощи по случаю безвременной, так сказать… По выражению тревожного ожидания было видно, что он как можно скорее должен убедиться, окончательно ли мертв его мучитель или нет.

«Окончательно, окончательно», — слышалось ему в словах Любарской.

Лаврова перехватила взгляд Любарской, которым та окинула фигуру Крупкина.

«Молодой, а брюхо как у шестидесятилетнего», — говорил этот взгляд.

Изящно нагнувшись, так, чтобы Андрей Мартынович оценил ее хорошо сохранившуюся фигуру, хозяйка погладила сибирского кота.

Этого тюфяка Любарской бы в руки. Мария Михайловна живо сбила бы с него жир. В институте, не стесняясь, говорили о связи Владимира с женою Крупкина и даже утверждали, что Людмила собирается уезжать со Столбовым-младшим в Рязань. Андрей Мартынович был вдовцом при живой жене, и Любарская мечтала устроить его горемычную жизнь согласно собственным планам.

Но Крупкин уже полгода делал вид, что не замечает ее усилий. Не замечал он их и теперь, хотя хозяйка уже поставила перед гостями бутылку выдержанного вина, привезенного летом из Симферополя.

Андрей Мартынович отказался от угощения. Он был пьян без вина. Обещал заглянуть в другой раз. Хозяйка не была обескуражена. Она любезно проводила его до двери.

Вернувшись в уютное мягкое кресло, она подняла на Лаврову приветливый взгляд.

— Я слышала, что прибегала Людочка?

Елена кивнула.

— И ты ей все сказала?

— Пришлось.

— Бедненькая… Как мне ее жаль!

Вместо того чтобы заниматься делом, Елена сегодня в роли информатора у Крупкиных и Любарской.

Сухо распрощавшись с Марией Михайловной, Лаврова с наслаждением закрыла за собою дверь ее вылизанной квартиры.

Аркадия дома не было. Она определила это еще на лестничной площадке. За дверью надрывался телефон.

Войдя, стала медленно переодеваться, не обращая внимания на звонки. Но они не прекращались. Кто-то понял, что Аркадия нет дома, и требовал, чтобы к телефону подошла она.

— Я слушаю.

— Здравствуйте, Елена Николаевна, — звонила старшая лаборантка Степашкина. — Мне Аркадия Васильевича.

— Его нет дома.

— Не знаете, когда он будет?

— Не знаю.

— Извините, я позвоню позже.

Степашкина была персоной, от которой Елена старалась держаться подальше. Работоспособная, энергичная, исполнительная, она лезла в каждую дырку. Ей до всего было дело. Она знала, кто из факультетских женщин и на какой базе достал французские сапожки, кто из доцентов на Восьмое марта какую лаборантку провожал после вечеринки. Она была груба и несдержанна. Ее чувства лежали на поверхности, готовые излиться на собеседника в виде обожания или ненависти. При всем при том она была отнюдь не глупа. Даже более. Она понимала то, что печатала.

Лаврова ближе узнала Степашкину прошлой зимой, когда старшая лаборантка заболела и Елену от профкома послали в больницу навестить ее.

Елена принесла пакет с фруктами. Степашкина расплакалась.

— Думала, никто не придет. Ко всем идут…

— А муж?

— Ах, если бы вы знали… Прошлый раз, когда я лежала в больнице, он с товарищами невесть что из квартиры сделал. Хоть красный фонарь вешай. Девки, пьянки.

Она лежала на постели худая, жалкая, в заношенном больничном белье. Странно выпирали ключицы. Не от худобы, а от какой-то аномалии.

Поймав взгляд Елены, сказала, потрогав кости:

— С детства. Была маленькая, велосипед по мне проехал. Кости разошлись.

Стала рассказывать о своем детстве.

Мать умерла, отец был на фронте. Ее определили в детдом, в группу истощенных, дополнительно кормили, давали кусочек хлеба, намазанный пленкой масла, и две конфеты.

После войны отец нашел ее, но лучше бы не находил. Он был выпивоха. Дома от него нужно было от пьяного прятаться. Убегала с мачехой зимой к соседям, Когда повзрослела, каждое лето работала в колхозе. Грузила зерно вместе с ребятами, на покос ходила, сено для коровы зарабатывала. Мачеха за десять лет дочерью ни разу не назвала. Только слышно: «Черт страшная, черепуха обливная».

Степашкина и в самом деле была на редкость некрасива. Кожа пористая, нос вешалкой.

В больнице Елена прониклась к ней сочувствием. Между ними установились хорошие отношения, не дружба — для дружбы нужно время, а то, что называют быть на короткой ноге.

Однажды Елена в отсутствие Степашкиной села за ее машинку. Нужно было напечатать срочную статью в институтские «Записки». Неожиданно вернулась Степашкина и так раскричалась, что Елена была готова провалиться сквозь землю от стыда:

— Барыня села! А машинку кто будет потом по мастерам таскать?

Чего только не говорила!

— Счастливчики, сливки со всего снимаете!

Говорила, что ее Аркадий блатной, что он отнял у человека квартиру, что сама она лезет с суконным рылом в доценты.

— Мало там бездельников-мужиков, недоставало баб!

На следующий день Степашкина разговаривала с Еленой как ни в чем не бывало, но Елена уже боялась ее как огня.

Степашкину можно было понять. Она и Елена росли в одинаковых условиях. Степашкина — без матери, Елена — без отца, одинаково бедствовали, но одна из них стала кандидатом, а другая была только лаборанткой, хотя способностями ее природа не обделила.

Улыбнись ей счастье, и они, возможно, поменялись бы ролями. Степашкина думала бы о докторской, а Елена печатала бы через два интервала на машинке чужие статьи.

Повезло Елене, и она в этом не виновата.

Продолжать работу, начатую днем, Лаврова уже не могла. Села за расчеты по хоздоговору и просидела за ними часа два.

В десять снова позвонила Степашкина.

— Его пока нет, — сказала Елена.

— Поздненько он у вас гуляет. Вы не боитесь?

— Не боюсь.

— Елена Николаевна, извините… Ему не сказали прийти в милицию?

— А почему его должны были вызвать?

— Ну как же! Он был в квартире Петра Ивановича.

— Я тоже была в квартире.

— Но он друг Владимира. Говорят, что так всегда бывает. Друзей и знакомых всегда вызывают.

— Возможно. Что ему передать?

— Не затрудняйтесь. Я ведь просто так.

После разговора со Степашкиной Елена не могла работать и над задачей по хоздоговору.

Задумчиво провела пальцем по поверхности книжного шкафа. За пальцем протянулась еле видимая дорожка. Сердце в четырех стенах тоже покрывается налетом и тускнеет, как полировка. Муж завязывает связи, «вращается в кругах». Она одна со своими задачками. Если бы не густовцы, не с кем было бы сказать слово. Они отходили друг от друга, как льдинки в полую воду.

В туманном деревенском детстве ребята и девчонки жгли керосиновые тряпки и пускали на льдинах вниз по течению, а порой и легкомысленно катались на льдинах. Елена тоже пробовала. Нужно только широко расставить ноги и упираться багром в мелкое дно, чтобы не отойти далеко от берега. А их с Аркадием льдинки расходились друг от друга все дальше и дальше.

Из парка, будто из другой жизни, доносились танцевальные ритмы.